Роль исторических нарративов в формировании гражданской идентичности молодежи (на примере Северного Кавказа)

Северо-Осетинский институт гуманитарных и социальных исследований имени В.И. Абаева Владикавказского научного центра Российской академии наук, Владикавказ, Россия, ,

Введение . В настоящее время Россия, будучи полиэтничным государством, сталкивается с комплексом вызовов, связанных с укреплением общероссийской гражданской идентичности. Эта проблема особое значение имеет в таком стратегически важном и культурно-многообразном регионе, как Северный Кавказ. Культурно-историческое пространство его характеризуется переплетением различных идентификационных моделей: региональной, гражданской (общероссийской), этнической, религиозной и, для некоторых народов, трайбалистской (родоплеменной). Молодежь как наиболее пассионарная и восприимчивая социальная страта оказывается в эпицентре процессов идентификации, испытывая на себе влияние зачастую противоборствующих взглядов.

Исторические нарративы, воспринимаемые как социально сформированные и идеологически насыщенные описания прошлого, играют важнейшую роль в конструировании коллективной и, как следствие, индивидуальной идентичности (Ассаман, 2004). Они не просто распространяют факты, но и формируют системы ценностей, определяют «друзей» и «врагов», влияют на чувство принадлежности к большой общности. История как наука на Северном Кавказе становится не просто академической дисциплиной, но и действующим активом в политике идентичности.

Актуальность исследования обусловлена необходимостью укрепления общероссийской гражданской солидарности в условиях глобализации и информационных вызовов. Цель работы – выявить механизмы и направленность влияния доминирующих (официально-государственных) и альтернативных (этнических, религиозных, трайбалистских) исторических сюжетов на процессы самоидентификации молодого поколения.

Методология и методы исследования . В основу работы положен комплексный подход, сочетающий качественные и количественные методы исследования. Обработка и анализ информации включают методы сравнительного анализа, синтез эмпирических данных социологических исследований (вторичный анализ), а также дискурс-анализ контента образовательных программ, медиапространства. Сбор эмпирических данных осуществлялся методом полуформализован-ного экспертного интервью (n = 10), а также методом фокус-группы.

В исследовании с использованием качественных методов сбора информации приняли участие 10 экспертов, обладающие компетенциями в области истории и этносоциологии: научные сотрудники, преподаватели, журналисты, блогеры, общественные активисты, госслужащие. Было проведено две фокус-группы по 8 человек в каждой. Одна из них была сформирована из студентов Северо-Осетинского госуниверситета (СОГУ). Другая – состояла из госслужащих различных ведомств Республики Северная Осетия – Алания (РСО-Алания) в возрасте 25–40 лет.

Комбинация количественных и качественных методов обеспечила комплексность исследования, позволяя дополнить статистические данные глубокими экспертными оценками. Опросы были проведены отделом социально-политических исследований Северо-Осетинского института гуманитарных и социальных исследований имени В.И. Абаева (СОИГСИ) в мае 2025 г.

Степень научной разработанности проблемы достаточно высока. В качестве теоретических основ изучения исторической памяти и нарративов использованы работы П. Нора (1999), М. Хальбвакса (2005), Дж. Ассамана (2004). Проблемы идентичности на Северном Кавказе исследуются в трудах В.А. Тишкова (2013), Ж.Т. Тощенко (2003). Социологическим аспектам самоидентификации молодежи региона посвящены работы А.З. Адиева (Адиев, Щербина, 2021), Е. Авдеева (Авдеев, Воробьев, 2021), М.Е. Аствацатуровой (2002). Однако комплексный анализ именно влияния конкурирующих исторических нарративов на гражданскую идентичность северокавказской молодежи требует дальнейшей проработки.

Результаты исследования и их обсуждение . Историческое пространство Северного Кавказа представляет собой сложную систему, где одновременно вращаются и конкурируют несколько типов нарративов.

• 1.    Общероссийский официальный дискурс транслируется через федеральные и региональные средства массовой информации (СМИ), систему общего и высшего образования, государственные праздники и памятные даты. Его основные смысловые положения представляются как добровольное вхождение народов Северного Кавказа в состав Российской империи, что призвано подчеркнуть законность и историческую неизбежность их пребывания в составе страны (Аствацатурова, 2002).

• 2.    Локальные этнические нарративы можно найти в архивных материалах, они передаются в устной традиции, семейных хрониках, трудах национальных научных сообществ, а также в ин-тернет-сообщениях.

• 3.    Особое значение среди молодежи приобретает религиозный (исламский) нарратив. Он представляет свою трактовку истории, согласно которой Кавказская война XIX в. интерпретируется как религиозная – за веру, как газават, а не только как политическое сопротивление. А период советской власти воспринимается как время атеистических гонений, делается упор на репрессиях против духовенства, закрытии мечетей, ликвидации религиозной литературы.

Официальный дискурс делает акцент на общности в преодолении трудностей в период Великой Отечественной, где этносы Северного Кавказа представлены как имманентная часть единого советского народа, сообща победившего фашизм. Этот нарратив является мощным объединяющим потенциалом. Кроме этого, подчеркивается роль России в процессе модернизации и развитии народов Северного Кавказа.

Следует отметить, что у каждого отдельно взятого этноса Северного Кавказа существует свой собственный нарратив вхождения в состав Российской империи.

Большинство народов региона делает упор на трагический исторический опыт, трактуя Кавказскую войну (1817–1964 гг.) как национально-освободительную, а возглавивших сопротивление (Шамиль, Шейх Мансур) представляя как национальных героев, считая их символами свободы и достоинства.

Между тем, «северные» осетины акцентируют нарратив о добровольной интеграции в Россию, что обуславливает для них менее напряженное восприятие своего имперского прошлого. Они не подверглись депортации во время Великой Отечественной войны, в отличие от других народов Северного Кавказа (чеченцев, ингушей, балкарцев, карачаевцев), которые в 1944 г. были выселены в Казахстан, Сибирь, что стало основой для формирования у них «травмированной» идентичности (Адиев, 2021).

Тем не менее осетины тоже не избежали репрессий – как в период Российской империи, так и во времена советской власти. Отдельные восстания в XIX в. были подавлены царскими войсками; в период советского правления было репрессировано от 14 до 25 тыс. человек (по разным источникам), 1 650 осетин были расстреляны1.

История о «высылке» (депортации) в чеченском и ингушском обществах является основным элементом коллективной памяти, передающимся из поколения в поколение и формирующим чувство коллективной обиды и солидарности, основанной на перенесенном страдании. Этот исторический кейс и в настоящее время является для них травмирующим.

Все вышеперечисленные конкурирующие дискурсы оказывают значительное влияние на идентичность современной молодежи региона.

Ученые выделяют несколько видов идентичностей: интегрированная, этно-центрическая, маргинальная, конфликтная. Несмотря на активное продвижение определенными силами локальных нарративов, интегрированная идентичность, по данным эмпирических исследований, все-таки наиболее характерна для жителей региона. Значительная часть молодежи демонстрирует способность к гармоничному сочетанию различных идентичностей. Результаты фокус-групп, проведенных в РСО-Алания, подтверждают эту гипотезу.

У участников исследования была обнаружена многоуровневая (матрешечная) идентичность, уровни которой не противоречат, а дополняют друг друга, но имеют разный «удельный вес». Структура идентичности формируется по убыванию значимости: локальная/городская (малая родина) идентичность – наиболее сильная и эмоционально окрашенная; республиканская/эт-нокультурная идентичность – практически сливается с первой; общегосударственная идентичность (Россия) – воспринимается как естественная и «родная» данность, но менее эмоциональна, чем первые два уровня.

При этом российская идентичность не отрицается, но является производной от региональной. Участники не чувствуют себя «россиянами в первую очередь», они ощущают себя «жителями своего региона, который является частью России».

Оценивая уровень удовлетворенности фактом рождения и жизни в России, мы обнаружили смысловой разрыв между «Россией как государством» и «Россией как местом проживания», которое является по факту Осетией как частью страны. Одна из участниц фокус-группы озвучила позицию, которую разделяют почти все остальные: «Я на 100 процентов удовлетворена, что здесь родилась и живу». Слово «здесь» в контексте означает Осетию. Прямой вопрос о России переводится в плоскость любви к своей малой родине. Позиция еще одного участника фокус-группы также совпадает с большинством мнений: «Я Россию воспринимаю, как свое родное…». Для этого субъекта Осетия – неотъемлемая часть России, поэтому любовь к ней автоматически означает восприятие России как родной. Границы между ними размыты.

Таким образом, прямого ответа на вопрос «Удовлетворены ли вы, что родились в России?» мы не получили. Участники де-факто отвечают на вопрос «Удовлетворены ли вы, что родились в Осетии?». Их связь с Россией принимается как факт, но эмоциональный центр тяжести смещен в сторону республики.

В характеристике будущего страны и республики среди участников фокус-группы преобладает осторожный, эмоциональный оптимизм. Молодые люди «верят» в хорошее будущее («иначе трудно жить», «должно быть!»). Присутствует элемент неопределенности и тревоги, вызванный текущими событиями, в том числе специальной военной операцией. Фраза «Я никогда не думала, что может случится СВО, поэтому не могу спрогнозировать будущее» говорит о том, что прежние стабильные ожидания молодых людей поколеблены. Будущее Осетии и России участники не разделяют, для них оно едино.

Трактовка концепта «Родина» является самым сильным и показательным блоком. Для участников это понятие абсолютно конкретно и привязано к локальным, личным и семейным ценностям. Они делают акцент на географической привязке: «Где родились, где мой дом, земля, Столовая гора, проспект»; социальной: «Люди, которые нас окружают», «семья, корни, мама». Эмоциональный центр звучит как «Родина там, где родительский дом». Это ключевое определение, с которым все соглашаются. Родина - это не абстрактная страна, а конкретное место силы, безопасности и любви, связанное с семьей и предками.

В миграционных настроениях преобладает отсутствие желания переезжать в другое место на постоянной основе («Нет...», «Я бы тоже уже не хотела.»). Участники группы высказали мнение, что готовы к временным перемещениям («попутешествовать», «для опыта», «временно»), и подчеркивают, что их выбор места постоянного проживания неизменен - это их малая родина.

Ранжирование идентичности отображается в прямом ответе одного из участников - «Город, республика, Россия» - и является идеальным подтверждением всей выстроенной выше модели. Это однозначная иерархия, где самая близкая и значимая идентичность стоит на первом месте, а самая широкая - на последнем.

Таким образом, участники фокус-групп демонстрируют свою идентичность как интегративную («Осетия в составе России»), но не доминантно-российскую («Россия, частью которой является Осетия»). Они - патриоты своей республики, которая входит в состав Российского государства. И речь в данном случае идет не об этническом предпочтении, а, скорее, о культурно-территориальной привязанности. В целом, результаты фокус-групп показывают, что участники ориентированы на успешную интеграцию в общероссийское социальное, образовательное и экономическое пространство.

Можно предположить, что там, где локальные нарративы не отяжелены сложными историческими кейсами-обидами, вероятность интегративной идентификации значительно выше, чем там, где трагические сюжеты играют более существенную роль.

Для определенной части молодежи (примерно 20-30 %), для которой этническая компонента является первичной, характерна этноцентрическая идентичность. Это часто связано с семейной социализацией, в рамках которой передаются сюжеты о трагическом прошлом, и с влиянием локальных сообществ. В структуре их идентичностей «я чеченец/дагестанец/осетин» стоит на первом месте, а «я россиянин» - на втором или воспринимается как формально-правовая категория. Эта когорта общероссийский сюжет воспринимает более критично, предполагая в нем элементы имперской риторики. Опасностью является формирование «закрытой» идентичности, настороженно, а порой и враждебно относящейся к представителям других этносов и к федеральному центру.

Маргинальная/конфликтная идентичность присуща относительно небольшой, но наиболее уязвимой части молодежи, которая может испытывать внутренние противоречия, вызванные столкновением несовместимых, по их мнению, нарративов. Противоречие между чувством исторической обиды и лозунгами общероссийского единства или между героизацией Шамиля в семейном кругу и его образом как «мятежника» в старой официальной историографии может приводить к отчуждению, росту протестных настроений и поиску радикальных альтернатив, в том числе в виде салафитского дискурса, который предлагает «очищенную» от национальных примесей религиозную идентичность (Нора, 1999).

Особое значение в формировании идентичности играет образовательная система и медиа как арена борьбы нарративов. Система школьного образования является основным пространством, где происходит встреча официального и локальных нарративов.

В современных учебниках истории прослеживается стремление к более сбалансированному изложению событий прошлого. Тем не менее зачастую сложные темы, например такие как депортация, подаются как «трагические ошибки сталинского режима», что, с одной стороны, признает правомерность боли народа и вину одного человека, а с другой - выводит за скобки общую ответственность государства. Это позволяет частично снять остроту противоречия, но не убрать его полностью. Учителю истории приходится становиться медиатором между официальной программой и локальным контекстом. Безусловно, его личные взгляды и этническая принадлежность могут существенно влиять на то, какой исторический вектор будет усвоен учениками. Один из экспертов нашего исследования утверждает: «Конечно, роль школы в формировании гражданской идентичности велика, но не является определяющей. Место первичной социализации, ближний круг общения порой играют более существенную роль в процессе формирования идентичности. Все зависит от приоритета ученика, кто для него более авторитетен. И тут уже многое зависит от системы образования на местном уровне» (муж., науч. сот., 40 лет).

В настоящее время существенную роль играют Интернет и социальные сети, которые значительно усложнили процесс формирования гражданской идентичности. Это пространство, где альтернативные нарративы имеют возможность наиболее свободного выражения, что создает серьезный вызов для официального дискурса, который зачастую проигрывает в яркости и эмоциональной подаче.

Также считают и эксперты, один из которых рассуждает: «Раньше молодежь формировала свое отношение к стране через вполне конкретные исторические сюжеты. Сейчас у нее (молодежи) все по-другому. Историю они узнают не из уроков, а из Интернета, где все больше других интерпретаций. Кавказская война, например, все чаще описывается не как часть общего исторического пути, а как завоевание. Вместо разговоров о союзе и сотрудничестве появляются темы обид, утрат, несправедливости. И, конечно, у молодежи тогда возникает внутренний конфликт между ее российскостью и ее кавказскостью» (жен., журналист, 45 лет).

Заключение . Проведенное исследование позволяет сделать вывод о том, что исторические нарративы оказывают непосредственное и мощное воздействие на процесс формирования гражданской самоидентификации молодежи Северного Кавказа. Это влияние нелинейно и порождает разнонаправленные векторы идентификационного выбора.

С одной стороны, официальный общероссийский нарратив, основанный на идеях добровольного единства, общего исторического пути и совместного преодоления трудностей, продолжает оставаться значимым интеграционным ресурсом. Для большей части молодежи он успешно сочетается с этнической и религиозной составляющей, формируя сложную, но гармоничную «многослойную» идентичность.

С другой стороны, альтернативные этнические и религиозные нарративы, актуализирующие память о травмах и героях сопротивления, сохраняют сильное влияние, особенно в рамках семейной и локальной социализации. Они поддерживают высокий уровень этнической солидарности, но в своих радикальных проявлениях могут способствовать росту этноцентризма и отчуждения от общероссийского проекта.

Таким образом, основным вызовом для государственной политики в сфере образования, культуры и информации является не подавление локальных нарративов, а их продуктивная интеграция в более широкий общероссийский контекст.