Ранние травелоги И.А. Бунина (1895–1901). На пути к «Храму Солнца»

I.A. Bunin; “The Temple of the Sun”; “On the Donets”; “By Cossack Route”; “The Fog”; “On Lake Geneva”; “The New Road”; travelogues; genesis; poetics; the East.

В 1907 г. И.А. Бунин вместе с В.Н. Муромцевой отправились в свадебное путешествие в Святую Землю. Бунины отплыли из Одессы 14 апреля [Летопись 2011, 651] – вернулись 21 мая [Летопись 2011, 672]. Изначально никакого конкретного плана поездки не было. На путешествии в Святую Землю настояла В.Н. Муромцева [Муромцева-Бунина 2019, 323], а сам маршрут был выстроен ситуативно. Тем не менее, к самой поездке Бунин готовился обстоятельно, изучая разную художественную, научную и справочную литературу о Востоке. Еще в большей степени Бунин погрузился в «восточную» литературу после возвращения из путешествия, когда начал работать над первыми очерками будущей книги «Храм Солнца». Однако, интерес Бунина к Востоку следует отсчитывать раньше, и даже не с 1903 г. – года первой восточной поездки писателя в Константинополь (9–18 апреля 1903) [Летопись 2011, 502–505] – а с 1895 г.

7 сентября 1895 г. Бунин писал А.А. Коринфскому: «Здесь <в Огневке><…> опять погрузился в ассирийск<ие>и египетск<ие> древности – для “Посредника” книжку составляю» [Бунин 2003, 207]. Книга не вышла и до нас не дошла никакая информация по этому поводу. Ранее, в письме к Ю.А. Бунину от 24 апреля 1895 г., И.А. Бунин писал: «прочел 2 книги Мас-перо, Беккера» [Бунин 2003, 203]. Речь о книге Гастона Масперо «Древняя история народов Востока» (М., 1895) и «Древней истории» (СПб, 1890–1893) Карла Фридриха Беккера (1777–1806). «Всемирная история для детей и юношества» (в 9 т.) была опубликована в 1801–1805 гг. и сразу же приобрела популярность на родине писателя и в европейских странах. В России книга была популярна среди гимназистов, начиная с первой половины 1840-х гг., когда появился перевод Н.И. Греча. Бунин – особенно в гимназические годы – мог быть знаком именно с этим изданием. Возможно, Бунин вновь перечитывал и книги Д.И. Иловайского (1832–1920) «Очерки и рассказы из древней истории»: «Древний мир» (М.: типо-лит. И.Н. Кушнерева и К°, 1883), «Средние века» (М.: типо-лит. И.Н. Кушнерева и К°, 1886), которые знал с гимназических лет (см. письмо Ю.А. Бунину от 20 ноября 1888 г. [Бунин 2003, 18]).

В 1895 г. Бунин впервые пробует силы в новом для себя жанре траве-лог. Писатель публикует очерк «По Днепру» 5 июля 1895 г. (№ 142) в газете «Полтавские губернские ведомости». Очерк был написан по следам путешествий по Днепру и его окрестностям в 1890, 1895 гг. и содержал личные впечатления писателя. Впоследствии, 1 ноября 1898 г., после тщательной доработки и дополнения материала (включая свежие впечатления от поездки по Днепру в 1896 г.), очерк вышел в журнале «Всходы» (№ 21) уже под названием «На “Чайке”». В 1900 г. Бунин снова отредактировал текст и поместил его в свой сборник Стихи и рассказы (1900), дав произведению окончательное заглавие «Казацким ходом», под этим заглавием очерк переиздавался (далее цитируется это издание, все остальные очерки тоже цитируются по первым публикациям). Следующий очерк «На Донце» был впервые опубликован в 1897 г., имел длительную историю переиздания, очерк написан после малоизвестного бунинского путешествия 1894 г. [Морозов 2024, 75–76].

Вот уже в первых травелогах о Малороссии звучит тема Востока. Так, например, описывая могильные курганы родины, которые увидел рассказчик очерка «На Донце», он почему-то (немотивированно) сравнивает их именно с пустынными равнинами Востока:

Песни Востока звучат вечной скорбью, потому что они родились в тишине необъятных песчаных равнин, где человек на каждом шагу убеждается в суетности и слабости своих земных порывов; песни степей заунывны и тихи, потому что они родились в душе одинокого кочевника, когда лежал он на старом могильном кургане, видел глубокое, молчаливое небо, слушал дремотный шорох ковыля и тосковал невыразимой тоскою, чуял невнятный голос природы, говорящей нам, что не на земле наша родина. А этот голос слышится всюду, где природа царит в полном величии, всюду, где «Время пишет письменами Валтасара: Руина!..» [Бунин 1897, 235].

Эту же цитату мы встречаем в первой (1908) и последующих (до 1917 включительно) публикациях очерка «Тень Птицы»:

– В запустении наследие падишахов! – вспоминаю я золотые слова Мицкевича. – В трещины разноцветных окон лезут ветви плюща, взбираются на глухие своды и стены и, овладевая делами рук человеческих во имя природы, чертят письмена Валтасара: «Руина!» [Бунин 1908в, 255].

В обоих случаях Бунин цитирует «Бахчисарай» – один из «Крымских сонетов» А. Мицкевича. Скорее всего Бунин пользовался переводом Н. П. Семенова (1869) «В наследии Гиреев пустыни картина! <...> Взялась, продираясь на стены и своды / Сквозь окна дворца, повилики былина / За дело людское, во имя природы, / И пишет письмом Валтасара: “РУИНА”» [Мицкевич 1976, 191–192]. Мицкевич в автокомментарии указал, что это парафраз из Книги пророка Даниила (V, 5, 25–28), что, в случае с «Тенью Птицы» создает дополнительные аллюзии к Библии, которых в книге «Храм Солнца» очень много. Отметим, что в 1901–1902 гг. Бунин по подстрочникам перевел опубликовал «Аккерманские степи», «Алушта ночью», «Чатырдаг» [Мицкевич 1976, 336]. Учитывая, что жизненный путь Мицкевича закончился в Константинополе в 1855 г., его упоминание в «Тень Птицы» понятно. А вот цитирование его стихов в очерке «На Донце» и «восточная» тема в очерке кажутся скорее прологом к будущей книге и объясняются увлечением Востоком с 1895 г. Это подтверждается тоном очерка, нарративной стратегией и хронотопом. Сама метафора времени (природы) разрушающей строения (старания) человеческие тоже совпадает с бунинским пониманием времени и получит свое развитие в «Храме Солнца».

Пространство Малороссии осмысляется Буниным как «чужое». На протяжении всего очерка писатель старается описать его, выстроить типичные бинарные оппозиции свой / чужой, уловить «подлинность» региона. Оба очерка содержат два «слоя» описания: реальное путешествие, его обстоятельства и путешествие в «подлинное», историко-литературное пространство.

В первом случае, нам представлена поездка, в ходе которой повествователь обращает внимания на реалии своего путешествия, старается зафиксировать увиденное, в том числе, описав встреченных людей, местные быт и нравы – все это «чужое» описывается как нечто неизвестное, уникальное, сравнивается с известным «своим». В очерке «Казацким ходом» уникальным описательным опытом представлен способ сплава барки по порогам – «казацкий ход». Повествователь делится с читателями усвоенным сакральным знанием, пережитым опытом на «Чайке» и своими наблюдениями за профессиональной работой экипажа. В очерке «На Донце» это описание встреченных местных жителей, верующих и юродивых по пути к Святигорскому монастырю.

С другой стороны, Бунин намеренно конструирует историко-литературную реальность региона, в которой хранится знание о «подлинности» региона, который он пытается представить и описать. Так, например, в очерке «Казацким ходом» описана проделанная книжная (кабинетная) подготовка к путешествию. Примечательно, что и на барку «Чайка» повествователь попадает по «протекции <…> родственника, жившего в Киеве и занимавшегося собиранием материалов для истории Малороссии» [Бунин 1900, 61]. Именно поэтому окружающее пространство воспринимается им пронизанным историей:

«я не сводил глаз с этой величавой реки, извивающейся больше чем на две тысячи верст по древним местам русского царства» [Бунин 1900, 63], «…далекие времена половцев, давно отошли в вечность. Грозные были уже не пугают нас, но еще живо напоминает о них могущественный и глубокий Днепр» [Бунин 1900, 64]. Отметим, что в «Храме Солнца» повествователь сразу заявлен как человек-знающий и не в первый раз путешествующий по Востоку, а вся подготовку к путешествию не описывается, а оставлена воображению читателя.

Путешествие по порогам представляется недоступным на обычных суднах, скрытым от глаз тривиальных путешественников. Это позволяет рассказчику, помимо наблюдения за настоящими потомками запорожцев, почувствовать и ощутить подлинный дух Днепра, Малороссии. Кроме того, в «Казацком ходе» нам сразу заявлена цель путешествия – повествователь «ждал увидеть вечное пристанище того, кто так горячо любил все это, кто воплотил в своих песнях всю красоту своей родины вместе с горестями своей страдальческой жизни, и чье простое крестьянское имя – Тарас Шевченко – навсегда останется украшением русской литературы» [Бунин 1900, 67]. Отметим, что эта же цель заявлена уже в первой публикации очерка: «И могила великого поэта, <…> где он покоится вечным сном, уже рисовался впереди» [Бунин 1895, 3]. В свою очередь, очерк «Тень Птицы» Бунин посвящает Сад-ди, цитируя его жизнеописание и поэтические строки; Восток представлен как пространство памяти о персидском писателе [см. Бунин 1908в; 2 глава: Щавлинский 2024]. Еще одним способом создания историко-литературного колорита становится аллюзии на творчество Гоголя: так повествователь несколько раз упоминал повесть «Страшная месть», «не раз искал того места, где когда-то среди гор белел приднепровский хутор пана Данилы» [Бунин 1900, 64]; а также с «благоговением смотрел на этих прямых потомков запорожцев-лоцманов», один из которых «был <…> настоящий Тарас Бульба» [Бунин 1900, 72].

В очерке «На Донце» Бунин в значительной степени воспроизводит нарративную стратегию, примененную в «Казацким ходом», при этом за произведением снова угадывается тщательная подготовительная работа [Морозов 2024, 77]. Фоном служит река Донец, а историко-поэтическая атмосфера создается за счет включения фрагментов из «Слова о полку Игореве» (это произведение Бунин также цитирует и упоминает в «Казацком ходе» и даже указывает в качестве эпиграфа [Бунин 1900, 57, 59, 64]); конечной точкой странствия становится старинный монастырь в Святых Горах. Здесь возникает примечательная перестановка акцентов: «побывать на Донце, в Малом Танаисе, воспетом “Словом” – это была моя давняя мечта. Донец видел Игоря, – может быть, видел Игоря и Святогорский монастырь» [Бунин 1897, 236]. В представлении рассказчика река и монастырь – свидетели минувших событий, хранят их в памяти и готовы открыть путешественнику, наделенному особым, историко-поэтическим восприятием. При построении хронотопа автор отдает явное предпочтение пространственным аспектам перед временными. Аналогичное наблюдение делали и исследователи восточных травелогов Бунина: «“отмененное время” закономерно оборачивается “выходом” во “вневременное пространство”, приводит к “опространствливанию” формы произведения в целом» [Пращерук 1999, 19; см. также: Пономарев 2021]. Дальше в очерке рассказчик вновь силой воображения прозревает историческое пространство, доступное взору поэта: «какая даль открылась подо мной, как хороша была издали долина с темным бархатом лесов в ней, как сверкали разливы Донца в ярком солнечном блеске, какой горячею жизнью юга дышало все кругом! То-то, должно быть, дико-радостно билось сердце какого-нибудь война полков Игоревых, когда любовался он этим видом, выскочив на хрипящем коне на эту высь и повиснув над обрывом, среди могучей чащи сосен, убегающих вниз…» [Бунин 1897, 253]. Кроме того, повествователь и вовсе «проваливается» в глубь веков, его тянет «туда, к меловым серым конусам, к месту той пещеры, где в трудах и молитве, простой и возвышенный духом, проводил свои дни первый человек этих гор, та великая душа, которая полюбила горный обрыв над Малым Танаисом…» [Бунин 1897, 247]. Схожее стремление обнаруживается в книге «Храм Солнца» и в очерке «Город Царя царей» (1925) о первобытных жителях Анурадхапуры (в 1931 г. очерк был включен в очередное переиздание восточной книги, но в переиздании 1936 г. – исключен). Бунин в «Храме Солнца» будет использовать в качестве претекстов (памятников литературы) Библию, Коран, Тору, как тексты, в которых отразилась историческая реальность древней Палестины (Святой Земли). Ровно таким же образом использовано «Слово о Полку Игореве» в ранних очерках Бунина о Малороссии. Таким же образом пространство Святой Земли «помнит» Иисуса Христа, царя Давида, Моисея и других мифо-исторических персонажей, сказания о которых дошли до нас через священные тексты авраамических религий [см. подробнее 2 глава: Щавлинский 2024].

В заключительной части очерка «На Донце» представлен историко-художественный пересказ «жизни» монастыря – прием, который впоследствии получит развитие в книге «Храм Солнца». Также на следующих страницах очерка обращение к историческому пафосу пространства только усиливается: «Я <…> все думал о старине, о той чудной власти, которая дана прошлому. Откуда она и что она значит? Не в ней ли заключается одна из величайших тайн жизни? И почему она управляет человеком с такой дивною силой?» [Бунин 1897, 240]. В итоге, уже в 1897 г. Бунин проговаривает в тексте важнейшие для его поэтики вопросы, которые будут привлекать его как художника и путешественника на протяжении всех дальнейших странствий и писаний; вопросы, разрешению которых, в том числе, будет посвящена книга «Храм Солнца».

Стоит отметить и прием, от которого Бунин впоследствии отказался. Так, например, повествователь «Казацкого хода» считает важным упомянуть, что некоторые фрагменты текста воспроизводятся по записям, сделанным во время путешествия: «Это было, как значится в моей записной книжке, утром во вторник, 12-го июня, а утром 13-го я уже навсегда простился с “Чайкой”» [Бунин 1900, 73]. Писателю важно показать, что очерк составлен по «горячим следам». Однако впоследствии от идеи письма по «горячим следам» Бунин почти полностью отказался в пользу письма по памяти. Это отметила В. Н. Бунина, вспоминая путешествие к Святой Земле:

Затем он вынул записную книжечку и что-то записал в ней.

– Ты много записываешь? – спросила я.

– Нет, очень мало. В ранней молодости пробовал, старался, по совету Гоголя, все запомнить, записать, но ничего не выходило. У меня аппарат быстрый, что запомню, то крепко, а если сразу не войдет в меня, то, значит, душа моя этого не принимает и не примет, что бы я ни делал [Муромцева-Бунина 2019, 370–371].

Вероятно, здесь Бунин говорит именно об этих, – пусть и неудачных по личному мнению писателя – попытках, сделанных во время первых путешествий по Малороссии в 1890-е гг.

В последовавших травелогах 1901 г.: «На Женевском озере», «Туман», «Новая дорога» – также находим немало точек пересечения с будущими очерками книги «Храм Солнца». Так, например, в очерке «На Женевском озере» Бунин использовал путеводители-бедекеры [Бунин 1901а, 34] как источники для описания своих путешествий, что особенно проявится в «Храме Солнца» [см. подробнее 2 глава: Щавлинский 2024].

Очерк «Туман» проще всего ассоциировать с очерками «Храма Солнца», т.к. он начинается в той же географической точке, что и очерк «Тень Птицы» – в Черном море. «Туман» написан после зимних пароходных поездок 1901 г. по Черному морю между Севастополем, Ялтой и Одессой. Бунин открывает очерк резко и неожиданно, мгновенно погружая читателя в повествование без каких-либо предварительных ориентиров, столь типичных для его более ранних травелогов:

Вторые сутки мы были в море, но плыли всего около суток. На рассвете первой ночи, когда пароход уже далеко держался от суши, мы встретили то, что можно было предвидеть: теплый, густой туман, который закрыл горизонты, задымил мачты и медленно возрастал вокруг нас, сливаясь с серым морем и серым небом. Была зима, но все последние дни стояла редкая, даже для юга оттепель. На Кавказских горах таяли снега, а море дышало обильными предвесенними испарениями. И вот ранним сумрачным утром машина нашего парохода внезапно затихла <…> [Бунин 1901в, 1].

Читатель очерка «Туман» по мере прочтения разгадывает загадку заглавия, начинает ориентироваться в тексте, понимает, что действие происходит на пароходе в Черном море зимой у Кавказских гор. Интересно, что в переизданиях 1900–1910-х гг. первый абзац постоянно сокращался, количество деталей уменьшалось, а зазор для фантазии читателя намеренно увеличивался. Так Бунин создавал в тексте флёр недосказанности – еще один прием, который станет визитной карточкой книги «Храм Солнца». Сравним первый абзац очерка «Тени Птицы»:

Вторые сутки в пустынном, пепельно-синем и спокойном Черном море.

Начало апреля, но с утра свежо и облачно. Воздух прозрачен, краски несколько дики.

<…> Но низкие, плоские берега Новороссии скрылись вчера еще в полдень. Одинокий Змеиный островок <…> остался вправо от нас перед вечером [Бунин 1908в, 229].

Бунин создает схожее чувство «заброшенности» в текст, чувство уже существующего и длящегося действия (путешествия), к которому мы – читатели, присоединяемся.

Туман в одноименном очерке становится пространством, где открывается загадочная и экзистенциальная сторона путешествия. Пространство в тумане преобразуются в мифологическое, загадочное и ужасающее: «густота тумана наливалась уже настоящими сумерками, – тоскливой мутью аспидного цвета, за которой в двух шагах чудился конец света, жуткая пустыня пространства» [Бунин 1901в, 1–2]. Теперь «пароход <…> похож на воздушный корабль», поваливший из трубы дым «повис гигантской змеею в воздухе», «а где-то мрачным и тоскливым голосом простонала “сирена”» [Бунин 1901в, 2]; «Если бы в этот час выплыла на месяц наяда, – я нисколько не удивился бы… Не удивился бы также, если бы кто-нибудь в белой одежде тихо показался вдали, идя по воде к пароходу, или если бы утопленница вышла из воды и, бледная от месяца, села в лодку, спущенную около окон пассажирских кают…» [Бунин 1901в, 5].

Таким образом, пароход попадает в пространство мифа, метонимическим переходом служат море и туман. Море служит метонимическим переходом и в «Тени Птицы», именно здесь вся страна начинает воспринимается повествователем как территория, где пала тень птицы Хумай:

И тогда предо мною, в ясном морском воздухе развертывается целая страна, – страна занятая городами, морями и голубовато-туманными, таинственными хребтами Мало-Азийских гор, – страна, на которую пала тень птицы Хумай! [Бунин 1908в, 267]

По такой же формуле в очерке «Море богов» Эгейское море, острова Архипелага мыслятся повествователем как место, где на глазах разворачиваются древнегреческие мифы: миф о детстве Зевса на Крите [Бунин 1908б, 40], миф о рождении Афродиты [Бунин 1908б, 42], а также возникает чувство древности: «взглянув <на Акрополь><…> я впервые в жизни всем существом своим ощутил древность» [Бунин 1908б, 34].

Туман в «Тумане» создает ощущение тоски [Бунин 1901в, 1–2] и мертвенной тишины: «Сверху доносился иногда звон колокола и был очень странен в наступившей тишине. Потом и он стал слышен все реже и реже… И все точно вымерло вокруг меня» [Бунин 1901в, 3]. Далее тишина ассоциируется рассказчиком с тайной и выступает в роли связного между реальным и метафизическим мирами: «эта тишина – тайна, часть того, что за пределами познаваемого» [Бунин 1901в, 4] и постепенно рассуждения о сущем приводят рассказчика к экзистенциальным вопросам: «та апокалипсическая тайна, которая молчаливо хранилась в ночи и которую знают только туманы… И впервые мне пришло в голову, что, может быть, именно то великое, что обыкновенно называют смертью, заглянуло мне в эту ночь в лицо, и что я впервые встретил ее спокойно и понял так, как должно человеку» [Бунин 1901в, 5–6]. Тоже самое происходит ночью на корабле с рассказчиком «Моря богов»:

Спотыкаясь, <…> я добрался до бугшприта <…> и необозримое пространство моря, озаренного и полного таинственным светом, быстро бежало навстречу. Звезды дрожали от едва уловимого теплого воздушного тока. Вахтенный, как мертвый, неподвижно темнел возле меня… Но мертвых в мире нет, – подумал я. Смерть лишь темное мгновение. Свет и во тьме светит. <…> Высшая тайна вселенной, мое сознание – свет от силы солнца, как солнце – свет неизреченной Силы. И только к свету стремится все в мире. <…>

В полночь я, счастливый и спокойный, уснул в темной каюте <…> и вдруг почувствовал невыразимую тоску: откуда-то доносились вопли – страшные, тоскливые, чисто животные! Я вскочил <…>.

– Туман! – мелькнуло у меня в голове. <…>

Я быстро прошел <…> на палубу… Но туман уже редел [Бунин 1908б, 39].

Отметим, что в данном случае, экзистенциальные рассуждения рассказчика о жизни и смерти в бестуманном ночном море оканчиваются чувством спокойствия и счастья, но именно появление тумана вновь, как и в очерке «Туман», вызывает чувство невыразимой тоски.

В «Тумане» после того, как «погасло электричество», рассказчик «сразу точно ослеп» [Бунин 1901в, 3]. И теперь, когда он «остановился, пораженный красотою и печалью лунной ночи», он вдруг почувствовал, что «здесь, в этом совершенно чуждом нам мире неба, тумана и моря, взошла кроткая, одинокая и всегда печальная луна, и воцарилась глубокая полночь… совершенно такая же, как, вероятно, пять, десять тысяч лет тому назад...» [Бунин 1901в, 3]. Электрический (погасший) свет как примета временного намеренно противопоставлен вечному лунному свету, освящающему это пространство уже десять тысяч лет. Таким контрастом рассказчик создает оппозицию временного и вечного. Этот же прием будет постоянно использоваться в книге «Храм Солнца».

Помимо очерка «Туман» в журнале «Жизнь» в 1901 г. был опубликован еще один, во многом противоположный травелог Бунина – «Новая дорога». В канун новогодних праздников главный герой отправляется из столицы на поезде домой (вероятно, в Орловскую губернию, в очерке это не уточняется) по новой железной дороге. В очерке, во главу угла вновь поставлено реальное путешествие, однако с уже известными приемами мифологизации пространства, а также с бинарными оппозициями вроде: «свой» / «чужой», «метрополия» / «периферия». Так, например, после пересадки с главной железной дороги, повествователь замечает: «“Ну, значит, Петербург далеко!” – думаю я, подымаясь и машинально отвечая становому на расспросы о Петербурге. <…> давно ли я простился с петербургским поездом, а уже можно подумать, что все петербургское осталось за несколько тысяч верст за нами» [Бунин 1901б, 165]; «Петербург далеко, началась настоящая глушь…» [Бунин 1901б, 166]. Чувство настоящей, исконной России рождается лишь по мере удаления от городской среды. При этом «подлинность» открывается рассказчику уже в вагоне поезда, сразу после смены маршрута. К финалу очерка, когда состав уходит далеко от столицы, повествователь переворачивает образ: оказывается, именно Петербург предстает чужеродным островком на краю бескрайней снежной пустыни, неестественным в сравнении с первозданной глушью Руси: «Темнеет в углах вагона и мало-по-малу заползает в сердце беспричинная русская тоска. И кажется, что окружающая нас глушь становится еще первобытнее и тише. Петербург представляется мне уже каким-то далеким оазисом на окраине огромной снежной пустыни, которая обступила меня со всех сторон на тысячи верст» [Бунин 1901б, 169]. В итоге для повествователя «вся Россия начинает представляться <…> одной сплошной пустыней снегов и леса, на которую сходит теперь долгая и молчаливая ночь…». Точно также поезд представлен и в «Зодиакальном свете», только с его помощью повествователь переносится не только сквозь пустыню из Александрии в Каир, но буквально совершает путешествие назад во времени: «Экспресс уносил меня к югу, и, благодаря той “неизменности” Египта, что поразила еще Платона, всю дорогу чувствовал я, что нигде так быстро не падаешь в глубь времен, как здесь. <…> И при мысли, что поезд все дальше уносится в его царство <царство Сета>, к илистому Нилу, сжатому горячими пустынями, становилось почти жутко» [Бунин 1901а, 17].

Описание Каира построено на тех же бинарных оппозициях. Каир в целом представлен у Бунина поделенным на две части: европейскую и восточную (мусульманскую). Двойственную природу имеет противопоставление бедности и богатства не только в материальном, но и в историко-культурном смыслах. Бунин сначала сравнивает Каир с Александрией, выгодно выделяя первый город, затем сравнивает Новый Каир (европейский) со Старым Каиром (восточным), а после того и вовсе вводит в сравнение третий топос – «древнее царство фараонов», на фоне которого перечисленные «Каиры» меркнут [Бунин 1908а, 21–24].

Поезд в «Новой дороге» представлен читателю как уникальный культурно-социологический объект, как место встречи с подлинной Русью: «И мне нравится, что вагон такой тесный и неуклюжий, что воздух захолустно-вагонный, <…> холодный и с запахом карболовки из уборной, которая устроена прямо в проходе между двумя отделениями вагона» [Бунин 1901б, 166]; «…уже настоящей Русью пахнет в вагонах!» [Бунин 1901б, 166]; «…я хожу из вагона в вагон и везде вижу обычную жизнь русского захолустного поезда. В первом и втором классе пусто, <…> а в третьем – мешки, полушубки, сундуки, на полу сор и подсолнухи <…> все спят, лежа в самых тяжелых и безобразных позах. Неспящие сидят и до одурения накуриваются» [Бунин 1901б, 167]. В «Тени Птицы» рассказчик тоже совершает экскурсию по всему пароходу: «На корме, на юте, пусто: второй класс занят греками-коммерсантами, все время играющими в кости в дымной рубке» [Бунин 1908в, 235]. О поездке по Востоку, В.Н. Бунина вспоминала характерную деталь: «Едем мы в третьем классе, – здесь обычно можно увидеть что-либо интересное из туземной жизни, всмотришься в лица, в нравы» [Муромцева-Бунина 2019, 375].

В «Тени Птицы» можно встретить похожие эпизоды дважды: на корабле, плывущем из Одессы в Стамбул и в афонском подворье, где на одну ночь остановился рассказчик: «среди наставленных друг на друга клеток, переполненных <…> курами, услышишь странный в море запах птичника»; «за тяжелыми полукруглыми дверями <комнаты в подворье><..> вместе с темнотой, меня охватывает знакомый русский запах – плесени и отхожего места. Тот же запах и в гулких каменных коридорах» [Бунин 1908в, 250–251]. Характерно, что П.А. Нилус, после прочтения «Тени Птицы» счел эти детали лишними: «нужник на пароходе вещь необходимая, но в изящной литературе излишняя» [Летопись 2011, 772].

Поезд (и его пассажиры) станет самостоятельным объектом описания во многих восточных очерках Бунина: II и VII главы «Зодиакального света», I глава «Иудеи», I–II главы «Храма Солнца» (и кратко в «Море богов»). Во всех случаях поезд будет представлен одновременно как транзитное и особое пространство для коммуникации с другой культурой и как примета современности, с помощью которой человек завоевывает и преобразовывает некогда таинственное (сакральное) пространство Востока. Именно таким: поездом-завоевателем, драконом, прокладывающим себе путь огненным дыханием сквозь мрачный лес, представлен поезд в финале очерка «Новая дорога» [Бунин 1901б, 171]. Схожий набор приемов, в том числе олицетворение транспортного средства, встречается и в очерках «Мертвое море», «Зодиакальный свет», «Тень Птицы», где повествователь будет описывать долгую вокзальную или портовую суету пассажиров и членов экипажа, наделять «живыми» чертами поезд и пароход («мерные вздохи машины» [Бунин 1908в, 231–232]).

Итак, поэтика и основные философско-художественные принципы зрелой восточной прозы И.А. Бунина, воплощенной в книге «Храм Солнца», были сформированы раньше первых восточных поездок. Истоки бунинских травелогов следует отсчитывать с 1895 г., когда пробудился его системный интерес к Востоку и состоялись первые опыты в жанре путевого очерка о Малороссии. Именно в ранних текстах, «Казацким ходом» и «На Донце», отрабатываются ключевые нарративные стратегии: конструирование историко-литературного хронотопа, использование сакральных и литературных претекстов («Слово о полку Игореве», Гоголь, Мицкевич), осмысление пространства через бинарные оппозиции («свой» / «чужой», «вечное» / «временное»). Далее, в очерках 1901 г. («Туман», «Новая дорога»), эти приемы обогащаются экзистенциальной глубиной, мифологизацией пространства и работой с темой памяти и забвения, что в полной мере характеризует и «Храм Солнца». Таким образом, восточная книга Бунина предстает как закономерный итог длительной эволюции его творческого метода, основные векторы которой были заданы еще в 1890-е гг.