Расспросные речи как источник по организации разведки русской армии во время Северной войны (по материалам РГАВМФ)

DOI:

Цитирование. Иванюк С. А. Расспросные речи как источник по организации разведки русской армии во время Северной войны (по материалам РГАВМФ) // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. – 2026. – Т. 31, № 1. – С. 244–253. – DOI:

Введение. Северная война (1700–1721) оказала существенное влияние на развитие военного дела России эпохи Петра I. Важную роль в ходе боевых действий играла организация разведки. Она давала возможность своевременно получать значимую информацию о противнике, что позволяло оперативно реагировать на изменения боевой обстановки.

Одним из источников, раскрывающим организацию военной разведки петровской армии во время Северной войны, являются так называемые расспросные речи. Это записи допросов военнопленных, перебежчиков-дезертиров, выходцев из плена и местных жителей. Расспросные речи фиксировали важные сведения о состоянии войск противника, гарнизонов, намерениях его командования и настроениях населения неприятельских территорий.

«Краткий словарь видов и разновидностей документов» определяет расспросные речи следующим образом: «запись свидетельских показаний» [6, с. 75]. В российских архивах расспросные речи отложились как отдельные документы, но наиболее часто они входили в состав судебных дел. Подобные документы уже становились объектом изучения. Однако исследователи фокусировались, как правило, на анализе делопроизводства XVII–XVIII вв. в контексте судебных разбирательств [5, с. 221–222; 8, с. 101; 22, с. 474–475].

В Российском государственном архиве Военно-Морского Флота (далее – РГАВМФ) в собрании документов о деятельности генерал-адмирала Ф.М. Апраксина сохранился значительный массив расспросных речей (Ф. 233. Оп. 1. Д. 7, 33, 47, 73, 80, 93, 94, 137, 144, 159, 179, 180, 186 и др.). В деле 7 хранятся 24 расспросные речи, в 33 – 2, в 47 – 13, в 77 – 4, в 80– 9, в 93 – 6, в 94 – 8, в 137 – 8, в 144 – 6, в 159– 3, в 179 – 4, в 180 – 3, в 186 – 27. Все они связаны с боевыми действиями в 1710–1720 гг. в ходе Северной войны. Это комплекс источников, которые характеризуются похожим происхождением, однородностью и повторяемостью информации, имеют сходный формуляр. Данные свойства позволяют рассматривать расспросные речи как массовые источники.

Расспросные речи военнопленных и дезертиров увидели свет на страницах сборников документов по истории Северной войны [7, с. 451–453, 456–463, 487–490; 9, с. 509–510, 532–538, 620–623, 631–635, 640–643, 652–655; 10, с. 445–446, 647–648, 672–673]. В ряде случаев расспросные речи были опубликованы фрагментарно, из-за чего теряется полнота и целостность информации [10, с. 445–446, 672–673]. Отечественные историки в рабо- тах, посвященных Северной войне, в состав источниковой базы включали и расспросные речи из фондов РГАВМФ [1, с. 48, 50; 7, с. 97, 301, 356, 362; 11, с. 468, 472–475, 480; 12, с. 69; 13, с. 107, 240, 287; 23, с. 309, 376]. Но специального исследования, анализа и полной публикации этих документов до настоящего времени нет.

Актуальность данного исследования обусловлена необходимостью изучения этих источников для всестороннего анализа ведения разведки русской армией в начале XVIII века. Выявление и описание сохранившихся в фонде 233 РГАВМФ расспросных речей дает возможность определить структуру и содержание расспросных речей, их отличительные черты в зависимости от статуса опрашиваемого лица, выявить способы сбора информации и установить степень влияния результатов опросов на принятие последующих решений командованием русской армии. Привлечение обширного комплекса документальных свидетельств позволит существенно расширить знания о механизмах ведения разведки русской армии начала XVIII века.

Методы и материалы. Основу источниковой базы составили материалы РГАВМФ. Особое внимание уделено 117 документам фонда 233 «Канцелярия генерал-адмирала Ф.М. Апраксина» (1699–1726 гг.). Материалы подвергались тщательному исследованию с целью оценки достоверности содержащейся в них информации, анализа характера изложенного материала и установления уровня его объективности применительно к разведывательным целям русской армии в ходе боевых действий Северной войны. Помимо общеисторических методов в работе использован метод формулярного анализа. Подчеркнута важность метода допроса как эффективного инструмента разведки в условиях ограниченной технической оснащенности войск того времени.

Анализ. Победа русской армии под Полтавой в 1709 г. ознаменовала переход Северной войны в качественно иную стадию, характеризовавшуюся активизацией военных усилий России против Швеции с целью закрепления на берегах Балтийского моря. 1710– 1720 гг. стали временем активного наступле- ния русских войск, обеспечивших себе превосходство на театре военных действий. В условиях постоянных боевых действий особое значение всегда занимала эффективная организация разведывательной службы. Среди важнейших методов получения сведений, необходимых для последующего планирования боевых операций русской армии, был сбор сведений о противнике, его планах и силах из устных источников.

В годы Северной войны одним из ключевых методов разведывательной деятельности являлся поиск, представлявший собой специальные действия небольших конных подразделений в тылу, на флангах либо на территориях расположения неприятельских сил. В отечественных источниках начала XVIII в. такие акции назывались «партиями». Основной целью поиска был захват пленного («языка») с последующим его допросом [4, с. 35]. Как отмечал военный историк А.З. Мышлаевский, «главным средством для сбора сведений была высылка летучих разъездов, а затем разспрос захваченных ими пленных» [13, с. 105]. Информация, добытая подобным образом, позволяла командованию русской армии своевременно раскрывать обстановку на театре военных действий и успешно планировать дальнейшие боевые операции.

Как правило, в кратчайший срок после захвата «язык» передавался командиру разведывательного отряда, который проводил допрос плененного лица. На основании полученной в ходе опроса информации составлялось ее описание на бумаге (расспросные речи), которое как можно скорее отправлялось вышестоящему военачальнику. Как гласил Артикул воинский 1715 г. «командиру зело потребно есть, чтоб он тотчас пленных получил, и <...> о состоянии неприятеля и его намерении уведомится возмог» [4, с. 36–37]. Сохранившиеся источники указывают на то, что чаще всего расспросные речи прикладывались к письмам, направляемым в ставку командования [14].

Документы, сохранившиеся в государственных архивах РФ, свидетельствуют о том, что в начальный период Северной войны (1700–1710 гг.) записи показаний военнопленных (расспросные речи) представляли собой текст, составленный в произвольной форме со слов опрашиваемого лица. Их структура не подчинялась четкому формату «вопрос – ответ», а представляла собой изложение полученной информации о том, что знал и видел подвергавшийся допросу [14; 16]. Однако с 1710-х гг., когда начинаются активные боевые действия в Финляндии, расспросные речи стали приобретать строгую структуру. Подобная тенденция обусловлена процессом унификации документации, предпринятым с целью повышения удобства восприятия письменных свидетельств. Впоследствии эта практика нашла свое отражение в Генеральном регламенте 1720 г., утвердившем систему делопроизводства.

Изучение документов канцелярии генерал-адмирала Ф.М. Апраксина за 1710, 1712– 1717, 1719 и 1720 гг., когда русская армия и флот действовали в Финляндии, в Балтийском море и на побережье Швеции, дает возможность определить эту сложившуюся систему. В частности, удается выявить, какая информация интересовала русское командование на том или ином этапе боевых действий, какие вопросы задавались различным категориям пленников, какие сведения вызывали наибольший интерес и как их сбор отражался на принятии решений и оперативной обстановке на разных этапах военной кампании 1710– 1720 годов.

Каждый из таких документов представлял собой условный опросник (формуляр), состоявший из вопросов и ответов на них допрашиваемых лиц. В заголовок расспросного листа выносилась дата проведения опроса пленного и его статус. Например, «1717 августа в 20 день взятой швецкой афицер допра-шиван» [17, л. 5]. Иногда здесь же указывалось, кем и при каких обстоятельствах был захвачен «язык» и отправлен к вышестоящему командованию: «1715 году декабря в день присланной от генерала-маеора Чекина швец-кий прапорщик в допросе сказал» [20, л. 67]. Иногда текст допроса начинался с подробного рассказа об обстоятельствах захвата пленного. Например, вступление к расспросным речам шведского солдата Якоба Симанова содержит следующие сведения: «1713 генва-ря в 21 день <…> послан был из Выборха Шувалова полку одьютант Малютин с казаками 50 человек, которой наехал на <…> партию в деревне Кавкиха, от Выборха к Век-скалаксу морем 8 миль, салдат человек с 40, при которой был капитан, да прапорщик, и бил на них, и оные пехотою пошли отводом, и убили от наших одного казака, дву лошадей ранили, от швецкой партии взято: один салдат, дву человек наших харчевников, которые были взяты в полон, 8 лошадей с саньми, 4 фузеи, 4 сумы патронные, убили 2-х человек, и приводной салдат допрашиван, а в допросе сказал» [21, л. 350].

Расспросные речи содержали ряд стандартных вопросов, повторяющихся во всех источниках такого типа. Именно с них начинался допрос. Это имя пленника, воинское звание, принадлежность к воинскому подразделению, происхождение, при каких обстоятельствах и кем он был схвачен. Так, уже упоминаемый выше прапорщик, захваченный партией генерал-майора Ф.Г. Чекина, в допросе сообщал следующее. На вопрос: «Как тебя зовут и какова чину?» – он ответил: «Зовут ево Петр Линд, отставной прапорщик», а на вопрос: «Давно ли ты служишь прапорщиком, и в котором полку был?» – сообщил, что «в прапорщики он пожалован тому ныне шестой год, а прежде сего в ундер афице-рах, в салдатах, и в барабанщиках в розных полках служил лет с сорок». На вопрос «кто тебя взял, и в которых местах?» был дан ответ, что «взяли ево казаки у кирхи Кеми» [20, л. 67].

Остальные вопросы формулировались в зависимости от обстоятельств пленения или боевой обстановки, сложившейся на театре военных действий, а также статуса захваченного «языка». При этом формуляр допроса мог быть как коротким и малоинформативным, так и объемным в зависимости от осведомленности опрашиваемого. Чаще всего военнослужащих шведской армии спрашивали о численности и расположении вражеских сил, планах противника и направлении движений его войск, предпосылках прибытия подкреплений («сикурса»), о состоянии снабжения шведской армии (провиант, фураж и денежное жалованье), политической обстановке, моральном духе и настроениях внутри вражеского лагеря.

Например, тот же прапорщик П. Линд на заданные ему вопросы дал следующие ответы [20]:

Допрос шведского прапорщика П. Линда

Interrogation of Swedish ensign P. Lind

Вопрос	Ответ
Зачем ты у кирхи Кеми был с командою, или в доме своем жил?	Жил при кирхе Кеми и получил указ из армеи от Генерала, чтоб собрать мужиков и быть при оной кирхе на карауле, и собрано было в команду ево мужиков полтораста человек с ружьем
Есть ли где в других местах какие караулы?	Караул есть в местечке именуемом Торне, стоит капитан Нальстет, при нем мужиков 400 человек с ружьем
Оные мужики правиант откуды себе получали, и есть ли в которых местах правиантские магазеины?	Правиант те мужики имели всяк из своево дому, токмо в кирхах было приказано, чтоб жители с каждого мантеля готовили по 4 бочки хлеба, да по 100 пуд сена
Армея ваша где ныне обретаетца, и в одном ли месте стоит или порознь?	Пехота ныне з Генералом Армфелтом в местечке Уме, а ковалерия з Генералом маеором Лабаром в месте Луле, да писал к нам ис Торна капитан, что прислано будет в Торн рейтар 600 человек
О королевском величестве имеет ли ведомость, где ныне обретаетца?	Напред сего слышал он, что королевское величество был в Стральзунте, а ныне где обретаетца про то он не слыхал
В армее вашей правиантом какое имеют довольство?	В армее правиантом какое довольство имеют, про то он не знает, токмо летним временем правиант привозили из Стокгольма на судах

Показания военнопленных давали русскому командованию возможность оперативно реагировать на изменения ситуации и принимать взвешенные решения. Из процитированных расспросных речей русское командование получило ряд важных разведывательных сведений. Например, информацию о местах расположения сторожевых постов противника и их количественный состав, что давало возможность планировать атакующие операции. К тому же находившиеся там «мужики» имели более низкий моральный дух в сравнении с военнослужащими регулярных войск. Кроме того, были получены не менее полезные сведения о расположении главных сил шведской армии, нахождении короля Карла XII в Штральзунде (Померания), а также о состоянии системы снабжения провиантом в войсках противника.

В зависимости от боевой ситуации и обстановки формировался дополнительный комплекс вопросов к военнопленному. Так, во время осады русской армией Выборга 6 июля 1710 г. был захвачен шведский капитан Франц Фариол. «В роспросе» он сообщил обстоятельства своего пленения: «был он на пекете для выручки постов, которые в равелине и в капонирах, и как пришли неприятельские люди, и напали на оной капонир, и оной овладели, в котором был урядник и 15 человек салдат, и он с своими людми пошел к ним на выручку, и как сошлись с нашими людми, прапорщик, которой с ним был, и салдаты ево команды, ево покинули, и сами ушли назад, и тут ево взяли» [19, л. 39]. Русское командование в это время интересовали вопросы, связанные с оборонительными сооружениями города, состоянием его гарнизона, наличием провианта и боеприпасов, настроением среди местного населения.

Именно на получение этих сведений делался упор при допросе Ф. Фариола, в ходе которого он сообщил важную информацию о положении дел в осажденной Выборгской крепости. В частности, о наличии в гарнизоне 4 полков, 2 батальонов и «4 рот посацких людей, в которых больши 130 человек не будет, да одна рота мужиков, которые от работы почти все замучены». Здесь же отмечались большие потери в личном составе гарнизона и их низкое моральное качество: «из оных полков и баталионов <…> многия побиты и ранены, <…> в городе у них сначала стояли по

100 человек на пекете для выручки, а ныне за малолюдством токмо по 100 человек стоят». От него же русское командование получило ответы на вопросы:

– о состоянии фортификационных укреплений крепости («Которой деревянной бастион у них от воды сначала нашего приходу строили, и после згорел, во время оного бастиона строения побито больши 400 человек»);

– о наличии провианта в городе («О пра-вианте... слышел, что еще будет на два месяца, а дают салдатом по 2 капы ржи, да 6 кап ячменю, <…>. Сьесных припасов у них в крепости… гораздо мало, и купить достать невозможно»);

– о морально-психологическом состоянии жителей Выборга, находившихся в осаде («Бедные люди, которые ныне в городе, му-жеска и женска полу, помирают з голоду на всякой день человеку по 20 и по 30, також зело много бьет бомбами и ис пушек»);

– о количестве боеприпасов в гарнизоне («Пороху и прочей амуниции у них довольно, только бомб малое число, всего с 40 будет») [19, л. 40].

Указанные выше ответы капитана Ф. Фа-риола в комплексе с допросами других военнопленных давали русскому командованию информацию об оборонительных возможностях гарнизона Выборга. Полученные в ходе расспроса сведения учитывались при формировании плана дальнейшего силового воздействия на город, который в итоге был захвачен.

В 1714–1717 гг. Россия активно действовала на море и проводила сухопутные атаки на прибрежные территории противника. Для совместных операций русской армии и флота необходимы были разведывательные сведения, чтобы военные акции имели максимальную эффективность. Например, в «Журнале» князя М.М. Голицына (1716–1718 гг.), который командовал русским корпусом, действовавшим в Финляндии как на суше, так и на море, неоднократно упоминалась отправка специальных отрядов для захвата «языков», а также успешные результаты их действий [2, с. 165].

Расспросные речи пленников, захваченных в это время, содержали не только ряд важных сведений, но и информацию о ведении разведки вражеской армией. Например, в 1717 г. шведский драгун из Вербованного полка Юрья Юрьин, захваченный партией капитана Я. Елагина «у кирки Кюро», в ходе допроса сообщил: «командировал их из Ум генерал-лейтенант Лабарт, с капитаны Керкой, Гейкилем, 120 человек. И как прибыли в Ваз-ской уезд, к кирке Нерпис, командировали оные капитаны от себя прапорщика Лемби-лей до кирки, изо Кюро в 15 человеках для сыскания росийских людей. И у оной кирки их взяли, а прапорщик з досталными ушел в лес, а где велено оному прапорщику с капитаны случитца, и как возвратитца в Швецию, того не знает, а росийских людей в полон никого при нем не взяли». Кроме этого, драгун сообщил информацию о численности гарнизона города Ума и его командире («3 000 человек, командует оными генерал-лейтенант Лабарт») [18, л. 111]. Из вышеизложенного документа становится понятно, что русские партии не только захватывали «языков», но и проводили контрразведывательные действия против шведских партий. При этом интерес командования вызывали места стоянок таких отрядов и пути их перемещения. Подобные сведения позволяли спланировать нападения на пикеты противника или устроить засады на маршрутах их движения.

Среди сохранившихся источников встречаются расспросные речи служащих шведского морского флота. Получив точные данные о численности кораблей противника и их местоположении, русский флот мог выбирать наиболее выгодные позиции для атак. Типология задаваемых вопросов отличалась от допросов представителей сухопутной армии. Например, захваченный 20 августа 1717 г. поручик шведского флота Петр Грипенмарк в ходе опроса сообщил обстоятельства своего пленения: «Взят в море около Финских шхер, против Бухшхер к зюйдной стороне, на бреганти-не “Полюк”, <…> ...И погодою занесло ево к Езелю, и как от Езеля пошел он к старому своему месту, и близ того места взят». Кроме этого в ходе «распроса» он рассказал о цели своей миссии и поставленной перед ним боевой задаче: «Когда шквадра швецкая стояла 12 миль от Стекгольма между Капельшхер и Фурусунд, тогда от виц адмирала Эрифелта дан был ему указ, чтоб он шел к финским шхерам, и смотрел посланного порутчика морского флота Сандера, которой послан был для уведомления о неприятеле к Готланду на фран-цуском взятом судне барке... и повелено ему было, ежели увидит помянутого порутчика Сандерса, поворотить, понеже имели опасение от росийского флота». На вопрос «где об-ретаетца Стекгольмская шквадра, и сколко в оной караблей, фрегатов, брегантин и галер?» П. Грипенмарк ответил, что «ныне об-ретаетца в Стекгольме, разснащена вся, <...> для того, бутто состоялся мир, однако же подлинно о том сказать не может». Здесь же он дал информацию об известных ему 6 кораблях, входивших в эскадру, их названия, наличие пушек на вооружении, командирах и численном составе команд [17, л. 5 – 5 об.]. Русское командование получило информацию о районах действий шведских разведывательных кораблей и составе находившейся на этом участке вражеской эскадры.

С 1718 г. у русского правительства появились надежды на завершение затянувшейся войны. Для того, чтобы подтолкнуть несговорчивых шведских дипломатов к миру, был проведен ряд разведывательно-диверсионных операций на шведском побережье с высадкой на берег десантов и разрушением вражеской инфраструктуры [3, с. 298–309]. Подготовка и планирование с последующей реализацией таких военных акций требовали получения разведывательных сведений. Так, с прибывших в середине июля 1719 г. к берегам Швеции (30 км от Стокгольма) русских галер Ф.М. Апраксиным к столице была отправлена партия казаков, чтобы «достать знатного языка и зажечь город» [3, с. 302]. Несмотря на то что диверсия у города не удалась, казаки захватили 9 пленных, одним из которых был драбант Эвер Густавбое [15].

Из его расспросных речей видно, что интересовало русское командование. Драбанту задавались следующие вопросы: «Сколко ныне полков, как кавалерии, так и инфантерии, и в какой силе стоят?», «В которых местех оная кавалерия и инфантерия стоит?», «При Стокгольме много ль караблей обретаетца, и как велики?», «У Далар остров есть ли крепости, и в какой силности имеютца?», «Есть ли где в которых местех собранные магазины?», «Швеция имеет ли известие партии росийской, которая в нордную сторону командрована?» и др. [15, л. 60–63]. Благодаря ответам Э. Гус- тавбое из этих расспросных речей русское командование получило сведения о том, какими силами располагали шведы на данном участке и под чьим командованием, о местах расположения пехоты и кавалерии, о военных планах врага, силе крепостей, наличии провианта, какими данными о русской армии и флоте располагал противник. Наиболее важной была информация о наличии кораблей у Стокгольма, их количестве и расположении, нахождении королевской эскадры в море, а также сведения о флотах шведских союзников. Успешное планирование и реализация диверсионных операций в 1719 и 1720 г., которые формировались на основе полученных разведывательных сведений, в итоге привели к достижению желаемого результата, и в 1721 г. со Швецией был заключен мирный договор.

Стоит добавить, что источниками разведывательной информации для русской армии были не только военнослужащие вражеских войск. Сохранились также оформленные подобным же образом расспросные речи местных жителей тех регионов, где велись боевые действия (мещан, пасторов, рыбаков, торговцев и многих других), дезертиров, покинувших войска противника, а также русских соотечественников, вернувшихся из плена. Собранные в ходе допросов сведения, содержавшие часто немаловажную для русского командования информацию, обрабатывались и сверялись с уже полученными данными от военнопленных.

Результаты. Расспросные речи, хранящиеся в собрании РГАВМФ, представляют значительный научный интерес для изучения методов разведки начала XVIII века. Анализ рассматриваемых документов позволяет выявить изменения формуляра расспросных речей в ходе Северной войны. Постепенно, ближе к завершающему этапу конфликта, расспросы приобретали единую форму, содержали перечень типичных вопросов, а также дифференцированных в зависимости от статуса и уровня информированности допрашиваемых лиц.

Проведенное исследование расспросных речей позволило комплексно изучить механизмы ведения разведки русской армией во время Северной войны и оценить их практическую значимость. Определено, что расспросные речи имели четкую структуру, которая включала вводную (дата, данные об опрашиваемом лице, обстоятельства пленения) и основную части (ответы на вопросы о численности, расположении, передвижениях войск противника, состоянии укреплений, запасах провианта и т. д.). Содержание варьировалось в зависимости от источника информации, но всегда фокусировалось на актуальных разведывательных задачах. Статус опрашиваемого лица напрямую влиял на характер и ценность информации. Для каждой категории вводились дополнительные специальные вопросы, учитывающие их осведомленность и мотивацию. Данные, полученные из расспросных речей, играли ключевую роль в оперативном планировании (корректировка маршрутов маршей; выбор позиций для сражений и укреплений; распределение сил для прикрытия направлений; организация снабжения и фуражировки и т. д.).

Изучение расспросных речей в период Северной войны демонстрирует, что русская армия начала XVIII в. обладала развитой системой разведки, сочетавшей разнообразные методы сбора информации и процедуры ее проверки. Полученные данные не были формальностью, а напрямую влияли на стратегические и тактические решения командования, что в итоге способствовало успеху военных кампаний. Исследование документальных источников подтверждает высокую степень организации разведывательной деятельности, которая стала одним из факторов укрепления военной мощи России в этот период.