Роль диалога и внутренней речи как средств формирования образов героев в рассказе В.М. Гаршина «Происшествие» и повести «Надежда Николаевна»

А.В. Святославский А.В. Чепкунова

Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu

Рубрика: Русская литература и литература народов России

Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.

Бесплатный доступ

Статья посвящена анализу поэтики и особенностей организации повествования в дилогии В.М. Гаршина «Происшествие» и «Надежда Николаевна». Рассмотрена роль в создании образа «раздвоенного» сознания героев таких средств, как авторское повествование от третьего лица, диалогическая речь и внутренняя речь героя. Отмечается исповедальный характер внутренней речи произведений Гаршина. Предпринимается попытка проанализировать роль усиленной диалогичности произведений Гаршина. Обосновывается термин «внутренний диалог» по отношению к данным текстам писателя, рассматриваются приемы и способы повышения диалогизации внутренней речи персонажей при помощи вопросительных предложений, вопросно-ответной формы изложения, чередования событийного и исповедального повествования, а также скрытых вопросов. Рассматриваются функции внутреннего диалога в произведениях Гаршина (в важных моментах сюжета), фиксируется их повышенная эмоциональность и рефлексивность. Делается вывод об использовании диалога во внутренней речи как важной черты индивидуального стиля автора для выражения раздвоенного, мечущегося сознания героя. Методология анализа опирается на учение о диалоге, которое на разных этапах разрабатывалось М.М. Бахтиным, Ю.М. Лотманом, В.В. Одинцовым, Т.Г. Винокур, авторы также обращаются к проблеме внутренней речи, как она поставлена Л.С. Выготским. Исходя из концепции всеобщей имманентной диалогичности речи, анализируются функции в тексте как эксплицированных, так и скрытых диалогов. В связи с выявлением специфики стиля Гаршина необходимо обращение к понятию внутреннего диалога. Средствами создания его в текстах выступают: вопросно-ответная форма изложения, соединение повествовательных отрезков событийного и исповедального характера, а также предложения, не отмеченные пунктуационно как вопрос или реплика диалога, но по цели высказывания, направленные на получение ответа (т. н. «скрытый вопрос»). Внутренние диалоги в дилогии Гаршина выполняют важные функции: изобразить раздвоенность сознания героев, их экзистенциальный кризис и попытки его преодоления, передать ощущение высокой рефлективной эмоциональности героев, создать ощущение трагизма, а также создать эффект непосредственного общения героя и читателя. На основании проведенного анализа можно сделать вывод, что важной чертой стиля Гаршина является психологизм, а именно рефлективная исповедальность героев, выраженная при помощи внутреннего диалога.

В.М. Гаршин \ русская литература XX в. \ поэтика \ внутренняя речь \ внутренний монолог \ диалог \ диалогичность

Короткий адрес: https://sciup.org/149152191

IDS: 149152191   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-179

The Role of Dialogue and Inner Speech as Means of the Character Image Forming in Vsevolod Garshin’s Stories “Incident” and “Nadezhda Nikolayevna”

The paper focuses on the poetics and narrative organization features of Vsevolod Garshin’s dilogy “Incident” and “Nadezhda Nikolaevna”. The role of such devices as third-person narration, dialogic speech, and the protagonist’s inner speech in creating the image of the “split” consciousness of the characters is analyzed. The confessional nature of the inner speech of Garshin’s works is noted. An attempt is made to find out the role of the enhanced dialogic nature of Garshin’s works. The term “internal dialogue” is substantiated in relation to these texts by the writer, and techniques and methods for enhancing the dialogization of the characters’ inner speech are considered using interrogative sentences, questionand- answer form of presentation, alternation of eventful and confessional narration, as well as hidden questions. The functions of internal dialogue in Garshin’s works are considered, conclusions are drawn about their heightened emotionality and reflexivity. A conclusion is drawn about the use of dialogue in inner speech as an important feature of the author’s individual style for expressing the split, tossing consciousness of the protagonist. The analytical methodology draws on the theory of dialogue, which was developed at various stages by M. Bakhtin, Yu. Lotman, V. Odintsov, and T. Vinokur. The authors, drawing on the concept of the universal, immanent dialogicity of speech, analyze the functions of both explicit and implicit dialogues in text. The authors also address the problem of inner speech, as posed by L.S. Vygotsky. In order to identify the specific features of Garshin’s style, it is necessary to address the concept of internal dialogue. The means by which this dialogue is created in texts include: question-and-answer presentation, the combination of narrative segments of an eventful and confessional nature, and sentences not marked by punctuation as questions or dialogue responses, but aimed at eliciting a response (the so-called “hidden question”). Internal dialogues in Garshin’s dilogy serve important functions: to depict the characters’ dual consciousness, their existential crisis, and their attempts to overcome it; to convey a sense of the characters’ intense, reflective emotionality; to create a sense of tragedy; and to create the effect of direct communication between the protagonist and the reader. Based on this analysis, it can be concluded that an important feature of Garshin’s style is psychologism, namely the characters’ reflective confessionality, expressed through internal dialogue.

Текст научной статьи Роль диалога и внутренней речи как средств формирования образов героев в рассказе В.М. Гаршина «Происшествие» и повести «Надежда Николаевна»

Vsevolod Garshin; Russian literature of the 20th century; poetics; inner speech; internal monologue; dialogue; dialogicity.

Еще в начале творческого пути Всеволод Гаршин начинает работу над сюжетом, связанным с душевной трагедией падшей женщины, в итоге он был реализован в рассказе «Происшествие» («Отечественные записки», 1878, № 3) и в повести «Надежда Николаевна». Рассказ был опубликован прежде, хотя работа над обоими произведениями велась фактически параллельно, в итоге повесть вышла в «Русской мысли» в 1885 г. В произведениях, составивших своего рода дилогию, объединенную судьбой главной героини, хотя первоначально публиковавших раздельно, отчетливо проявилась творческая манера Гаршина, получившая выражение в экспрессивном, психологически напряженном и эмоционально окрашенном характере стиля. Не случайно в основе сюжетов этого автора лежат социально и морально заостренные ситуации. Обращение к проблематике, связанной с поиском путей спасения женщин, попавших на «дно жизни», с одной стороны, характерно в целом для социально озабоченной части русского общества периода 1860-70-х гг., с другой, – личный интерес Гаршина усугублялся трагедией его брата Виктора, страстно влюбившегося в проститутку и в итоге покончившего жизнь самоубийством:

Шестидесятые годы девятнадцатого столетия – это период, в который носители социально-демократических идей стремились оправдать невинных жертв общественного порицания, а также раскритиковать двойные стандарты, бытовавшие в обществе того времени, <…> виновниками греховности публичных женщин назывались теперь не только сами женщины, но и мужчины, пользующиеся их услугами (как известно, спрос рождает предложение, а не наоборот), а также лицемерие и двуличие общественной морали [Яцкив 2023, 148].

Очевидно, что любая женщина, оказавшись в положении гаршинской героини, не может не переживать случившейся с ней метаморфозы, что открывает для писателя возможности описания внутреннего душевного смятения личности, пребывающей в постоянной рефлексии по поводу случившегося поворота судьбы. Отсюда внутреннее «раздвоение» героини: попытка принять себя в нынешнем ужасном состоянии и – сопротивление этому принятию, поиски собственной вины, попытки самооправдания. Мотив такого рода «двойничества» во многом определяет построение текста в рассказе «Происшествие». Уже в эпизоде завязки сюжетного действия героиня разглядывает рисунки в журнале «Стрекоза» [Григорьев 1969], иллюстрирующие два возможных пути женщины, благочестивый и неблагочестивый, пытаясь понять, как вполне добропорядочная девушка оказывается на порочном пути. Двули-кость героини подчеркнута тем, что у нее два имени, в мире, где она продает себя, она известна как Евгения. Происходит формирование внутренне контрастного образа, находящего отражение в двух совершенно разных речевых портретах: речь вполне порядочной, умной, образованной женщины сменяется просторечно-вульгарным стилем, несущим отпечаток конкретной социальной среды, в которую она попала, что ярко проявляется в диалоге героев во время последнего посещения Надеждой Николаевной ее потенциального спасителя Ивана Ивановича:

– Скажите пожалуйста, что вы выпучили на меня глаза? – выговорила я с усилием, но бойко.

Иван Иванович вскочил и заходил по комнате

– Надежда Николаевна! Не говорите так грубо. Побудьте хоть час такой, какой вы сюда пришли [Гаршин 1955b, 29].

Раздвоение сознания представлено как следствие важнейшего экзистенциального вопроса, стоящего перед героиней: как жить дальше. И вопрос этот заводит ее в экзистенциальный же тупик: с одной стороны, стыд от противоестественности положения гулящей женщины, с другой стороны, страх перед вечной внутренней несвободой от шантажа ее прошлым – в случае брака с потенциальным спасителем Иваном Ивановичем.

Повесть «Надежда Николаевна» построена целиком в форме чередующихся «записок» главного героя Лопатина, пытающегося вернуть Надежду Николаевну к чистой жизни (первого ее «спасителя», героя «Происшествия», уже нет в живых) и дневника его приятеля-антагониста Бессонова. О записках Лопатина в самом начале устами их автора сказано, что взяться за перо его заставило желание избавиться от преследующих воспоминаний о разыгравшейся трагедии (гибель героини) и «спокойно умереть». И записки Лопатина, и дневник Бессонова сочетают в себе чередующиеся и организованные хронологией описываемых событий отрезки повествования, диалогов и вынужденных размышлений героев, то есть рефлексии, которая является важнейшей особенностью организации текста у Гаршина, поскольку погружает читателя в смятенное состояние души его главных героев, ищущих выхода из запутанных ситуаций. «Я не привык рефлексировать, копаться в своей душе; мне в первый раз в жизни приходится глубоко заглядывать в нее и подробно анализировать свои чувства. Я не могу понять, что происходит в моей душе теперь...», – размышляет Бессонов [Гаршин 1955a, 271].

Рассказ «Происшествие» характеризуется проявлением образа автора в смене фрагментов текста, представленных то речью повествователя от третьего лица, то собственно прямой речью в диалогах, причем, приоритет отдается исповедальному типу речи в устах главной героини, глазами которой раскрывается главная линия сюжета. Именно рефлексивная исповедальная внутренняя речь, задавая общий стилистический колорит рассказа, создает ощущение психологической напряженности и трагизма, сопутствующих восприятию текста. Повествователь нигде не упоминает о записях мыслей Надежды Николаевны, поэтому приходится говорить не о дневнике, а именно о попытке непосредственного изображения потока мыслей героини (внутренней речи), хотя ощущение дневника возникает в тех случаях, когда рефлексия сменяется повествовательным текстом от первого лица с подневной фиксацией произошедших событий. «Исповедь как литературный жанр после Н.В. Гоголя все больше распространяется в русской литературе XIX в. С того момента как в русской литературной традиции исповедь утвердилась в качестве жанра, началось обратное явление: она становится компонентом литературного произведения, речевой организацией текста. Именно о такой форме исповеди можно говорить в контексте творчества Гаршина» [Васина 2008, 161], – справедливо замечает С.Н. Васина по поводу творчества этого писателя.

Важнейшим средством формирования художественной образности в рассказе становится диалогичность текста: «Важно вскрыть основной структурный стержень диалога, но гораздо важнее осознать обусловленность его общим композиционно-стилистическим принципом» [Одинцов 1973, 61]. Обращаясь к творчеству Гаршина, необходимо углубиться в роль диалога для понимания поэтики его художественного текста в целом.

Говоря о роли диалога, нельзя не вспомнить известную концепцию М.М. Бахтина о всеобщей имманентной диалогичности речи, при которой диалог органически порождается в сознании формирующего мысль адресанта как направленность на некоего реципиента. На первый взгляд, это кажется странным, поскольку бросается в глаза первичность монолога, а диалог внешне являет себя чередованием монологических реплик, однако Бахтин рассуждает не с формально-лингвистической точки зрения, а с позиции дискурсивно-риторической. «Ведь и самая мысль наша – и философская, и научная, и художественная, – писал он, – рождается и формируется в процессе взаимодействия и борьбы с чужими мыслями, и это не может не найти своего отражения и в формах словесного выражения нашей мысли» [Бахтин 1997a, 197].

Однако, обращаясь к разного рода художественным текстам, заметим, что в ряде случаев автор как бы не ограничивается этой универсальной мыслью о том, что любой текст есть диалог, но делает специальный упор на лексико-грамматические формы выражения собственно диалогической речи для создания ряда эффектов, среди которых важнейшим видится иллюзия непосредственного вовлечения читателя в сюжетные коллизии и выявление характеров через речевые портреты, что отражает неповторимые черты индивидуальности. Именно таковы многие тексты Гаршина, в которых усиленная диалогичность призвана поддерживать общий динамически напряженный, драматический, доходящий нередко до трагизма характер изложения.

На материале рассказа «Происшествие» и повести «Надежда Николаевна» можно выделить несколько типов эксплицированных и скрытых диалогов, или, иначе говоря, высказываний (ключевой термин речеведческой концепции Бахтина) с намеренной установкой на диалогичность.

В первую очередь мы отмечаем высокий удельный вес обычных, грамматически и пунктуационно оформленных диалогов, построенных как чередование реплик, передаваемых прямой речью героев.

Однако в связи с выявлением специфики стиля Гаршина важнее обратить внимание на другой тип, который традиционно обозначается как внутренний монолог , форма выражения внутренней речи , представленный в высказываниях главных героев: Надежды Николаевны, Никитина, Лопатина, Бессонова, Гельфрейха, но более проявивший себя в образе героини. В работах по анализу художественного текста эта форма традиционно называется именно внутренним монологом , но при этом нередко с упоминанием концепции диалога Бахтина. По существу же, говоря о внутреннем монологе, имеют дело с внутренним диалогом , который обозначил Ю.М. Лотман в своей коммуникативной типологии культур как феномен автокоммуникации, неизбежно связанной с рефлексией и процессом порождения некоего знания из имеющейся информации без поступления ее извне [Лотман 2010b, 163–177]. Т.Г. Винокур в свое время употребляла для обозначения подобной речевой сферы термин «интракоммуникация», однако в последнее время в теории социальной коммуникации под ним стали понимать иное, а именно, коммуникацию внутри относительно замкнутого в социальном плане сообщества.

Проблема внутренней речи была рассмотрена Л.С. Выготским в 1930х гг. в работе «Мышление и речь», где ученый отметил неопределенность данного термина в науке. В поисках более корректного выделения представления внутренней речи из общего представления о мыслительном процессе Выготский отмечает главное: «Внутренняя речь есть речь для себя.

Внешняя речь есть речь для других» [Выготский 2024, 309]. Он обращается при этом к т. н. «эгоцентрической речи» как процессу «умственной ориентировки» личности, таящему в себе ключ к пониманию внутренней речи. Общий вывод Выготского состоит в том, что «внутреннюю речь следует рассматривать не как речь минус звук, а как совершенно особенную и своеобразную по и способу функционирования речевую функцию, которая именно в силу того, что она организована совершенно иначе, чем внешняя речь, находится с этой последней в неразрывном динамическом единстве переходов из одного плана в другой» [Выготский 2024, 323]

Вспоминая роль Л.С. Выготского как первопроходца в области изучения «внутренней речи», В.И. Тюпа пишет:

Вскрытые великим русским психологом недискурсивные механизмы «речевого мышления» (чистая предикативность синтаксиса, агглютинативность семантики, оперирование не значениями, а смыслами, а также факультативность вокализации) были осмыслены как синкретический феномен неслиянности и нераздельности языка и сознания [Тюпа 2025, 22].

Рассуждения Выготского важны для нас, поскольку перед нами стоит задача показать важность рефлекторного начала в характеристике облика героев прозы Гаршина, жизнь которых представлена автором не столько как действие, сколько как переживание. В свое время проблема понимания Гаршина как бытописателя или, напротив, как мастера психологической прозы стала предметом полемики между А.М. Скабичевским [Скабичевский 1903, 932–933], увидевшем в Гаршине автора, целиком погруженного в отражение трагического мира своих героев, и К.И. Чуковским [Чуковский 2012], отрицавшем глубину художественно-психологического анализа у Гаршина ради натуралистического внимания к внешним деталям. Анализ выбранной для анализа в данной статье гаршинской дилогии, на наш взгляд, подтверждает верность позиции Скабичевского.

Сегодня филологи, обращаясь к указанной проблеме, широко используют термин «внутренний монолог», избегая термина «внутренний диалог». «Размышляющий персонаж, – читаем в одной из работ, – оказывается говорящим и слушающим субъектом одновременно; у читателя складывается иллюзия, что он подслушивает мысли, озвучиваемые внутренним голосом этого персонажа, получая чувственные впечатления. В процессе художественного воссоздания внутреннего монолога автор фактически нейтрализует явное несоответствие между мыслями персонажа и повествовательной техникой репрезентации этих мыслей. В контексте внутреннего монолога подавляется всякое, даже кажущееся вмешательство со стороны автора, что дает возможность персонажу в полной мере выразить себя. Этот монолог представляет собой мнимую запись языкового потока мыслей» [Ларина, Кудряшов 2021, 89].

В то же время психологи, размышляя о механизмах формирования внутренней речи, оперируют понятием внутреннего диалога :

Во время проживания каких-либо событий в жизни человек еще в момент их непосредственного переживания начинает представлять, как он будет кому-то рассказывать об этом – другу, детям, коллегам и др. При этом предполагаемый рассказ воображаемому собеседнику и реальная, чувственно воспринимаемая жизнь соотносятся и взаимодействуют в сознании человека, видоизменяя друг друга. В обычных, повседневных ситуациях это происходит по привычке, ненамеренно, и человек не обращает на это внимания, а рефлексия данного феномена возникает в особых условиях или при интенсивном переживании [Красильников, Селезнев и др., 2018, 2].

Внутреннее общение нескольких «я» личности предполагается, в частности, при трансакционном анализе коммуникации, разработанном Эриком Берном, – когда личность проявляет себя в диалоге своих внутренних ипостасей: «родитель», «взрослый», «ребенок».

Лотман, высказываясь по поводу очевидного, казалось бы, тяготения художественного текста как такового к монологу, отмечает, что «принцип монологизма вступает в противоречие с постоянным перемещением семантических единиц в общем поле построения значений. В тексте все время идет полилог различных систем, сталкиваются разные способы объяснения и систематизации мира, разные картины мира» [Лотман 2018a, 512]. В случае с главной героиней гаршинского рассказа внутри ее собственного сознания происходит столкновение этих разных картин мира и попыток его истолкования.

Гаршин идет дальше – в стремлении усилить экспрессивность, он не только активно обращается к собственной речи героев как средству организации текста, но дополнительно усиливает диалогичность этой речи путем введения вопросительных предложений во внутренней речи, которые по природе своей имеют установку на ожидание ответной реакции и переводят текст в форму грамматически выраженного диалога. Нередко это происходит даже не только на уровне предложения, но на уровне сверхфразовых единств, одно из которых по цели высказывания представляет вопрос, а другое – ответ. Отсюда обнаруживается немалое количество предложений, прямо оформленных вопросительными и восклицательными знаками препинания.

На подобное явление обратила внимание Н.В. Моисеева при анализе произведений А.П. Чехова:

В монологической речи вопросительное предложение может сохранять функции, присущие ему в диалоге, а именно: разрешение проблемных ситуаций через поиск недостающей информации путем апелляции к другому мыслящему «я» (будь то второе «я» как результат раздвоения персонажного сознания, другой персонаж, читатель) [Моисеева 1998, 69].

Т.Г. Винокур определяла эту форму как «возвратную речь» [Винокур 1993, 93].

Приведем примеры. «Почему так-таки непременно, если пансионерка или гимназистка, так уже и скромная девица, почтенная мать и бабушка? А я-то? Слава богу, ведь и я могу блеснуть где-нибудь на Невском французским или немецким языком!» [Гаршин 1955b, 16], – рассуждает сама с собой героиня.

Еще один очень характерный фрагмент прямого внутреннего диалога в рассказе «Происшествие», в котором участвуют как бы два голоса героини, спрашивающий, и отвечающий:

Могу ли я изменить свои отношения к нему? Ах, все в моей душе, вся моя внутренность горит. Я не знаю сама, почему я не хочу воспользоваться случаем бросить эту ужасную жизнь, освободиться от кошмара. Если бы я вышла за него? Новая жизнь, новые надежды… Разве то чувство жалости, которое я все-таки чувствую к нему, не может перейти в любовь? Ах, нет! Теперь он готов лизать мои руки, а тогда… тогда он придавит меня ногою и скажет: «А! ты еще сопротивлялась, презренная тварь! Презирала меня!» Скажет ли он это? Я думаю, что скажет [Гаршин 1955b, 26].

И еще. «Жалко мне его? Нет, не жалко. Что я могу сделать для него? Выйти за него замуж? Да разве я смею? И разве же это не будет такою же продажею? Господи, да нет, это еще хуже!» [Гаршин 1955b, 25].

Внутренний монолог Никитина в «Происшествии» также включает в себя как повествовательные формы, тяготеющие то к исповеди, то к событийному дневниковому повествованию о недавних событиях, так и формы того, что можно назвать внутренним диалогом. Обратимся к тексту:

Сегодня я тоже стоял на своем странном посту, хотя на дворе порядочный мороз. Озяб я ужасно, ног не слышал под собою, а все-та-ки стоял. <…> Ноги ныли сильно, но внутри меня что-то ныло еще сильнее. У меня нет сил пойти к ней. Знает ли она, что есть человек, который счел бы за счастье сидеть с нею в одной комнате и, не касаясь даже руки ее, только смотреть ей в глаза? Что есть человек, который кинется в огонь, если это поможет ей выйти из ада, если бы она захотела выйти? Но она не хочет... [Гаршин 1955b, 22–23].

Вопросно-ответная форма внутренней речи постоянно встречается и в повести, представленная в равной мере в записках Лопатина и в дневнике Бессонова. Лопатин: «Зачем тянуть дальше? Не лучше ли кончить свои воспоминания на этих строках? Нет, я напишу до конца» [Гаршин 1955a, 283]. Бессонов: «…я не столько хочу ему сделать добро, сколько ей... Чего? Зла? Нет, я не хочу сделать ей зла» [Гаршин 1955a, 271].

Использование формы внутреннего диалога как средства формирования художественной образности усиливает эффект непосредственного общения героя и читателя, читатель как бы слышит голос героя, как это происходит в сценическом воплощении художественного текста. «Диалог крепче скован узами бытового правдоподобия» [Виноградов 1971, 126], – заметил В.В. Виноградов.

Если статистически оценить те фрагменты текста, в которых звучит рефлексивно-исповедальная, повествовательная и прямая диалогическая речь главной героини в рассказе «Происшествие», то соотношение повествовательных предложений к вопросительным выглядит как 4:1, а отношение повествовательных к восклицательным – как 5:1, что свидетельствует о достаточно высоком уровне диалогичности и эмоциональной окрашенности текста.

Мы остановились на двух формах выражения диалогичности: на «классической» форме диалога и на внутренней речи героев – т. н. «внутреннем монологе», а по существу – внутреннем диалоге, грамматически оформленном в вопросно-ответной форме с предложениями, отмеченными вопросительными знаками в речи героини.

Попробуем выделить еще одну форму – предложение (или цепочку предложений, организованную как сверхфразовое единство), не отмеченное пунктуа-ционно ни как вопросительное, ни как реплика диалога, но по цели высказывания очевидно направленное на получение ответа. Можно назвать эту форму скрытым вопросом. Обратимся к самому началу рассказа «Происшествие», которое оказывается важным для дальнейшего понимания смысла произведения. Первый абзац (внутренняя речь Надежды Николаевны) звучит следующим образом:

Как случилось, что я, почти два года ни о чем не думавшая, начала думать, – не могу понять. Не мог же, в самом деле, натолкнуть меня на эти думы тот господин. Потому что эти господа так часто встречаются, что я уже привыкла к их проповедям [Гаршин 1955a, 15].

Перед нами сложноподчиненное предложение-рассуждение, с последовательным подчинением придаточных. Придаточные поставлены в препозицию к главному, при этом вся конструкция начинается с типичного для вопросительных конструкций союза «как», который сразу же придает усиленную выразительность и эмоциональность всей фразе и, что важно, всему дальнейшему повествованию. В этом местоимении, как в смысловом ядре, заключена важнейшая проблема рассказа с высокой степенью социального обобщения: КАК могло случиться, что порядочная девушка превратилась в гулящую женщину; кто виноват? Таким образом, мы имеем дело с вопросительной по цели высказывания конструкцией, при том, что она не оформлена вопросительным знаком. Поставлен вопрос и дан ответ: «не могу понять». Следующее предложение аналогично: «Не мог же, в самом деле, натолкнуть меня на эти думы тот господин»; рассуждение таит в себе вопрос, поставленный героиней себе самой. Утвердительное по форме «не мог же натолкнуть» маркировано дополнительной вопросительной коннотацией – неужели мог натолкнуть? Т.Г. Винокур называет это квазивопросительной формой, за которой может идти квазиподтверждение [Винокур 1993, 93].

Еще один принципиально важный внутренний диалог героини происходит в эпизоде на спуске к Неве, когда он становится формой внутренней борьбы с искушением самоубийством:

Господи, что же я сделала такого, что еще при жизни меня следовало бросить в ад? Разве не хуже всякого ада то, что я переживаю? Каменный спуск ведет прямо к проруби. Что-то потянуло меня спуститься и посмотреть на воду. Но ведь еще рано? Конечно рано. Я подожду еще [Гаршин 1955b, 26].

Здесь внутренняя речь представляет собою форму потока сознания, причем метафизически выходит за пределы личности, когда сначала вмешивается «нечто», являющееся голосом грозящего гибелью искушения, но затем обращение к Богу с вопросом не остается без ответа, и другой «внутренний голос» отзывается и дает спасительную подсказку. Дескать, можно найти компромисс, не отказавшись окончательно от мысли о суициде, отложить все на потом. Более того, внутренний голос героини оказывается формой выражения наиболее эмоционально нагруженной сцены, предшествующей самоубийству Никитина, здесь опять появляется некое «что-то»: «“Да ведь он теперь стреляется!” – вдруг закричало что-то у меня внутри» [Гаршин 1955b, 31].

Проблема «голосов» подробно была разработана М.М. Бахтиным в работе «Проблемы творчества Достоевского», откуда приведем следующую цитату:

Самосознание героя у Достоевского сплошь диалогизовано: в каждом своем моменте оно повернуто вовне, напряженно обращается к себе, к другому, к третьему. Вне этой живой обращенности к себе самому и к другим его нет и для себя самого. В этом смысле можно сказать, что человек у Достоевского есть субъект обращения. О нем нельзя говорить, – можно лишь обращаться к нему. Те «глубины души человеческой», изображение которых Достоевский считал главной задачей своего реализма «в высшем смысле», раскрываются только в напряженном обращении [Бахтин 2000b, 56].

С точки зрения типологии речевой коммуникации во внутренних диалогах героев можно найти установки различной дискурсивной ориентации: информирующий (рассказ о событиях), эпидейктический (размышления о добре и зле), эвристический (поиск истины), аргументирующий (попытки логически доказать себе что-либо).

В целом комплекс речевых средств направлен на формирование ощущения высокой рефлексивной эмоциональности внутренних диалогов героев, создания нарастающего ощущения трагизма, разрешающегося самоубийством героя в конце рассказа и убийством двух героев в конце повести.

Таким образом, в коммуникативном аспекте можно различать диалог, за которым стоит некое диалектическое «раздвоение сознания», когда в попытке дойти до истины выдвигаются и опровергаются аргументы и контраргументы, а с другой стороны, диалог, порождаемый неким спонтанно возникающим внутренним голосом , который воспринимается как голос, вмешивающийся извне в сознание человека и способный принимать как конструктивный характер в «умственной ориентировке» (Л.С. Выготский) индивида, так и деструктивный, например, искушение в приведенном выше примере. Метафизически это будет восприниматься как голос Бога или, напротив, как голос врага рода человеческого. В повести «Надежда Николаевна» сам текст записок Лопатину нашептывает на ухо некий «неведомый голос», от которого герой хочет избавиться, чтобы «спокойно умереть» [Гаршин 1955a, 224].

Можно сделать общий вывод о том, что уже в самом начале творчества Гаршина определилась его творческая манера, получившая отражение в поэтике его текста, призванной выразить раздвоение мыслящего сознания не как следствие психопатологического нарушения (распространенный взгляд на особенности гаршинской прозы), а как естественной формы разрешения экзистенциальных вопросов, что порождает рефлексивную исповедальность героев с необходимыми для ее выражения внутренней речью героев. В дальнейшем все это получит еще более яркое выражение в повести Гаршина «Ночь», признанной одним из наиболее сильных произведений его психологической прозы.