Преступность мигрантов в регионе в контексте обновлённой миграционной политики (по материалам монографии Е.С. Кетенчиевой и А.В. Никуленко)

Реформирование миграционной политики Российской Федерации, пришедшееся на 2024–2025 годы, привело к существенному ужесточению режима пребывания иностранных граждан. Были сокращены сроки безвизового въезда, введены новые механизмы высылки, усилен контроль за миграционными потоками. Эти изменения отражаются на структуре и динамике миграционной преступности, а также на задачах правоохранительных органов, вынужденных сочетать обеспечение национальной безопасности с соблюдением прав человека и экономической целесообразности.

Современные исследования миграционной преступности все чаще опираются на региональные особенности. Как подчёркивает М.В. Ульянов, статистическая оценка вклада иностранных граждан в преступность без учёта географии миграционных потоков и территориальной специфики даёт лишь общие тенденции и не позволяет адекватно оценить реальную степень общественной опасности данной категории преступников [1]. Неравномерность распределения мигрантов по территориям, различия в социально-экономических условиях и криминогенной обстановке регионов требуют не только не только федеральных, но и локальных оценок, а также адаптации мер противодействия к специфике конкретных территорий.

В связи с этим монография Е.С. Кетенчие-вой и А.В. Никуленко «Преступность мигрантов в Санкт-Петербурге и Ленинградской области» (СПб.: СПбУ МВД России, 2025) [2] приобретает особую актуальность. Она представляет собой обобщение многолетних эмпирических исследований авторов, посвящённых преступности ми- грантов, в том числе в сфере незаконного оборота наркотиков, влиянию макрофакторов (экономические кризисы, пандемия COVID-19) и региональным различиям в криминогенной обстановке. Монография интегрирует результаты кандидатской диссертации Е.С. Кетенчиевой (2023) и ряд авторских публикаций 2018–2025 гг. [3–10], формируя представление о преступности мигрантов и факторов, ее обусловливающих, в Санкт-Петербурге и Ленинградской области.

Настоящая статья направлена на осмысление концептуальных положений монографии через призму актуальных сегодня риск-ориентиро-ванных подходов в криминологии [11, включая управление рисками миграционной преступности [12, С. 140–148; 13, С. 57–64]. Авторы исходят из того, что преступность мигрантов формируется на стыке обострённой геополитической обстановки, не всегда продуманной миграционной политики государств, института миграции как особого правового режима и конкретных свойств личности мигранта [2, с. 4], что создаёт сложный для управления комплекс угроз. В связи с этим монография выступает не только как научный вклад в развитие теории миграционной преступности, но и как практически значимое исследование. Авторы предлагают модели для оценки криминальной активности мигрантов, детальные характеристики субъектов и факторов, а также уточненные правовые механизмы, которые могут быть использованы органами внутренних дел при планировании профилактических мер и корректировке региональных программ.

Основная часть

Ключевой теоретический замысел монографии состоит в попытке описать преступность мигрантов через призму четырёх классических эле- ментов состава преступления: субъекта, объекта, субъективной и объективной сторон. Авторы, таким образом, стремятся придать рассматриваемому явлению системную завершённость, связав уголовно-правовую и криминологическую плоскости.

На первый взгляд, такой подход представляется методологически привлекательным, создавая иллюзию возможности применения категорий уголовного права к криминологическому анализу миграционной преступности. Однако применение концепции «состав преступления» к массовому статистическому явлению, такому как преступность, порождает существенные методологические трудности, поскольку преступность как совокупность деяний не обладает теми характеристиками, которые состав фиксирует у отдельного преступления.

Современная криминологическая теория преступности мигрантов в целом исходит из того, что речь идёт об особом виде преступности, выделяемом по признаку участия субъекта в миграционных процессах (ключевой критерий – факт перемещения через границы со сменой навсегда или на время постоянного места жительства) [14, c. 818].

Несмотря на значительный научный интерес к данной проблеме, дискуссии среди исследователей относительно терминологии и содержательного наполнения этого явления продолжаются. Для его характеристики используют термины «преступность мигрантов», «миграционная преступность», «преступность, связанная с иностранцами», «преступность иностранных граждан и лиц без гражданства» и др. Л.Р. Рашитов отмечает, что каждая из существующих точек зрения определяет свой подход к криминологическому исследованию соответствующего явления, что чревато необъективной оценкой изучаемого феномена и затрудняет формирование теоретико-методологической основы для разработки концепции и программы предупреждения рассматриваемого вида преступности [15, c. 215].

Некоторые ученые различают мигрантскую (преступность иностранных граждан и лиц без гражданства) [16] и миграционную преступность [13, c. 59] Если первая описывает вид преступности, формируемый преступлениями мигрантов, то под миграционной преступностью понимается более широкое явление, включающее также преступления, совершаемые в отношении мигрантов, и деяния, непосредственно связанные с нарушением миграционного режима, которые могут совершатся лицами вне зависимости от их гражданской принадлежности, например, организация незаконной миграции (ст. 322.1 УК РФ). фиктивная постановка на миграционный учет (ст. 322.2, 322.3 УК РФ), что дополнительно подчёркивает неоднородность категориального аппарата.

Отсутствие единого подхода к разграничению указанных понятий усиливает методологическую уязвимость попыток построить «универсальную» схему преступности мигрантов по образцу состава преступления.

В теории уголовного права состав преступления понимается как совокупность объективных и субъективных признаков конкретного деяния (объект, субъект, объективная и субъективная стороны), необходимых для его квалификации и решения вопроса об ответственности. Преступность же в криминологии трактуется как система или совокупность таких деяний, лишённая собственной воли, вины, мотивов или целей. Механический перенос конструкции состава преступления на явление «преступность» приводит к логической ошибке: категории субъективной стороны (вина, мотив, цель) относятся к конкретному преступнику, а не ко всему массиву преступлений, и потому не могут напрямую описывать «субъективную сторону преступности мигрантов» как статистического объекта. Аналогично обстоит дело и с другими элементами авторской концепции.

Тем не менее, несмотря на указанные противоречия, такой подход позволил авторам детально систематизировать круг лиц, формирующих преступность мигрантов. Исследователи обоснованно выходят за рамки формального признака иностранного гражданства, включая такие критерии, как фактическое пересечение государственной границы, градация законности пребывания (временно пребывающие, проживающие, постоянно проживающие) и дифференциация мотивов въезда и трудоустройства, что позволяет связать криминологический анализ с реальными социально-экономическими условиями.

К сожалению, в предложенной схеме не находит самостоятельного отражения категория незаконных (нелегальных) мигрантов. При этом далее, в последующих разделах, посвящённых структуре, состоянию, динамике преступности мигрантов и мерам предупреждения авторы рассматривают нелегальную миграцию как один из факторов, осложняющих криминогенную ситуацию и требующих особого внимания правоохранительных органов. Специальные исследования мигрантской и миграционной преступности показывают, что именно нелегальная миграция представляет непосредственную угрозу безопасности государства и существенно влияет на структуру преступности среди иностранных граждан и лиц без гражданства. Так, Ю.М. Антонян, основываясь на данных ВНИИ МВД России за 2019–2023 годы, отмечает существенный вклад незаконных мигрантов в общий массив преступлений. Удельный вес преступлений, совершённых трудовыми мигрантами, в 2023 году достиг 36,3% (по сравнению с 22,4% в 2022 году), в то время как доля преступлений, совершённых незаконными мигрантами, выросла до 22,4% по сравнению с 8,6% годом ранее). Причём статистические наблюдения позволяют говорить о более высоком уровне преступности именно среди нелегальных мигрантов [16]. Это подтверждается и собственными выводами авторов об особенностях преступности мигрантов в Санкт-Петербурге и Ленинградской области. По их данным, в указанных регионах незаконные мигранты совершают почти половину всех преступлений. Их доля достигает порядка 45% в Санкт-Петербурге и 49% в Ленинградской области [2, c. 40, 41].

Заслуживает внимания и поддержки стремление авторов уловить тонкие различия в статусе и установках мигрантов через введение уровней лояльности – от демонстративной нелояльности и дистанцирования от принимающего государства до идентичности с ним и принятия его ценностей. [2, c. 20, 21]. Такой подход позволяет не сводить мигрантов к безликой группе иностранцев, а учитывать спектр их интеграционных установок, что важно и для выявления криминогенных рисков, и для разработки целенаправленных интеграционных мер.

В этом контексте предложенная шкала лояльности созвучна девиантологическому подходу Д.А. Шестакова, который рассматривает преступность мигрантов как проявление более широкой этнической криминологии и подчёркивает, что культурная и ценностная дезадаптация в инокультурной среде выступает одним из ключевых факторов воспроизводства противоправного поведения при небеспредельных возможностях гостеприимства принимающего общества [17, c. 15, 16]. С этой точки зрения фиксация уровней лояльности и интеграционной включённости мигрантов представляет собой не только удачный инструмент описания их социально-правового статуса и установок, но и потенциальную основу для разработки дифференцированных мер профилактики миграционной преступности, учитывающих степень идентификации мигрантов с принимающим государством.

В этом же ключе позитивно следует оценить и обращение авторов к виктимологической про- блематике. Они стремятся показать, как преступность мигрантов соотносится с уязвимостью самих мигрантов – языковым барьером, коррупционными проявлениями, дефицитом правовой информированности, отчуждением от институтов принимающего общества. Таким образом фиксируется двусторонняя связь между преступным поведением и положением мигранта как потенциальной жертвы [2, c. 23–25]. Такой подход может служить основой для двунаправленной профилактики: с одной стороны, снижения криминальной активности мигрантов за счёт уменьшения зон социальной и правовой уязвимости и напряженности, а с другой – сокращения числа преступлений против них же путём укрепления доступа к защите, правосудию и легальным каналам миграции.

Обращает на себя внимание работа авторов по сбору и обработке эмпирического материала. Они используют широкий массив официальных статистических данных (отчёты МВД России, Генеральной прокуратуры РФ, Судебного департамента При Верховном Суде РФ), анализируют конкретные судебные приговоры и результаты интервьюирования сотрудников полиции в Санкт-Петербурге и Ленинградской области. На этой базе вводят собственные формулы «индекса преступности» [2, c. 32–33] и «индивидуального риска преступности мигрантов» [2, c. 72], осуществляя попытку квантификации преступности мигрантов, опираясь на реальный эмпирический массив.

Индекс преступности мигрантов определяется авторами как отношение количества зарегистрированных преступлений на определённой территории за определённый период (n) к количеству лиц, совершивших эти преступления (N), с приведением результата к процентному выражению (I = n/N × 100 %) [2, c. 32]. Позитивной стороной этого подхода является отказ от размытых и интуитивных оценок в пользу формализованных расчетов. Индекс фиксирует интенсивность преступной активности внутри группы (сколько преступлений приходится в среднем на одного правонарушителя), а коэффициент преступности мигрантов на 10 000 иностранных граждан и лиц без гражданства позволяет оценивать нагрузку на общество, сопоставляя ситуацию в разных регионах и для разных категорий мигрантов не только по абсолютным цифрам, но и по относительным показателям. В монографии достаточно чётко разводятся термины «уровень», «коэффициент» и «индекс» преступности, что в целом соответствует современным тенденциям исследования рассматриваемого явления, где подчёркивается необходимость перехода от описательных характеристик к построению «шкалы рисков кримино-генности» [18, 19].

Интересно, что авторы демонстрируют понимание ограничений формулы индекса преступности. Они прямо указывают на необходимость исключения из расчёта групповых преступлений, совершённых в составе организованных групп или преступных сообществ, как по числу деяний, так и по числу соучастников [2, c. 32]. Это важное методологическое уточнение, поскольку при механическом суммировании преступлений одиночек и организованных групп возникает статистическая иллюзия «сверхкриминальности» тех категорий, где велик вклад организованных структур, на что обращалось внимание в научной литературе [20, c. 189].

Между тем, при условии корректного применения формула индекса преступности может рассматриваться как инструмент межрегионального и межэтнического сравнительного исследования. Она позволит правоохранительным органам не ограничиваться констатацией роста абсолютного числа преступлений (что может быть лишь следствием увеличения численности мигрантов), а оценивать интенсивность криминогенной активности внутри социальных групп. Например, ситуация, когда у группы «А» абсолютные показатели выше, чем у группы «Б», но индекс ниже, указывает на экстенсивный характер проблемы, тогда как высокий индекс при меньшем абсолютном числе преступлений свидетельствует об интенсивной криминальной активности, требующей иных, точечных мер профилактики. Формула, таким образом, позволяет оценить криминогенную активность групп и на ее основе определить эффективность профилактических мероприятий. При достаточном качестве статистической базы она может быть использована в предиктивной аналитике (встраивание в системы уровня «Безопасный город», применение моделей прогнозирования типа ARIMA и т.п.).

Индивидуальный риск преступности мигрантов как самостоятельный показатель описан в блоке, посвящённом детерминантам и мерам предупреждения. Авторы опираются на классические подходы теории безопасности жизнедеятельности и техносферной безопасности, чтобы перенести категорию «индивидуального риска» в плоскость криминологического анализа преступности мигрантов. Формула R = n/N, где n – число мигрантов, совершивших преступление на определённой территории, а N – общее число мигрантов на этой территории, позволяет рассматривать риск совершения преступления не только как аб- страктную социально-правовую категорию, но и как вероятностный показатель, поддающийся измерению и динамическому наблюдению. Введение показателя R и идея «приемлемого риска» открывают возможность для обсуждения вопроса о том, в какой момент уровень преступности мигрантов начнет выходить за пределы условно допустимого для нормального функционирования общества и какие меры должны быть приняты заблаговременно, а не постфактум.

В этой части монография развивает концепцию управления рисками миграционной преступности [12, 13]. Индексы и риск-показатели, опирающиеся на качественную эмпирику, позволяют обсуждать управляемость рисков на конкретных территориях, в группах, диаспорах, отраслях экономик. Они дают основу для межрегиональных сопоставлений и оценки эффективности профилактических мер.

Вместе с тем, возможность использования этих наработок в научной и практической работе зависит от устранения ряда методологических ограничений, заметных в самой монографии. К ним относится, как отмечалось, неполнота данных о групповой преступности, ориентация на законно находящихся мигрантов при расчёте коэффициентов и рисков (что смещает нагрузку с нелегального контингента на легальный), отсутствие поправки на латентность и пороговых значений «приемлемого» и «критического» риска. Предложенные авторами индикаторы задают лишь исходный уровень рискологической оценки преступности мигрантов и нуждаются в дальнейшей разработке. Перспективными направлениями являются построение моделей риска с дифференциацией по видам преступлений, разработка систем индикаторов раннего предупреждения, учёта латентной преступности, эмпирическое определение пороговых значений риска, при превышении которых преступность мигрантов в конкретном регионе должна рассматриваться как выходящая за пределы условно допустимого и требующая усиленных профилактических мер.

В части, посвящённой детерминантам преступности мигрантов в Санкт-Петербурге и Ленинградской области, авторы предприняли попытку систематизации причин и условий противоправного поведения иностранных граждан. Они выделяют четырёхзвенную систему детерминации, обозначая уровень 1 как совокупность анатомических, биологических и психических факторов, уровень 2 – как внутригосударственные (социально-экономические, политические, демографические и др.), а также этнические и юридические детерминанты, уровень 3 – как ме- жгосударственные (политические, экономические и демографические и др.), и уровень 4 – как глобальные (военные, эпидемиологические, экологические и техногенные процессы) [2, c. 52].

По сути, эта система детерминант преступности мигрантов может быть обозначена более компактно как модель, включающая индивидуальный уровень (био-психические особенности личности мигранта), уровень принимающего государств а -реципиента (социально-экономические, политические, этнические и правовые условия внутри России), межгосударственный уровень (характер отношений между странами исхода и страной пребывания) и глобальный уровень (мировые конфликты, пандемии, экологические и техногенные кризисы).

В результате классический трёхуровневый подход к причинности преступности, выделенный в криминологической теории [21, c. 106], преобразуется в четырёхзвенную схему: социальный блок (макросреда) (по В.Н. Кудрявцеву) фактически «расщепляется» на национальный, межгосударственный и глобальный сегменты. Такое структурирование позволяет охватить рассматриваемое явление во всей его сложности и показать взаимосвязь между микро-уровнем личности, институциональными условиями принимающего общества, международной обстановкой и глобальными кризисами. Такой подход можно отнести к несомненным достоинствам работы.

Интерес представляют также отдельные эмпирические наблюдения, посредством которых авторы демонстрируют чувствительность миграционной преступности к организационным и геополитическим изменениям. В частности, они связывают рост наркопреступности мигрантов с упразднением Федеральной миграционной службы и Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков и сокращением штатной численности соответствующих подразделений, а изменение национального состава наркопреступников – с началом специальной военной операции, указывая на увеличение доли граждан Украины [2, c. 59, 67]. Последнее, как представляется, требует дальнейшей проверки. Рост удельного веса граждан той или иной страны сам по себе не объясняет причинность и может отражать целый комплекс факторов – от изменения маршрутов и структуры наркорынка до особенностей регистрации и учёта.

Следует отметить ориентированность монографии на решение конкретных задач правоохранительной практики. Авторы не ограничиваются общим описанием криминологических проблем, а предлагают инструменты, которые могут быть использованы в работе следователя, дознавателя и суда. Так, заслуживает внимания и одобрения Приложение 2 – «Протокол допроса подозреваемого иностранного гражданина или лица без гражданства». В отличие от типовых бланков, он включает криминологически значимые графы: цель приезда, статус мигранта (трудовой, незаконный, беженец), наличие документов, подтверждающих владение русским языком и знание законодательства РФ [2, c. 121–130]. Это позволяет уже на стадии предварительного расследования систематизировать сведения о мигрантах, попавших в поле зрения уголовного закона. Использование такого бланка повысит качество данных о мигрантах, совершающих преступления на территории РФ, кроме того, создаст основу для последующей количественной оценки рисков и разработки предупредительных мер. Однако авторы оставляют без ответа главный вопрос – о том, каким образом эти данные будут интегрированы в разработанные ими риск-модели, а также в ведомственные информационные системы.

Практическая значимость исследования находит отражение и в использовании авторами судебной практики (Приложении 3) [2, c. 131–156]. На основе изучения судебных актов районных судов Санкт-Петербурга ими обоснованно делается вывод о том, что судам нередко приходится назначать иностранным гражданам и лицам без гражданства наказания, не связанные с реальным лишением свободы, прежде всего штрафы и условное осуждение. В отношении мигранта-нелегала, не имеющего постоянного места жительства и легального дохода, такие меры часто не обеспечивают ни карательного, ни превентивного эффекта и не устраняют условия для повторного совершения преступления. Эта критика созвучна нашим выводам о низком предупредительном потенциале ряда норм Общей части УК РФ применительно к незаконным мигрантам (в частности, это касается большинства видов наказаний, условного осуждения, освобождения от уголовной ответственности и наказания [22, c. 214–249]. Нужны принципиально иные подходы в части реформировании мер реагирования на совершение преступлений указанной специфической категорией лиц. Мы в своих работах предлагаем решить эту проблему за счет включения в материю уголовного закона выдворения иностранных граждан в качестве иной меры уголовно-правового характера (меры безопасности) [24, c. 22]. Авторы монографии фактически предлагают аналогичное решение, используя в этих целях термин «депортация», однако развернутого обоснования модели не приводят.

Важное место в монографии занимают предложения по конкретизации оснований для признания иностранного гражданина нежелательным для пребывания в Российской Федерации. Авторы справедливо отмечают, что диспозиция ст. 25.10 Федерального закона от 15.08.1996 № 114-ФЗ «О порядке выезда из Российской Федерации и въезда в Российскую Федерацию» оставляет слишком широкий простор для усмотрения правоприменителя [2, c. 74–91]. Это согласуется с результатами нашего исследования о терминологической и содержательной рассогласованности мер удаления иностранных граждан и лиц без гражданства за пределы Российской Федерации: параллельное существование близких по смыслу институтов – нежелательности пребывания, неразрешения въезда, сокращения сроков пребывания, аннулирования РВП/ВНЖ – подрывает идею унификации мер удаления незаконных или нежелательных иностранных граждан за пределы Российской Федерации, поставленную Президентом Российской Федерации В.В. Путиным1. Нельзя не отметить, что сохраняющиеся вариативность и казуальность применения указанных мер являются мощным коррупциогенным фактором миграционной среды.

Авторы пытаются решить проблему унификации, связывая признание пребывания иностранного гражданина нежелательным с совершением конкретных преступлений. При этом основное внимание они уделяют деяниям в политической, экономической и информационной сферах. Вместе с тем наиболее распространённые по статистике тяжкие и особо тяжкие преступления против личности (убийство, причинение тяжкого вреда здоровью, изнасилование и др.) в их модели специально не выделяются. Дополнительно авторы допускают принятие таких решений при совершении мигрантами военных и экологических преступлений, однако подобные деяния не являются типичными для данной категории лиц, не имея эмпирического подтверждения.

Созвучен нашей позиции и блок предложений, касающихся адаптации уголовного закона к цифровой среде. Авторы, опираясь на эмпирический контент-анализ онлайн-площадок, обосновывают необходимость дополнения ч. 2 ст. 322.1 УК РФ квалифицирующим признаком «с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть Интернет)» и введения механизма внесудебной блокировки интернет-ресурсов, предла- гающих услуги фиктивной регистрации, «маятниковых» пересечений границы и иных схем незаконной миграции. Эти инициативы согласуются с нашими выводами о значении сети Интернет как ключевого фактора, способствующего совершению миграционных преступлений и иных правонарушений [25, c. 114–125].

Наконец, монография внимательно отслеживает влияние новых нормативных решений 2024–2025 годов на детерминанты преступности мигрантов: сокращение сроков пребывания безвизовых иностранцев до 90 дней в течение календарного года, усиление контроля за детьми мигрантов при поступлении в школу, ужесточение требований к экзаменам по русскому языку и знанию законодательства, расширение оснований прекращения гражданства за уклонение от постановки на воинский учёт, развитие цифровых профилей мигрантов и реестр контролируемых лиц. Авторы справедливо отмечают, что эти меры могут одновременно снижать показатели зарегистрированной преступности за счёт повышения выявляемости нарушений и удаления нелегалов, но вместе с тем усиливают риск ухода части «здоровой миграции» в «теневой сектор». Поэтому они обращают внимание на необходимость внимательного мониторинга и тщательной криминологической оценки эффективности соответствующих мер.

Особое внимание в монографии уделено режиму высылки, введённому Федеральным законом от 08.08.2024 № 260-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации», который применяется в отношении иностранных граждан, не имеющих права законно находиться в Российской Федерации. Авторы рассматривают этот режим через призму риск-ориентированного подхода и показывают, что, хотя формально он адресован лицам без законных оснований для пребывания в стране, на практике его действие может распространяться значительно шире. Достаточно включения иностранного гражданина в реестр контролируемых лиц, что возможно, в том числе, при совершении преступления любой тяжести, даже без решения о депортации или административном выдворении. Авторы обращают внимание на расширение полномочий органов внутренних дел в части принятия решений об административном выдворении и депортации без судебного контроля, а также задержания и помещения в специальные учреждения в рамках режима высылки. Формально это

1 В перечне поручений Президента Российской Федерации от 6 марта 2020 г. № Пр-469 по вопросам реализации Концепции государственной миграционной политики на 2019–2025 годы содержится требование о реформировании депортации, реадмиссии и административном выдворении в части унификации правил, устранения пробелов правового регулирования, выработки единого алгоритма действий по организации процедуры, порядка принятия решений, их исполнения и пр.

повышает управляемость миграционной ситуацией, но одновременно усиливает риск правовых коллизий и злоупотреблений. Это обстоятельство особенно важно в свете критики рассогласованности мер уголовного, административного и миграционного законодательства.

В целом, предложения монографии в уголовно-правовой и криминологической части можно оценить как попытку завершить нормативную архитектуру миграционной безопасности с учётом новой Концепции государственной миграционной политики 2026–2030 годов, сохраняя баланс между ужесточением контроля и правовыми гарантиями мигрантов. При этом авторы не ограничиваются поддержкой исключительно жестких мер, а обращают внимание на существующие правовые проблемы, в том числе на риски необоснованного включения в реестры контролируемых лиц и необходимость согласования норм уголовного, административного и миграционного законодательства. Именно это позволяет использовать выводы монографии не только как обоснование усиления контроля, но и как материал для более тонкой настройки миграционной политики.

Заключение

Монография Е.С. Кетенчиевой и А.В. Никуленко «Преступность мигрантов в Санкт-Петербурге и Ленинградской области» представляет собой значимый научно-практический труд, сочетающий богатую эмпирическую базу, теоретическую амбицию и прикладную ориентированность. Её важнейшее достоинство состоит в том, что авторы последовательно демонстрируют необходимость регионального анализа преступности мигрантов, поскольку именно на уровне субъектов Федерации наиболее отчётливо проявляются особенности миграционных потоков, их криминогенные эффекты и границы универсальных управленческих решений.

Практическая ценность работы связана с попыткой соединить статистический материал, судебную практику и криминологические наблюдения. Предложенные авторами показатели преступности и риска, шкала лояльности, а так- же результаты анализа детерминант и конкретных приговоров позволяют перейти от общих рассуждений о миграционной преступности к более точной диагностике её структуры и динамики. Вместе с тем монография показывает и пределы риск-ориентированного подхода: без учёта латентности, различий между легальной и нелегальной миграцией, а также без достаточно строгой категориальной определённости статистические выводы неизбежно сохраняют условность.

Не менее важен и другой результат работы: преступность мигрантов показана авторами не как изолированное явление, а как процесс, тесно связанный с обновлённой миграционной политикой, цифровизацией контроля и расширением режимов удаления иностранных граждан. Это делает монографию особенно значимой для оценки правовых реформ 2024–2025 годов, поскольку она наглядно демонстрирует двойственный эффект усиления контроля. С одной стороны, такие меры повышают управляемость миграционной сферы, а с другой – при недостаточной межотраслевой согласованности они создают риск коллизий, роста теневого сегмента миграции и латентной преступности.

В целом монографию можно рассматривать как важный региональный опыт осмысления обновлённой миграционной политики. Её значение состоит не только в выводах авторов, но и в том, что она ставит вопросы, которые ещё требуют дальнейшей проработки: о соотношении федерального и регионального уровней миграционного контроля, о пределах применения риск-ориентированного подхода, о достоверности статистических показателей и о том, насколько меры контроля действительно соответствуют структуре миграционной преступности. Поэтому работа Е.С. Кетенчиевой и А.В. Никуленко представляет интерес не только как исследование региональной преступности, но и как материал для дальнейшего совершенствования миграционной политики в условиях усиления контроля и цифровизации управления.