Роль религиозного дискурса в историческом развитии семантической структуры лексемы lust

В рамках общей теории развития языка одним из наиболее интересных и перспективных является направление, связанное с исследованием исторических изменений семантической структуры слова. Большое внимание здесь, как правило, уделяется изучению основных типов подобных изменений, а также вызвавших их причин. К числу последних следует, по-видимому, отнести и регулярное использование лексических единиц в том или ином дискурс- ном пространстве. Это связано с тем, что дискурс, будучи сложным единством языковой формы, значения и действия [2: 121 -122], активно приспосабливает подобные единицы к характерным для него целям и условиям коммуникации, а в дальнейшем закрепляет в языковой системе появляющиеся в результате этого процесса модификации в их семантической структуре.

Особый интерес в этом отношении представляет религиозный дискурс, который в силу своей специфики [3: 4 - 5] оказывает влияние на формирование и развитие не только собственно религиозного слоя лексики, но и общеупотребительных лексических единиц, особенно тех, которые относятся к морально-этической сфере. Ведь религиозная вера, как известно, объединяет «модель мира и нравственный закон» [1: 9].

Представляется, что влияние религиозного дискурса на развитие лексики морально-этического плана было наиболее заметным в эпоху средневековья, когда морально-нравственные представления были неотделимы от религиозных. И поэтому именно в рамках религиозного дискурса в это время шло формирование системы языковых средств передачи морально-этических смыслов и значений.

Это могло происходить за счет слов и словосочетаний, которые образовывались вновь или были заимствованы из других языков, а также за счет дальнейшего семантического развития слов, существовавших в языке уже в течение длительного периода времени. В качестве примера здесь можно привести исконное существительное lust ( др.-англ., ср.-англ. luste, lusst, louste, lost ), которое, согласно лексикографическим источникам, в древнеанглийский период могло использоваться для обозначения довольно широкого круга понятий, а именно: удовольствие, радость, желание, счастье, жизненная сила, энергия, жизнь, любовь, интерес к чему-то, увлечение чем-то, привлекательная внешность.

В дальнейшем, т. е. в XII - XV вв., семантическая структура рассматриваемой лексемы начинает претерпевать существенные изменения, по-видимому, обусловленные, в первую очередь, спецификой ее функционирования в религиозном дискурсе. Подтверждением этому могут служить и результаты анализа 120 письменных па мятников той эпохи как религиозного, так и светского характера. Все тексты, послужившие материалом исследования, помещены на сайте: Corpus of Middle English Prose and Verse (CME, edu/c/cme/).

Отметим, что в ходе данного анализа было зафиксировано 2376 случаев употребления существительного lust, около 61% из которых приходится на долю религиозного дискурса. Исследуемый материал, в частности, показал, что в светском дискурсе на протяжении всего среднеанглийского периода лексема lust реализовывала большинство из перечисленных выше значений в разнообразных типах контекстов, связанных с различными сторонами физической, духовной и эмоциональной жизни человека. Приведем примеры:

• •    For the Frensshe book sayth that sir Seruause had neuer courage nor lust to doo batail ageynst no man but yf it were ageynst gyaunts & ageynste dragons ( Malory Th. Le Morte Darthur. P. 791 ).

• •    Of prikyng and of huntyng for the hare / Was al his lust ( Chaucer G. Canterbury tales. P. 7).

• •    Moreover, Syr, I wryte aparte pat hit may be kette away, pyff ye lust to schew is above unto pe parson of Sylverton ( The Stonor letters and papers, 1290 - 1483. P. 58).

• •    And thenne she bygan to say with a hye voyce: Adieu, my lustis & playsirs / Far wel, my lord / barons / ladyes, & damoyselles ( d Arras J. Melusine. P. I. P. 320).

Что касается религиозного дискурса, то в нем контексты употребления лексемы lust гораздо более однообразны и могут быть разделены на две основные группы. Первая из них представлена сравнительно немногочисленными текстовыми фрагментами, в которых рассматриваемое существительное имеет отчетливую положительную коннотацию и служит для обозначения таких важных для религиозного дискурса понятий, как, например, духовная сила, энергия, жажда Бога, стремление к Богу, рвение в почитании Бога. Отсюда и характерные для данной группы контекстов словосочетания типа God lust, holy (святой, священный, ср.-англ. hallig, hali ) lust.

• •    Godd Allmahhtig gife uss witt, / &lusst, & mahht, & wille (The Ormulum. P. 14).

• •    Forpedd & brohht till ende, / patt hun-ngerr wass p att hallghe lusst / p att wass I crisstess herrte (The Ormulum . P. 48, Vol. 2).

• •    Ne mei ich he sei D . nohwer speoken. bute ich habbe god lust; lustni D me penne. fearlac ich hatte. ant am dea D es sonde ( Old English homilies and homiletic treatises of the twelfth and thirteenth centuries. P. 249).

Отметим, что подобные текстовые фрагменты, которые встречаются преимущественно в самых ранних из проанализированных письменных памятников, относящихся к XII - началу XIII в., не оказали заметного влияния на последующее развитие семантики рассматриваемой лексической единицы. В то же время они помогают составить более четкое представление о тех изменениях, которые претерпела семантическая структура лексемы lust в ходе ее исторической эволюции. Эти контексты, в частности, показывают, что в начале среднеанглийского периода существительное lust , подобно близким ему по значению существительным will, desire, liking , в аксиологическом плане было в целом нейтральным и приобретало положительную или отрицательную оценоч-ность в зависимости от реальной ситуации общения.

Не случайно поэтому, что во второй, более многочисленной группе контекстов, связанных с темой греха и греховных наклонностей человека, лексема lust в большинстве случаев используется в составе определительных словосочетаний. При этом в качестве определяющих слов выступают, как правило, прилагательные и существительные с отчетливо выраженной в рамках религиозного дискурса отрицательной морально-этической окраской. Речь здесь, в частности, идет о следующих лексических единицах: flesh, fleshly (плоть, плотский, ср.-англ. flesch, fleisch, fleshlich, flesshly ), body, bodily (тело, плоть, плотский, ср.-англ. bodi, bodilych ), world, worldly (мир, мирской, ср.-англ. werld, worlde, war-dis ), sinful (греховный, ср.-англ. synnful, sin-nful), foul (греховный, порочный, отвратительный, ср.-англ. fule, fowle ), vile (порочный, отвратительный), lechery , lecherous (похоть, распутство, ср.-англ. leccherye, lecherie, lucheri, licherous ), unclean (греховный, нечистый, ср.-англ. unclene, unclenne ), ambition (честолюбие, ср.-англ. ambicion ), lordship (власть, ср.-англ. lordschipe ), pride (гордыня, ср.-англ. pryd, proude ).

• •    Iesu, gef pou bist georne bysoht: / when pou comest, ant elles noht, / no fleishlich lust, ne wicked poht / in to myn heorte ne

be ybroht ( Altenglische dichtungen des ms. Harl. P. 202 ).

• •    Wherfore drawe uppe goure herte fro worldly lustes, & bep sobre & parfyte & tristip per-inne, pat is, in schewynge pat grace ( A fourteenth century English Biblical version. I Peter 1: 13. P. 214).

• •    Also is it one of the thre by the whiche all the worlde is infecte in synne / that is the foule lust of the eygen for suche curiositees speruen of nogt elles but forto fede the eigen ( Love N. Mirrour of the blessed lyf of Jesu Christ. P. 70).

В результате функционирования в подобных контекстах лексема lust начинает постепенно ассоциироваться с мирскими, т. е. низшими желаниями и устремлениями человека, которые в религиозно-христианском дискурсе всегда в эксплицитной или имплицитной форме противопоставляются высшим, т. е. духовным.

Следует также добавить, что под влиянием рассматриваемых контекстов в смысловой структуре существительного lust активизируются такие негативно окрашенные компоненты, как чрезмержсть, ^е-умережость, беззаконность. Это особенно четко проявляется в текстовых фрагментах, посвященных описанию природы двух из семи смертных грехов, а именно — чревоугодия и похоти. Существительное lust выступает здесь, как правило, в составе словосочетания fleshly lust (lust of the flesh) , которое приобретает устойчивый характер: lychery’ pat es, a foule lykynge or luste of pe flesche. And of pis foule syn comes many sere spyces. ( Religious Pieces in Prose and Verse. P. 14); lecherie / pet is to moche loue / and desordene / ine lost of lenden: oper / ine ulesslicy lost ( Dan Michel’s Ayenbite of Inwyt: or, Remorse of conscience. P. 46).

Дальнейшее историческое развитие семантической структуры изучаемой лексемы во многом было обусловлено ее тесным взаимодействием с существительным lechery как на парадигматическом, так и на синтагматическом уровне. Свидетельством здесь могут служить, например, те предложения, в которых анализируемые лексемы стоят в одном сочинительном ряду: Pus in pryde and olipraunce his empyre he haldes, / In lust and in lecherye, and lopelych werkkes ( Purity, a Middle English poem. P. 50).

На способность рассматриваемых лексических единиц вступать в отношения семантической и функциональной эквивалентности указывает и тот факт, что примерно с конца XV в. существительное lust, наряду с существительным lechery, начинает широко использоваться для наименования греха похоти. Примечательно, что в современном англоязычном религиозном дискурсе предпочтение, как правило, отдается именно лексеме lust. Представляется поэтому, что именно в данной функции находит наиболее четкое отражение процесс специализации существительного в религиозном дискурсе, что оказало самое непосредственное влияние на семантическую структуру лексической единицы в целом. Причем это относится и к денотативным, и к коннотативным ее элементам.

В этой связи важно обратиться и к данным толковых словарей современного английского языка, в которых в качестве основного обычно приводится то значение существительного lust (вожделение, похоть, неумеренное сексуальное желание, не связанное с чувством любви или привязанности), которое выдвинулось у него на первый план именно в рамках религиозного дискурса. В качестве иллюстрации приведем следующие дефиниции рассматриваемой лексической единицы, взятые из двух словарей современного английского языка: derog very strong sexual desire, especially when uncontrolled and notrelated to liking or love. Lust is one of the Seven Deadly Sins: He attacked women to satisfy his lust [6: 792] ; sexual desire; excessive sexual desire, esp. as seeking unrestrained gratification [7: 806] .

Как можно видеть, в представленных выше дефинициях содержатся слова или словосочетания ( unrestrained, excessive, not related to love or likin g и т. д.), прямо указывающие на отрицательную моральноэтическую окраску, присущую в настоящее время, по крайней мере, одному из лексико-семантических вариантов данного слова. В первом из приведенных примеров на это дополнительно указывает и специальная словарная пометка derog (снижн.).

Таким образом, можно говорить о том, что негативная оценка, первоначально свойственная изучаемой лексеме только в определенном семантическом окружении, в процессе исторической эволюции становится ее постоянным ингерентным свойством, постепенно закрепляясь в системе языка.

В основе этого лежат, как представляется, регулярная повторяемость и особая социальная значимость типовых для дан ной лексемы в рамках религиозного дискурса контекстов употребления. Данные контексты были направлены, прежде всего, на формирование в средневековом обществе определенных морально-этических норм и установок и получали в силу этого широкое распространение и в других общественных сферах употребления языка, где они выступали в качестве инодискурсных включений.

В связи с этим достаточно напомнить, что тема семи смертных грехов, которая сыграла важную роль в процессе специализации значения лексемы lust , была в XIII - XV вв. одной из ведущих как в английском, так и во всем западнохристианском дискурсе в целом [5: 130 - 134]. Важно отметить и то, что вскоре эта тематика выходит за пределы собственно религиозного дискурса.

Ярким свидетельством этому служат, в частности, «Кентерберийские рассказы» Дж. Чосера, особенно заключительный - «Рассказ священника», который включает в себя подробное описание семи смертных грехов , а также наставления относительно того, как их избежать. Неудивительно поэтому, что в данном произведении широко используются традиционные для религиозного дискурса языковые средства, поскольку характерные для религии «заветные смыслы» неотделимы от их первоначальной формы выражения [4: 4].

Следует подчеркнуть, что появление устойчивой отрицательной морально-этической оценки у существительного lust , обусловленное его переосмыслением в духе христианской морали и этики, тесно связано с другим историческим процессом, а именно с утратой данным словом большей части тех значений, которые были присущи ему на более ранних этапах его развития.

В настоящее время у лексемы lust , помимо уже рассмотренного значения, обычно выделяют еще одно - стремление к чему-то, страстное желание чего-то . Причем в ряде случаев здесь приводится следующее уточнение - особенно к деньгам и власти: strong desire; eagerness to possess something: his unbridled lust for power [6: 792]; over mastering desire (a lust for power); intense enthusiasm [7: 806].

Есть основания полагать, что и в этом значении лексемы lust прослеживается влияние христианской морали, для которой всегда было характерно осуждение стремления, особенно чрезмерного, к материальным благам. Вместе с тем известно, что в определенном семантическом окружении сочетание lust for может иметь и положительную окраску, например, lust for life. Это еще раз доказывает, что на том или ином синхронном срезе в значении этой лексемы могут находить отражение различные этапы ее исторического развития.

Что касается таких широко распространенных в древнеанглийский и средне-английский периоды значений, как удовольствие, радость , склонность к чему-то, увлечение , то они если и приводятся в словарях, то всегда с пометкой obs . (уст.): obs.: pleasure, inclination [7: 806].

Таким образом, в целом можно отметить, что религиозный дискурс оказал существенное влияние на историческую эволюцию лексемы lust , ее семантическое и функциональное развитие. Именно религиозный дискурс выступал в роли той коммуникативной среды, которая модифицировала смысловую структуру рассматриваемой лексической единицы, а впоследствии закрепляла эти изменения в системе языка.

Следует подчеркнуть, что все сказанное ни в коей мере не отрицает того влияния, которое оказывают на процессе развития семантики слов внутриструктурные факторы. Вместе с тем представляется, что во многих случаях в основе этого процесса лежит в первую очередь специфика функционирования лексических единиц в условиях реального общения в определенном дискурсном пространстве.