Релятивность как онтологическое свойство языковых лакун

Лакуна как категория, выявляемая путем межъязыкового сопоставления

Согласно исследованиям Г.А. Антиповой, О.А. Донских, И.Ю. Марковиной и Ю.А. Сорокина, которые представлены в их коллективной монографии «Текст как явление культуры» [2], систематизация различных типов лакун в соответствии с моделью структуры межкультурного общения позволяет выделить четыре группы: 1) субъектные лакуны, отражающие национально-культурные особенности коммуникантов в разных лингвокультурных общно- стях; 2) лакуны активности, отражающие культурные и национальные особенности функционирования жизнедеятельности в коммуникативном аспекте; 3) лакуны культурного пространства (ландшафта); 4) текстовые лакуны, возникающие в силу специфики текста как инструмента общения. В любом случае «лакуна выявляется в языке лишь при сопоставлении с другим языком [11, с. 9].

Выделяются различные подгруппы субъектных лакун, существование которых подчеркивает особенности национального менталитета и культуры того или

Статья выполнена при финансовой поддержке РФФИ, проект № 19-012-0016.

36 в ыпуск 3/2019

иного народа. Некоторые национальные черты могут быть характерными лишь для одной национальности, а у представителей других национальностей эти же черты могут быть выражены слабо или не выражаться совсем, например: в китайском национальном характере – сдержанность, в английском – уравновешенность, в американском – прагматичность, в русском – добродушие.

Естественно, что черты характера являются общечеловеческими, но в совокупности представляют собой некий инвариант характера народа. Общая черта «трудолюбие» имеет и национальные черты. Трудолюбие китайского народа – это чрезмерное усердие, коллективистская направленность, ориентирование на достижение быстрого результата, независимо от заданных условий. Трудолюбие американцев – инициативность, масштабность, настойчивость, рабочее воодушевление, задор. Ярко выраженная способность мгновенно ориентироваться в ситуации, характерная для представителей китайской культуры, является лакунизированной для американцев.

Национально-специфические особенности мышления становятся причиной «ментальных лакун», которые относятся к деятельно-коммуникативным лакунам. Именно они обусловливают понимание/не-понимание юмористических ситуаций (анекдотов), характерных для чужой лингвокультурной общности [5, с. 5]. Понятно, что анекдот мало дословно перевести, необходимо «приспособить» его к ментальному и эмоциональному миру языка-рецептора.

Особая сфера лакунологии – кинесика, паралингвистическая лакунарность. Особенности китайского невербального стиля общения ярче всего отображены в улыбке. Китайцы улыбаются в любых ситуациях:

испытывая волнение и горечь, радость и грусть, извиняясь, а также при трагическом сообщении. В Китае не принято сообщать о смерти так, как в англо-американской и русской культурах, т.е. со скорбью. Китайцы сообщают о смерти в поклоне с соответствующей улыбкой, смысл которой в том, что человек теперь находится в лучшем мире, это нужно принять с уважением.

В лингвистике наиболее разработана уровневая (таксономическая) классификация лакун, в которой раскрывается уникальная система одного языка по отношению к другому. Гораздо менее развита экспланаторная составляющая теории лакунарности: дело, как правило, исчерпывается общими рассуждениями о своеобразии языковой и ментальной картин мира. Конечно, есть случаи вполне прозрачные, когда хорошо известны и понятны экс-тралингвистические истоки лакунарности. Если, в отличие от русского, в английском языке, наряду с lawyer , есть barrister , solicitor , counsel , counsellor и другие градации юридической и адвокатской деятельности, то это мотивировано экстралин-гвистическими обстоятельствами. Понятно в общем, почему лакуной в русском языке в сопоставлении с французским будет лексема rombière («надоедливая пожилая дама с претензиями»). Гораздо труднее объяснить грамматическую лакунарность, ибо грамматика связана с социальной жизнью лишь опосредованно, прямые экстраполяции в этом случае нередко оказывались вульгарными [3, с. 59; 4, с. 72; 7, с. 244].

Все названные типы лакун образуют лакуносферу, характеризующую соотношение двух лингвокультур. Расхождения локальных культур могут различаться по «степени мощности», поэтому нередко разграничивают конфронтативные лакуны, свидетельствующие о глубоких рас-

Акай О.М. Релятивность как онтологическое свойство языковых лакун хождениях в системах языков, и лакуны контрастивные – слабые, неглубокие. Эти лакуны называют также абсолютными и относительными, что менее точно. Примером абсолютной грамматической лакуны в английском языке по отношению к русскому может служить именная категория рода. Для русского языка лакунарными будут артикли, герундий и др.

Грамматическая категория эвиденци-альности – ссылка на источник информации – из славянских языков есть только в болгарском и македонском, в остальных она передается лексически, т.е. становится лакунарной. Эвиденциальность (от англ. evidential – «основанный на очевидности») передает достоверное действие, о котором говорящему известно от других лиц или по косвенным признакам, т.е. фактически эта категория служит для указания на чужую речь. Специальный морфологический показатель с функцией передачи чужой речи есть, например, в лезгинском языке [1, с. 78–84]. Временные формы английских глаголов в соотношении с русской системой времен формируют относительную лакунарность (поскольку сама категория времени имеется в обоих языках).

Термином лакуна обозначаются как сами явления пропуска, несовпадения (= лакунарность), так и конкретные единицы, которые отсутствуют вместо ожидаемого (долженствующего). В обоих значениях лакуна имеет исключительно релятивный характер: термин приобретает смысл только тогда, когда некий объект сравнивают с неким шаблоном, оценивают относительно этого шаблона [6, с. 189– 190]. Это касается всех языковых уровней.

Лингвистика накопила много фактологии, отражающей поразительные особенности в лексической и грамматической системах языков мира. Так, Ю. Найда утверждал, что в языке тараумара отсут- ствуют отдельные обозначения для синего и зеленого цвета, а в языке хупа категория времени может выражаться существительным [15, p. 35]. С точки зрения теории межъязыковой лакунарности эти языки обладают лакунами: лексической и грамматической – по отношению ко всем языкам европейского стандарта.

Даже при наличии той или иной категории в обоих сравниваемых языках лакунарными могут оказаться отдельные детали (ср. недифференцированность по роду личных местоимений в финском языке или различную сочетаемость по числу: в большинстве индоевропейских языков количественные числительные сочетаются с формами множественного числа существительных, в то время как в финно-угорских и тюркских языках соответствующее сочетание осуществляется по единственному числу и т.п.). Сравнив типичное определение лакуны в работе О.В. Сухановой [10, с. 8], «опираясь на точку зрения И.А. Стернина и З.Д. Поповой, понимаем под межъязыковой лексической лакуной некий смысл, не имеющий в исследуемом языке однословного наименования или наименования в виде устойчивого словосочетания на фоне наличия подобных наименований в языке сопоставления».

Лакунарными могу быть не только лексические элементы, но и обширные единицы лексической семантики и даже элементы экстралингвистической информации, которые сопровождают лакунарность в сознании представителей одной культуры и языка, сокращаясь или элиминируя при переносе значения в другой. Наиболее часто при сравнении языков выделяются эмотивные лакуны. Эквивалентные с точки зрения лексического и грамматического значения единицы нередко оказываются эмотивными лакунами, поскольку передают совершенно разную прагматику.

38 в ыпуск 3/2019

Сравним многочисленные примеры неадекватного восприятия классических сюжетов, связанное с национально-специ- фическими коннотациями:

узбекские

школьники не воспринимают басню Кры- лова «Волк на псарне», поскольку этому препятствуют культурные ассоциации: волк – это сильное, мужественное, благородное животное. Как известно, в русских сказках волк зачастую глуповат, а в английской лингвокультуре ему свойственна такая специфическая характеристика, как «покоритель женских сердец». Сокол с его коннотациями («славные соколы нашей авиации» и т.п.) – ассоциативная лакуна, например, по отношению к французскому языку. Такие наблюдения чрезвычайно важны для теории и практики межкультурной коммуникации. Недаром А.А. Реформатский отмечал: «…рас-суждение В.Н. Ярцевой о “малоперспек-тивности для лингвиста” сопоставлений в области лексики, обозначающей цвета спектра, несколько удивляет: “Что дает... тот факт, что в русском языке различаются синий и голубой, а в английском языке есть только одно слово blue”. Конечно, пример с “лексикой цветового спектра” старый, но он все-таки интересен и именно в систем- ном плане, недаром же его анализирует и Л. Ельмслев, который пишет, что за пределами парадигм, установленных в разных языках для обозначения цвета, можно, вычитывая различия, найти такой аморфный континуум – цветовой спектр, в котором каждый язык произвольно устанавливает свои границы» [9].

Понимание лакуны как значимого отсутствия является относительным. Отсутствие в английском языке понятия

«лапти» считается лакунарностью по отношению к русскому языку, где такое понятие существует. Однако во французском языке данное понятие также отсутствует.

Таким образом, данное отсутствие является относительной лакуной, ибо что-либо не может объективно существовать относительно чего-либо. А что тогда является относительным существованием? Если принять за аксиому закон логики: «Суждение и его отрицание не могут быть одновременно истинными», – то правило «Лакуна Х существует в языке В в момент t » и «Лакуна Х не существует в языке В в момент t » не может быть истинным [13, с. 180].

Действительно, пытаясь осмыслить лакуну как небытие, мы постоянно сталкиваемся с тем фактом, что она в то же время есть некое бытие. Эта онтологическая двойственность лакуны приводит к путанице – отождествлению элемента, отсутствующего в одном языке, с элементом, присутствующим в другом. М.Я. Дымар-ский указывал на следующие затруднения в онтологической интерпретации понятия лакуны: 1) не ясно, можно ли описывать как сущность факт отсутствия чего-либо, пустое место; 2) не ясно, как можно интерпретировать что-либо, имеющее относительный характер, основываясь лишь на шаблонном осмыслении путем рассмотрения с точки зрения внешней оценки [6, с. 190]. В данном случае речь идет о «пробеле», чем-то несуществующем, если рассмотреть для сравнения два текста в двух знаковых версиях. Тогда отсутствие определенной языковой единицы в одном тексте и ее присутствие в другом можно интерпретировать как нуль на месте подразумеваемой единицы.

Думаем, однако, что релятивный характер лакуны эксплицирует ее системную природу, а значит, приравнивает ее к субстанционально воплощенному объекту. Как писал А.А. Реформатский, изучение межъязыковых лакун с помощью сопоставительного метода чрезвычайно важ-

Акай О.М. Релятивность как онтологическое свойство языковых лакун 39

но для того, «чтобы загадочное понятие “внутренней формы” В. Гумбольдта как “всепроницающей силы” стало “весомым и зримым”» [9, с. 44].

Релятивность интраязыковых лакун

М.Н. Эпштейн проанализировал такую лакуну в русской грамматике, как отсутствие дихотомии переходность/не-переходность. Само наличие этой лакуны глубоко симптоматично. Так, в русском языке переходных глаголов в несколько раз меньше, чем непереходных, что подчеркивает естественное состояние данной глагольной категории. Категория переходности проявляется в переносе действия на объект, непереходность реализуется только в поле субъекта. Переходный глагол может стать непереходным путем добавления возвратного суффикса -ся , однако обратной трансформации непереходного глагола в переходный данным образом не происходит. Необходимо дополнить глагол приставкой либо лексическим значением: ехать – объехать село и т.д. Только иногда, в случае так называемых каузативных глаголов, составляются более или менее точные пары: висеть – вешать (т.е. делать так, чтобы кто-то висел или что-то висело), сидеть – сажать , мокнуть – мочить , стоять – ставить и т.п. [14, с. 12].

М.Н. Эпштейн полагает, что система любых субъектно-объектных отношений является ключевым фактором в развитии категории переходности/непереходности. Он относит данное явление на счет сознания и мировоззрения, которое называет «непереходным мировоззрением». То есть не наделяет субъект способностью что-либо решать, а лишь пассивно наблюдать за происходящим, не брать ситуацию под контроль, а лишь следить за ее развитием. Непереходность атрибутивна, она определяет свойство предмета, как и при- лагательное, однако основная, предикативная функция выражена именно у переходных глаголов. Если глагол – «это нерв самого языка», то переходность – душа глагольной системы, мера «глагольности» глагола.

Однако, считает М.Н. Эпштейн, русская грамматика достаточно эластична для того, чтобы изменить свою глагольную систему, оживить ее категорию переходности/не-переходности путем переноса действия от субъекта к объекту. В настоящее время в русском языке практически не существует глаголов, способных одновременно выражать и переходное и непереходное значение, за исключением глаголов типа уйти , поступить , которые закрепились в функции переходных при ироническом употреблении: с работы его ушли ; отец поступил меня в институт . Ср. также: кто девушку кормит, тот ее и танцует . Но появились и стали частотными и вполне нейтральные случаи таких употреблений (в разговорном стиле): Его нет дома, пошел гулять собаку ; Няня гуляет ребенка только по будним дням . То есть русский глагол становится более гибким, подвижным в плане дихотомии переходности/непереходности.

Заметим, что в качестве авторских употреблений «контекстной нормы» такие формы использовались традиционно. Ср.: Мудрено ли, что я после первых же встреч всей душой прилепился к Маршаку и в ленинградские белые ночи – это было в самом начале двадцатых годов – мы стали часто бродить по пустынному городу, не замечая пути, и зачитывали друг друга стихами Шевченко, Некрасова, Роберта Браунинга, Киплинга, Китса, и жалели остальное человечество, что оно спит и не знает, какая в мире существует красота [12].

Характерно, что в «Словаре модных слов» Вл. Новикова есть словарная статья «Улыбнуло» [8, с. 283]. И это не но-

40 в ыпуск 3/2019

вая единица в полном смысле слова. Еще в 1913 г. Е. Замятин писал в повести «На куличках»: В саду у клумб копался Непро-тошнов: хоть бы чем-нибудь барыню милую улыбнуть… В нормативных словарях, естественно, такого глагола нет, хотя он чрезвычайно активизировался в современном языке соцсетей в большинстве употреблений в форме среднего рода прошедшего времени: Приятно прочесть в ответ на свой пост короткий комментарий: “Улыбнуло” [8, с. 283]. Указанный словарь – место первой лексикографической фиксации этого девиантного образования, которое может быть квалифицировано как элиминация грамматико-словообразовательной интраязыковой лакуны.

М.Н. Эпштейн считает, что в настоящее время русский язык стоит на пороге изменения категории переходности/не-переходности в сторону взаимообратимо-сти, и приводит десятки примеров, когда русские непереходные глаголы приобретают дополнительное значение активного, целенаправленного действия. В терминах лакунологии этот процесс может быть охарактеризован как элиминация (делакуни-зация) интраязыковых лакун, выявляемых в грамматической системе.

Заключение

Релятивный характер лакуны эксплицирует ее системную природу, а значит, приравнивает ее к субстанционально воплощенному объекту. Язык характеризуется не только тем, какие ячейки в его парадигмах заполнены эксплицитно, но и тем, какие ячейки не заполнены и как выглядят элиминированные лакуны (виртуальные единицы, которые должны заполнить в вакантные ячейки). Релятивные интраязыковые лакуны позволяют судить о потенциале языка и путях его эволюции, а межъязыковые лакуны дают представление об особенностях сравниваемых языков. Релятивность же есть базовое свойство любой лакунарности, как межъязыковой, так и интраязыковой.