Процессуальное положение врача в освидетельствовании в период действия УПК РСФСР 1923 г.

Нормативно-правовые явления подвержены консервативному влиянию. Даже в случае революционного изменения правовой системы после 1917 года уголовно-процессуальное законодательство РСФСР проявляло признаки преемственности групп норм и отдельных уголовно-процессуальных норм. Психологически это понятно. Законодателю проще, игнорируя правоидеологический фактор предыдущей правовой системы, заимствовать нормативные конструкции предыдущего законодательства. Особенно это относится к нормативным конструкциям юридико-технологического характера, влияние на которые правовой политики и идеологии является минимальным.

Проявление такого консерватизма было возможно и при переходе от определения процессуального положения врача в освидетельствовании по Уставу уголовного судопроизводства 1864 г. (далее — УУС) к выявлению правового положения указанного участника по Уголовно-процессуальному кодексу РСФСР 1923 г. (далее — УПК 1923 г.). При этом содержание перехода, степень заимствования нормативных идей предыдущего законодательства могли проявлять нормативные континуитеты в регулировании статуса (процессуального положения) врача в освидетельствовании или, наоборот, эволюционные разрывы. Соответственно, первое могло задавать последующий тренд для перехода регулирования статуса от советского к современному законодательству, а второе — указывать на исходную точку возникшего вектора развития норм. В этом видится актуальность предлагаемого исследования. Тематически оно продолжает исследования российских ученых, касающихся проблематики процессуальных статусов, чему уделяется внимание в публикациях ведущих юридических журналов России [2, с. 5–8].

Объектная область исследования представлена нормативными правилами УПК 1923 г. и синхронными доктринальными позициями периода действия данного нормативного акта. В качестве теоретических источников в первую очередь отбирались работы, выполненные в первой половине XX века. Особенно- стью настоящей статьи является то, что современных работ, рассматривающих проблематику выведения процессуального положения (статуса) врача в освидетельствовании по УПК 1923 г., нами при использовании в библиографическом поиске ресурсов Google Академия, Elibrary, КиберЛенинка 1 не выявлено, что допускает элемент новизны настоящей статьи.

Научной задачей являлось выявление признаков процессуального статуса (процессуального положения) врача в освидетельствовании в предварительном расследовании.

Основными методами проведения исследования для комплекса наших работ по указанной теме являются хронодискретный моногеографический подход, дополняемый формально-юридическим методом. Работа структурирована в отдельные фрагменты, связанные с исследованием нормативной базы статьи, соответственно примененным методом анализа для данного фрагмента и исследованием правовой доктрины этим же методом, с последующим синтезированием общего вывода.

Нормативное регулирование статуса врача

В УПК 1923 г. дефинитивные нормы, или нормы, фиксирующие субъективные права и юридические обязанности врача, отсутствовали. Термин «врач» в главе XV «Осмотры и освидетельствования» данного акта, правила которой регулируют проведение соответствующих следственных действий, упоминался три раза. Само наименование подраздела анализируемого уголовно-процессуального кодекса предполагало сосредоточение в нем норм об освидетельствовании живых лиц, то есть процессуальной процедуре визуального характера, нацеленной на собирание доказательственной информации (в нашем случае — имеющейся на теле живого человека) уполномоченным субъектом. Дальнейший обзор нормативных правил приводит, однако, к иным суждениям.

Во-первых, советское законодательство начального периода его существования не содержало статусных норм для врача. Упоминание ординарного врача в УПК 1923 г. ограничивалось содержанием главы XV, подтверждая гипотезу о том, что признаки процессуального положения (статуса) врача можно было выявлять лишь из норм, регулирующих процессуальные действия с участием данного субъекта. Более того, указанная задача осложняется тем, что судебное следствие по УПК 1923 г. (в отличие от ныне действующего уголовно-процессуального закона) не предусматривало такого действия, как освидетельствование, сокращая нормативный материал, в котором такие признаки могли обнаруживаться.

Во-вторых, определение процессуального положения врача необходимо производить относительно позиций в уголовном процессе иных участников, прежде всего следователя. Данный субъект был обязан выяснять обстоятельства расследуемого дела (ст. 111 УПК 1923 г.), направлял предварительное расследование (ст. 112 УПК 1923 г.), был уполномочен на производство предварительного следствия, что можно было понимать как полномочие на проведение следственных действий в границах своего и других следственных участков (статьи 123 и 126 УПК 1923 г.), не исключая из полномочий освидетельствования. Предписаниями главы XV УПК 1923 г. освидетельствование предполагалось содержанием процессуальной компетенции следователя. Он определялся законом в качестве основного участника этого действия.

Упоминание обычного врача присутствовало в ст. 193 УПК 1923 г. Гипотеза нормы этой статьи (в ее приоритетной части) связывалась с необходимостью производства судебной экспертизы. Стало быть, врач мог проявлять свою право- и дееспособность в тех случаях, если при производстве по уголовному делу возникала необходимость экспертного исследования тела живого человека. Конкретизация этой необходимости предусматривала освидетельствование потерпевшего и обвиняемого, но она должна была рассматриваться также в аспекте указанной необходимости (ч. 1 ст. 193 УПК 1923 г.). Юридическая техника изложения нормы, использующая термин «освидетельствование» для обозначения производства экспертизы, допускала смешение порядка освидетельствования и проведения экспертизы, но врач был субъектом обоих порядков, что могло связываться с его медицинским знанием. Логика закона продолжалась и в диспозиции нормы. При установлении необходимости производства судебной экспертизы следователь приглашал судебно-медицинского эксперта (ч. 1 ст. 193 УПК 1923 г.). Это было основным правилом поведения следователя.

Возможность участия ординарного врача в освидетельствовании базировалась на субсидиарной гипотезе: «если участие судебно-медицинского эксперта в освидетельствовании было невозможно», то следователь мог вызвать ближайшего врача (любого иного врача), который не являлся судебно-медицинским экспертом.

Очевидно, что обычный врач не рассматривался в качестве обязательного и основного участника освидетельствования. Использование в законе управомочивающей нормы допускало для следователя исключение из общего правила, сводившееся к процессуальной возможности замены судебно-медицинского эксперта врачом. Последний, таким образом, был лицом, замещающим иного субъекта уголовного процесса.

Закономерно, что следователь был доминирующим участником следственных действий, включая и освидетельствование. В такой регулятивной ситуации поиск признаков уголовно-процессуального статуса врача в освидетельствовании исключался. Процессуальное положение медицинского работника в освидетельствовании являлось зависимым от усмотрения следователя. Кроме того, на определение процессуального положения врача в освидетельствовании влияло правовое положение судебно-медицинского эксперта, который виделся проявлением статуса судебного врача по УУС, то есть эксперта по должности. Контекстуальный анализ закона фиксирует единственное упоминание этого лица, но его положение было более подвержено преобразованию в процессуальный статус эксперта, упоминание которого в УПК 1923 г. исчислялось несколькими десятками раз.

Процессуальное положение эксперта в анализируемом законе, таким образом, являлось более определенным, чем положение врача. Так, ст. 63 УПК 1923 г. указывала на эксперта как на лицо, обладающее специальными познаниями в науке, искусстве или ремесле. Примечанием № 1 к этой статье вызов экспертов был обязательным для установления характера телесных повреждений, что, согласно примечанию № 2, осуществлялось в порядке, определенном инструкцией Народного комиссариата юстиции и Народного комиссариата здравоохранения. Это касалось, однако, упомянутых в ст. 193 УПК 1923 г. судебно-медицинских экспертов по должности. Соответственно, обязывающая следователя норма формировала более детальные правоотношения с участием эксперта, предполагая наличие у последнего субъективных прав (статуса). Ординарные врачи, замещающие судебно-медицинских экспертов, были в неурегулированной процессуальной зоне, вызов которых и привлечение к освидетельствованию осуществлялось в произвольной форме. Наоборот, привлечение судебно-медицинского эксперта к освидетельствованию осуществлялось в установленном законом порядке — через губернские отделы здравоохранения.

Все указанное позволяет рассматривать нормативную базу советского уголовно-процессуального законодательства начала XX века как содержащую признак эволюционного разрыва в конструировании уголовно-процессуальных правил. Указанный разрыв проявлялся в следующем. Нормативные положения ст. 979 Устава уголовного судопроизводства 1864 г. (далее — УУС) выделяли сведущих людей, не являющихся врачами, что допускало наличие дихотомии. В других нормах УУС допускалось существование сведущих лиц, являющихся врачами. Такой подход к определению процессуального положения врача в освидетельствовании допускался нормами ст. 326 УУС и интерпретационной практикой. Период действия УУС связывался с возможной правосубъектностью (правоспособностью и дееспособностью) врача в освидетельствовании. Последующий период за временем действия УПК 1923 г. также допускал это. Правилами частей 3 и 5 ст. 181 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР 1960 г. (далее — УПК 1960 г.) предусматривалось участие врача в освидетельствовании в досудебном производстве, допуская выявление признаков процессуального положения врача различной степени очевидности. В современном Уголовно-процессуальном кодексе РФ 2001 г. (далее — УПК 2001 г.) освидетельствование представлено более широко, включая и судебное следствие (ст. 179 и 290 УПК 2001 г.). Указанный разрыв в эволюции нормативных правил, связанный со статусом врача в уголовном процессе, мог определяться правоидеологическими установками.

Подтверждением этого являются положения ст. 5 Уголовного кодекса РСФСР 1922 года, провозглашавшие задачей уголовного закона защиту советского государства не только от преступников, но и от общественно-опасных элементов, которые в этом законе не определялись. Правила ст. 10 данного закона допускали аналогию с составами преступлений, фактически преодолевая максиму: nulla poena sine lege. Проявляя системность законодательства, и в ст. 2 УПК 1923 г. имелся запрет останавливать производство по уголовному делу, если обнаруживалось отсутствие нормативного регулирования или противоречие в нормативном регулировании. Очевидно, что врач не был субъектом, уполномоченным на осуществление репрессии, а, скорее всего, наоборот. В анализируемом УПК 1923 г. законодатель нормативно определял лишь тех властных участников правоотношений, которые осуществляли уголовное преследование: суда, трибунала, судьи, прокурора, следователя (части 1–5 ст. 23 УПК 1923 г.). В ч. 6 ст. 23 УПК 1923 г. имелась дефиниция сторон, которые представляли оппозицию основных участников уголовного судопроизводства (прокурора и обвиняемого). Врач находился вне состава лиц, являющихся субъектами уголовного преследования (лицами, осуществляющими уголовную репрессию). Логично, что при такой регламентации процессуальных позиций в уголовном судопроизводстве врач мог сам оказываться под действием уголовной репрессии, исключая любые признаки процессуальной правоспособности и дееспособности в освидетельствовании.

Доктринальное понимание статуса врача

В современной доктрине уголовного процесса имеется авторитетная позиция, представляемая профессором А. А. Тарасовым, о том, что исследование терминологии уголовно-процессуального закона позволяет получать «полное представление о теории и практике уголовного судопроизводства» изучаемого периода [13, с. 24]. Эта точка зрения совершенно обоснованна. Все термины УПК 1923 г., включая и термин «врач», отражают систему этого закона. Его законодательная неопределенность указывает или на иносистемность врача как участника уголовного процесса, или на неясность самой системы. В любом случае термин и его определение, что можно усмотреть в аргументации данного автора, влияют на определение уголовно-процессуального статуса [13, с. 27].

В уголовно-процессуальной науке периода действия УПК 1923 г. проблемы определения процессуального положения врача в освидетельствовании отражались соответственно его нормативному регулированию в законе. Часть работ совершенно не упоминали врача в качестве участника уголовного процесса [7, с. 37–38, 106–111]. В тех же случаях, когда это имело место, ученые-процессуалисты в основном описывали процессуальное положение лица, обладающего медицинскими знаниями, для освидетельствования в предварительном расследовании. Так, М. А. Чельцов в качестве участника такого действия рассматривал прежде всего судебно-медицинского эксперта, допуская приглашение «ближайшего врача» лишь в исключительных случаях. При этом само освидетельствование данный автор понимал как проведение экспертизы, указывая на необходимость формулирования следователем вопросов эксперту [15, c. 402], последующему приложению к протоколу освидетельствования заключения (экспертного заключения) [15, c. 402]. Как в законе, так и в доктрине, таким образом, присутствовал вектор научного толкования, ориентирующийся не на статус ординарного врача, а на статус судебно-медицинского эксперта ex officio с его возможным преобразованием в процессуальный статус эксперта в конкретном уголовном деле.

Другой авторитетный ученый, М. С. Строгович, рассматривал освидетельствование как форму уголовно-процессуальной активности для обнаружения на теле человека каких-либо следов [12, с. 118], что схоже с современным пониманием освидетельствования, которое, не являясь исследованием, представляет собой внешний осмотр тела человека. Однако надо полагать, что упомянутая активность, скорее всего, соотносилась данным автором с процессуальным статусом следователя как властного участника правоотношений. К такой интерпретации точки зрения М. С. Строговича приводит то, что он, не персонифицируя свою научную позицию, задавался вопросом о возможности принудительного освидетельствования обвиняемого, допуская это [12, с. 119]. Маловероятно, что лицом, осуществляющим освидетельствование помимо воли обвиняемого, мог быть ординарный врач. Закон совершенно не придавал врачу полномочий на уголовно-процессуальное принуждение. Одновременно М. С. Строгович дополнительным участником освидетельствования, помимо следователя, видел «врача — эксперта (здесь и далее в цитатах курсив наш. — Л. З.)» [12, с. 119]. Фактически в использованной стилистической конструкции с дефисным соединением данный автор акцентирует внимание не на первой части, которая указывает основной род деятельности — лечебную или медицинскую деятельность лица, а на вторую, уточняющую деятельность носителя специальных знаний в качестве эксперта — носителя медицинских знаний.

Допущение приведенной интерпретации позиции авторитетного советского ученого основывается также и на том, что М. С. Строгович предварительно, в том же источнике, в котором он описывал освидетельствование, определял в качестве субъектов уголовно-процессуальной деятельности тех участников уголовного процесса, которым законодателем предоставлены полномочия (процессуальные права) [12, с. 25]. Врач к таковым не относился, и его данный автор в своей работе по этой причине не упоминал. Примечательно, что М. А. Чельцов также касался проблемы принудительного освидетельствования, связывая это с возможностью применения принуждения к обвиняемому следователем [15, с. 403]. При этом данный автор пошел несколько дальше: он описал казус, допускавший возможность предложения следователя врачу, участвующему в освидетельствовании, произвести операцию по извлечению дроби из тела обвиняемого как формы принуждения в освидетельствовании [15, с. 403]. В этом случае, надо полагать, освидетельствование переходило границу внешнего осмотра тела и приобретало признаки медицинской процедуры, в которой врач реализует свою общую право- и дееспособность. Очевидно, что процессуальное положение врача в теории уголовного процесса периода действия УПК 1923 г. было неопределенным и допускало контаминацию от его понимания как эксперта до понимания врача в общеправовом смысле.

Более того, ординарный врач, привлекаемый к производству следственных действий, скорее всего, рассматривался в качестве лица, в отношении которого допускалась уголовная репрессия. При изучении теоретической базы настоящей статьи нами были выявлены случаи, описывающие привлечение врачей к уголовной ответственности и последующее их осуждение после участия в следственных действиях [9, с. 11; 11, с. 17–18]. Властные участники уголовно-процессуальных отношений рассматривали врачей как подвластных себе. Более того, социально-правовой статус врача в Российской Империи (период, предшествующий действию УПК 1923 г.) мог связываться с элитой общества, социальной властью того времени [3, с. 302; 1, с. 16–24], что включало его в потенциальные объекты уголовной репрессии, осуществляемой над прошлой элитой новыми властвующими группами.

Обычные врачи, не являющиеся судебно-медицинскими экспертами, не считали себя обязанными участвовать в освидетельствовании [6, с. 1162]. Подобное является обоснованным. Как в предыдущий период эволюционирования российской правовой системы, так и в период действия УПК 1923 г., правовое положение врача было ориентировано на правоотношения «пациент — лечащий врач», соответственно формируя правовое сознание врачей. Понимание врача с позиции его общеправового статуса (общей право- и дееспособности) сводилось к лечебной деятельности, но не участию в следственных действиях с полномочиями на собирание доказательств.

Кроме того, в науке отмечалось, что ординарные врачи, не имея практики судебно-медицинского эксперта, утрачивали необходимые компетенции для участия в следственных действиях в качестве субъекта, замещающего судебно-медицинского эксперта [16, с. 91; 4, с. 44]. Очевидно, что замена в освидетельствовании судебно-медицинского эксперта обычным врачом была экстраординарным явлением, хотя в рассматриваемый период, связанный с разрушением предыдущей социальной системы, и судебно-медицинских экспертов не хватало для обеспечения практики производства по уголовным делам [10, с. 27]. Проблема процессуального положения врача в освидетельствовании, таким образом, была производной от социальной ситуации в стране.

Последний этап действия УПК 1923 г. привел к формированию суждения о том, что освидетельствование, проводимое обычным врачом, должно рассматриваться в качестве медицинской деятельности, не имеющей отношения к уголовно-процессуальной [14, с. 61]. Такое правопонимание проявилось и в последующем периоде, связываемом с действием УПК 1960 г., когда следователи вместо требования к врачу явиться для производства освидетельствования применяли направление потерпевшего (или заявителя) к врачу-травматологу «для снятия побоев», что было более рациональной процедурой, соответственно учитывающей общеправовой статус врача для медицинской деятельности и неопределенность процессуального положения врача в освидетельствовании по УПК 1923 г.

При этом доктрина рассматриваемого периода, по нашему мнению, подсказывала направления для определения процессуального положения врача в уголовном процессе. Так, в ряде работ того времени, констатируя необходимость использования в ходе предварительного расследования бухгалтерских знаний, указывалось на возможность привлечения к производству по уголовному делу ведомственных ревизоров [5, с. 54]. Как и врач в качестве сотрудника лечебного учреждения, ведомственный ревизор являлся сотрудником какой-либо иной организации, обладал правоспособностью и дееспособностью для производства ревизий внутри своего ведомства. Его статус не имел никаких элементов уголовно-процессуального. Более того, ревизор в своей плановой деятельности не руководствовался вопросами лица, назначившего ревизию [8, с. 45], а применял свои бухгалтерские знания по правилам своей отрасли (методике проведения ревизии в отрасли). Если предполагать, что в освидетельствовании врач должен применять общие правила первоначального осмотра пациента, то он в обычном порядке собирает анамнез, осуществляет физикальный осмотр, предварительно устанавливает диагноз, определяет необходимое лечение, информирует об этом пациента. Вопросно-ответная коммуникация в этом случае инициируется врачом. Вероятно, аналогичные процедуры присущи и ревизору.

Несмотря на то что требование производства ревизий было распространено в период действия анализируемого закона, совершенно обоснованно доктрина периода действия УПК 1923 г. не усматривала уголовно-процессуального статуса ревизора, не считала его субъектом уголовного процесса [8, с. 45–46]. Вероятно, схожее суждение допустимо и относительно врача.

Заключение

Процессуальный статус врача в освидетельствовании по УПК 1923 г. был неочевидным. Его процессуальное положение было зависимым от решений следователя.

Законодатель субъективных прав врачу в освидетельствовании не придавал. Самостоятельных действий врач совершать не мог, что указывает на отсутствие у него процессуальной правоспособности и дееспособности.

В сравнении с УУС, во время действия которого допускалось участие врача как сведущего лица в освидетельствовании, в период действия УПК 1923 г. обнаружился эволюционный разрыв в развитии законодательства. Советский уголовно-процессуальный закон первой половины XX в. предполагал участие в освидетельствовании судебно-медицинского эксперта по должности. Обычный врач имел абсолютно неопределенный процессуальный статус, что соответственно отражалось в доктрине уголовного процесса того периода.