Репрезентация эмоциональных состояний в литературном дискурсе: морфология страха в повести Л. Андреева "Жизнь Василия Фивейского"

Эмоциональная модальность, способствующая адаптации личности к жизненным ситуациям, на протяжении многих столетий находится в поле зрения представителей разных наук. Рассматривая эмоциональные состояния, обладающие специфическими формами переживания, К. Изард выделяет десять базовых эмоций [1]. При этом в качестве фундаментальной эмоции человека, характеризующей особое восприятие происходящего, определяется страх – эмоция, неразрывными узами связанная «со всей историей человечества» [2, c. 299].

Актуальность исследования психического феномена страха человека в литературном дискурсе обусловлена, с одной стороны, пристальным вниманием к нему не только отечественных

(А. Захаров, Л. Выготский, О. Кузнецов, Н. Левитов, А. Леонтьев, Е. Новикова и др.) и зарубежных (А. Адлер, У. Джемс, К. Изард, Ф. Перлз, Д. Уотсон, С. Холл и др.) психологов, но и мастеров художественного слова (Н. Гоголь, Э. Гофман, Ф. Достоевский, А. Камю, Ф. Кафка, О. Уайльд и др.); с другой стороны – недостаточной изученностью этого эмоционального состояния. Несмотря на исследования медиков [3] и психологов [4], социологов [5] и философов [6], структура этого сложного переживания рассматривается исследователями во многом умозрительно.

Выдающийся польский психиатр и философ Антон Кемпински однажды заметил: «Страх в мире человеческих переживаний – явление столь распространенное и имеет столько разных оттенков, что трудно решиться не только на попытку его объяснения, но даже его рациональной классификации» [7, с. 123]. При этом справедливой представляется позиция Б. Теплова, который полагает, что недостающие эмпирические знания способна восполнить художественная литература [8, с. 306]. Тем более что «…литература – наиболее благодатный материал для психологического анализа» [9, с. 236]. Если в произведениях Софокла и Эврипида рождаются образы, воплотившие характерные черты и давшие наименование психическим комплексам Эдипа и Медеи, Ореста и Электры (трагедии «Царь Эдип», «Медея», «Орест», «Электра»), то в творчестве Леонида Андреева нашел яркое художественное воплощение феномен страха.

Психологизм творчества Л. Андреева (именно он ввел в литературоведение термин «панпсихизм») обнаруживает себя в неизменном стремлении автора к всевозможным психологическим экспериментам. Однако трудно согласиться с точкой зрения К. Чуковского о том, что у каждого из героев Л. Андреева «своя специальность, своя монополия на какое-нибудь одно переживание, которое он исчерпает до конца и которое больше ни у кого из героев Андреева не повторится» [10, с. 192]. Почти всех своих героев писатель погружает в атмосферу одиночества, которая обостряет их трагическое мироощущение и эмоциональное состояние, их страх и отчаяние, их неспособность противостоять фатальному концу. Не случайно Л. Андреев, трижды пытавшийся покончить с собой, пишет в своем дневнике: «…ежечасное ожидание смерти и страх ее, томительный и непрерывный, стоящий вне воли и сознания» [11, с. 51]. И если медики [12] и отдельные русские [13] и зарубежные [14] исследователи, учитывая факты личной биографии писателя (попытки суицида), акцентировали внимание на отражении в болезненных состояниях андреевских героев ощущений, физического, эмоционального и психического состояния автора [15], то подавляющее большинство российских литературоведов отмечают мастерство психологического анализа [16].

Фобии (от др.-греч. φόβος – ‘страх’) с разной степенью эмоциональной модальности (интенсивности, глубины и длительности) пронизывают все произведения писателя. Для удобства текстуального анализа введем индекс словоупотребления астенической эмоции (ИСАЭ), который целесообразно определять по формуле: ИСАЭ = КСАЭ × 100 ÷ КС, где КСАЭ – количество словоупотреблений астенической эмоции, а КС – количество слов в тексте. Если обратиться к текстам повестей художника, то индекс словоупотребления эмоций беспокойства, тревоги, испуга, боязни, страха, трепета, ужаса (по степени возрастания признака) в наибольшей степени проявляется в повести «Жизнь Василия Фивейского». При этом доминирующей становится эмоция страха: в «Моих записках» ИСАЭ страха составляет на единицу текста 0,02, в «Иуде Искариоте» – 0,13, «Рассказе о семи повешенных» – 0,24, «Красном смехе» – 0,28, «Жертве» – 0,29, в «Жизни Василия Фивейского» – 0,42.

Рассматривая ситуации, провоцирующие возникновение страха, А. Кемпински подразделяет их на четыре группы: 1) «связанные с непосредственной угрозой жизни», 2) обусловленные «социальной угрозой», 3) продиктованные «невозможностью осуществления собственного выбора активности», 4) вызванные «нарушением существующей структуры взаимодействия с окружающим миром» [17, с. 129]. В повести «Жизнь Василия Фивейского» преобладают последние две. Традиционная для житийной литературы тема испытаний и нравственного подвига претерпевает здесь качественные изменения, поскольку само бытие героев роковым образом предопределено. Отсюда берет начало экзистенциальный страх главного героя перед жизнью, перед невозможностью самореализоваться и исполнить, как ему кажется, предначертанное.

Уже начало повести предвещает неизбежность ее трагического конца: «Над всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и загадочный рок» [18, с. 214]. И это «неведомое проклятье» порождало «бремя печали, болезней и горя». Все это наряду с естественным «активатором страха» [19, с. 298] – одиночеством («Среди людей он был одинок, словно планета среди планет…» [20, с. 214]) становится основой самого разрушительного для психики героя экзистенциального страха – страха перед неизвестностью [21]. Этот страх вызывает у отца Василия иллюзорные ощущения: «…казалось, воздух, губительный и тлетворный, окружал его, как невидимое прозрачное облако» [22, с. 214].

Поначалу отец Василий старался (именно старался) не замечать бедствий, постоянно сопровождающих его одинокую жизнь. Он жил, словно шел по проторенной дорожке: отец был захолустным священником, покорным и терпеливым, и Василий, терпеливый и покорный, женился и стал деревенским священником. Смерть сына становится началом череды роковых несчастий не только для самого священника, но и для всей его семьи. Андреев детально описывает душевное состояние супруги отца Василия, которая «навсегда запомнила простую и страшную картину человеческой смерти: и тягучие, глухие стуки своего сердца, как будто каждый удар его был последним…» [23, с. 215]. Теперь в душе попадьи поселяются чувства одиночества («…двигались знакомые, простые, но теперь обособленные и точно отодранные от земли фигуры людей…», не воспринималась «обо-рванность смутных речей» [24]), страха («…на всю жизнь почувствовала она страх к ярким солнечным дням» [25]) и обиды («Господи, возьми мою жизнь, но отдай мое дитя!» [26]).

Постепенно страх, поселившийся в доме священника, становится тотальным. Он подчиняет себе все дела и помыслы персонажей («Скоро и все в доме о. Василия стали бояться ярких летних дней… …Все домочадцы о. Василия со страхом глядели на попадью…» [27]). И хотя не все базовые эмоции обладают характерными признаками (К. Изард), страх отчетливо репрезентирует себя изменениями в голосе, выражении глаз, поведении героев. Так, вскоре после похорон все в доме священника «умышленно громко разговаривали и смеялись», а попадья «…смот-рела в глаза пристально и странно, …и вяло бродила по дому, отыскивая какие-нибудь вещи: ключи, или ложку, или стакан». И хотя «все вещи… старались класть на виду, но она продолжала искать и искала все упорнее, все тревожнее…» [28]. Даже шестилетняя дочь Настя, на сердце которой «уже легла черная тень грядущего, …исподлобья, с тоскою оглядывала сад» [29].

Воспоминания о сыне «зацикливают» сознание героини и постепенно доводят ее сначала до пьянства, затем до безумия. Причем это безумие оказывается заразным, и вот уже Настя, подобно утонувшему Васеньке, «наказывает кукол». Л. Андреев словно проникает в сознание своих персонажей. Он детально описывает динамику перехода нервного расстройства попадьи в сумасшествие, а то, что погибшего сына звали так же, как и его отца, – Василием, воспринимается автором и главным героем в качестве рокового предзнаменования.

Одним из центральных в повести Л. Андреева становится мотив безумия. Первоначально этот мотив звучит применительно к попадье, у которой под влиянием стресса срабатывает программа защитной, адаптационной реакции, сопровождающейся испугом, гневом, решимостью что-то предпринять. И тогда на фоне «чудовищных грез, рожденных алкоголем» у нее «явилась безумная мысль: родить нового сына, и в нем воскреснет безвременно погибший» [30, с. 221]. «Безумная надежда», «безумные речи» обернулись безумием поступков («Само безумие стояло у дверей» [31]). Олицетворением метафизического страха в повести становится ребенок-урод («В безумии зачатый, безумным явился он на свет» [32, с. 224]). Страшный образ полуребенка-полузверя становится психологической доминантой для автора и его героев. И вот уже попадья «в охватившем ее безумии» [33, с. 230] бьется головой, рвет на себе платье, порываясь бежать куда-то.

Тщетно отец Василий стремится наполнить смыслом происходящее, пытается подвести логические основания под все беды и страдания, выпавшие на его долю. Страх от непонимания причин побуждает героя искать конкретный источник угрозы, в качестве которой священнику первоначально представляется сельский староста Иван Порфирыч – богатый, грубый, гордый и самонадеянный («…все это делало старосту страшным и необыкновенным в глазах запуганного попа» [34, с. 215]). Однако постепенно в сознании отца Василия зловещая реальность сталкивается с традиционными библейскими догматами («По вере вашей да будет вам» (Мф. 9:29)).

Страх, порожденный хроническим стрессом от осознания своего одиночества, отчаяние и стремление понять смысл событий (смерть сына; пьянство, безумие и смерть жены; рождение сына-идиота; дочь Настя, повторяющая перед зеркалом гримасы брата) побуждают героя искать духовную и душевную опору. И точкой опоры ему представляется вера. В неистовстве «молитвенно» поднимает он к небу «маленькие, ввалившиеся, черные, как уголь» глаза, смыкает «железные челюсти» и громко, отчетливо, словно «кого-то страстно убеждая и предостерегая», произносит: «Я – верю. <…> Я – верю» [35, с. 215]. Но очевидно, что убеждает и предостерегает герой прежде всего себя. Впоследствии это стремление убедить самого себя выливается в раздвоение личности: с одной стороны – скептик, сомневающийся в божьем промысле, с другой – истинно верующий. После кончины «безумной и жалкой» попадьи «– Нет! Нет! – заговорил поп громко и испуганно. – Нет! Нет! Я верю. Ты прав. Я верю», а затем «пал на колени», «приник лицом к залитому полу» и «с восторгом беспредельной униженности, изгоняя из речи своей самое слово “я”, сказал:

– Верую!» [36, с. 255–256].

Горечь утраты становится для отца Василия стимулом к осмыслению окружающего миропорядка и своего места в нем. И тогда на первый план выходит страх от ощущения бессмысленности своего существования. Несчастия, выпавшие на долю отца Василия и его семьи, являются эмоцио-генным фактором и порождают экзистенциальный страх перед непостижимым. Справедливой в данном случае представляется точка зрения Д. Хебба, который полагает, что «…страх отличается от других эмоций характером процессов, стремящихся восстановить равновесие…» [37]. В попытках найти объяснение происходящему, в стремлении обрести равновесие и смысл своего существования отец Василий мысленно обращается к истории библейского Иова, которого Бог «отдал сатане на испытание, а потом сторицею вознаградил за все муки» [38, с. 218], и там, где раньше священник видел «хаос и злую бессмыслицу», теперь «был начертан верный и прямой путь»: «Всю жизнь его бог обратил в пустыню, но лишь для того, чтобы не блуждал он по старым, изъезженным дорогам…, а в безбрежном и свободном просторе ее искал нового и смелого пути. <…> Он избран» [39, с. 257].

Мысль об избранничестве становится для отца Василия избавлением, «…внезапное и полное освобождение от длительного и интенсивного страха активизирует радость…» [40, р. 290], придает сакральный смысл всем страданиям: «Пусть под ногами его разверзнется земля и ад взглянет на него своими красными, лукавыми очами, он не поверит самому аду. Он избран» [41, с. 257]. «Будничное существование» отныне казалось «целеустроенным» [42, с. 42]; мелкие и даже крупные неприятности воспринимались лишь как испытания в мире «божественной справедливости», а сам священник стал истово блюсти церковные заповеди. Даже соседство сына-идиота не могло поколебать веры: «– Па-па, бормотал идиот недавно узнанное слово и исподлобья сердито и тревожно глядя на отца. Но человек не слышал и молчал… Он грезил дивными грезами светлого, как солнце, безумия; он верил – верою тех мучеников, что всходили на костер, как на радостное ложе…» [43, с. 266]. Андреевский герой подобен «рыцарю веры», который «отрекается в отношении всеобщего, чтобы стать единичным индивидом. <…> С человеческой точки зрения он безумен…» [44]. Именно таким он видится прихожанам.

Жития святых – это всегда преодоление испытаний, наградой за которые становится избранничество. Но «Жизнь Василия Фивейского» – это профанное житие, авторский спор и вызов библейской традиции. Первым предупреждением грядущего разочарования героя становится неуместный по сути и безумный по форме диалог священника с сыном в финале главы Х:

«– Па-па! Па-па! <…>

И о. Василий <…> сурово спрашивает идиота:

– Ты что бурчишь там?

Но идиот молчит, и, еще раз с недоверием взглянув на него, о. Василий <…> остановился <…> и возопил:

– Верую, господи! Верую!

И тихо стало. И громкий скачущий хохот прорвал тишину, ударил в спину попа – и со страхом он обернулся.

– Ты что? – испуганно спросил он, отступая» [45, с. 269].

Во время отпевания погибшего Семена Мосягина отец Василий (во многом под влиянием описанных в главе Х евангельских чудес) вдруг почувствовал нечто «огромное, неожиданно радостное, неожиданно прелестное» и сразу понял: «Это оно! Оно – могучее, все разрешающее чувство, повелевающее над жизнью и смертью…» [46, с. 279]. Решив, что наградой за все «испытания» будет возможность воскресить покойного, священник «остановился, поднял повелительно правую руку и торопливо сказал разлагающемуся телу:

– Тебе говорю, встань! <…> Тебе говорю, встань! <…> Семен! Тебе говорю, встань!» [47, с. 281]. Но… тщетно. И в это мгновение страх перед непостижимым возвращается с новой силой. Но теперь уже страх соседствует с гневом: «Так зачем же ты дал мне любовь к людям и жалость – чтобы посмеяться надо мною? <…> – Не хочешь? – спрашивает он все так же тихо и смиренно и внезапно кричит бешеным криком, выкатывая глаза… И в диком гневе он хрипит: – Напугать! Так вот же… <…> с диким ревом он бежит к дверям. Но не находит их и мечется, и бьется о стены, об острые каменные углы – и ревет» [48, с. 282–284]. Переживаемые героем страх и гнев « искажают восприятие » [49, с. 430] («О. Василий открывает ослепленные глаза, поднимает голову вверх и видит: падает все. Медленно и тяжело клонятся и сближаются стены, сползают своды, бесшумно рушится высокий купол, колышется и гнется пол – в самых основах своих разрушается и падает мир» [50, с. 283]) и выражаются «криком, стремлением к бегству …» [51, c. 105]. Кстати, «бегство и агрессия, а также соответствующие им чувства страха и ненависти стоят очень близко друг к другу, а часто вообще неразделимы» [52, с. 125]. К. Изард, говоря о последствиях проявления эмоционального состояния страха, справедливо отмечает, что он «в буквальном смысле может лишить человека жизни…» и «… испуганный человек может либо оцепенеть на месте, либо обратиться в бегство» [53, с. 312, 315]. Бегством, оцепенением и смертью и заканчивается повествование о жизни Василия Фивейского.

По мнению Л. Андреева, правда жизни требует от художника психологической мотивировки, ибо «…нет правды психологической там, где нет ясного обоснования, мотивировки…» [54]. Художественное воображение писателя позволяет автору перевоплотиться, эмоционально слиться со своими героями, последовательно прослеживая развитие эмоционального состояния страха: от настороженности и беспокойства к тревоге, страху и ужасу и, наконец, к панике и гневу. При этом поведение андреевских героев в стрессовой ситуации красноречиво свидетельствует о двух типах эмоциональной реакции, подмеченной еще Гиппократом: депрессивной (от лат. depressio – ‘подавление’, ‘понижение’) и маниакальной (от греч. mania – ‘безумство’, ‘восторженность’). И если смерть сына вызывает у попадьи глубокую депрессию, то в экстатических, «пиковых» (термин А. Маслоу) переживаниях отца Василия попеременно сменяют друг друга безумство и восторг (от мысли о «своей миссии»).

Итак, исследование морфологии страха на материале повести Л. Андреева «Жизнь Василия Фивейского» позволяет сделать следующие выводы.

• 1.    Творчество Леонида Андреева в силу личностных особенностей и творческих пристрастий художника представляет богатый материал для исследования психических феноменов (психических эмоционально-волевых процессов, психических состояний).

• 2.    Рассмотрение феномена страха в повести «Жизнь Василия Фивейского» позволило в яркой художественной форме не только вскрыть внешние симптомы и глубинный механизм воздействия этого переживания на личность, но и определить его личностные последствия.

• 3.    Исследование эмоций в литературном дискурсе дает возможность выявить своеобразие художественного психологизма отдельных авторов и вместе с тем глубже осмыслить саму структуру эмоциональных состояний.

Ссылки: