Россия в ранних лингвистических исследованиях Лейбница (1689–1698): на пути к проекту развития наук и искусств в России

DOI:

Цитирование. Куприянов В. А. Россия в ранних лингвистических исследованиях Лейбница (1689–1698): на пути к проекту развития наук и искусств в России // Logos et Praxis. – 2025. – Т. 24, № 3. – С. 46–61. – DOI:

Тема отношений Лейбница к России и к-Китаю является одним из наиболее интересных сюжетов в истории европейской интеллектуальной культуры, которому посвящено множество исследований. Интенсивный интерес Лейбница к Московскому царству, к Китаю и в целом к евразийскому континенту привлекал внимание многих российских и зарубежных историков культуры. Вопрос о взглядах ученого на Китай рассмотрен в ставших классическими публикациях О. Франке [Franke 1928], Ф. Меркеля [Merkel 1920], Д. Мунгелло [Mugello 1977], Д. Лаха [Lach 1945; 1957], Ф. Перкинса [Perkins 2004] и др. История взаимоотношений Лейбница с Петром I и его проекты развития науки и образования в России также неоднократно становились предметом исторических изысканий. Важнейшее значение для историографии данной темы имеют обзорные монографии В.И. Герье [Герье 1868; 1871] и Л. Рихтер [Richter 1946], а также работы многих историков и философов, которые освещают отдельные стороны этого вопроса (обзор историографии см.: [Куприянов, Смагина 2024; Куприянов 2024]) 1. В недавней исследовательской литературе отмечалась связь интереса Лейбница к Азии с его лингвистическими и историческими занятиями [Carhart 2019].

Тем не менее до сих пор раннего этапа лейбницевских занятий российской тематикой, что во многом затрудняет понимание данного вопроса. Изучение ранних заметок и высказываний Лейбница о Московском царстве с учетом контекста их возникновения дает объяснение сути его плана для России и проливает свет на генезис его интереса как к России, так и к Китаю. В данной статье с опорой на эпистолярное наследие Лейбница прослеживается зарождение его интереса к России в контексте его лингвистических занятий, проводится реконструкция сети ученых контактов, которую он в связи с этим создал, что позволяет увидеть контекст появления первой записки о развитии России, которую великий философ подготовил во время «Великого посольства». В статье впервые на русском языке освещаются малоизвестные страницы биографии Лейбница. Статья такжке проливает свет на важнейшие исторические события, относящиеся к зарождению в Западной Европе и в России этнографических, географических и лингвистических исследований сверенной Евразии (территории современного Русского Севера, Сибири и Дальнего Востока), и показываетсяроль в этом личных контактов и связей между европейскими учеными разных стран того времени.

Зарождение интереса Лейбница к России и Петру Великому (1689–1690 гг.)

На протяжение почти двадцати лет (с 1697 по 1716 г.) Лейбниц вел переписку с корреспондентами из Московского царства, стремясь завязать контакты, нужные для реализации его планов. В целом, нужно отметить, что его внимание включало в себя большое разнообразие тем, начиная с политики и дипломатии и кончая научными и социально-экономическими проблемами. Однако, хотя политические интересы в определенный период стали в отношениях Лейбница с Россией превалирующими, именно развитие науки, образования и в целом просвещения было для него главным и преобладающим над всеми прочими мотивами. Зарождению симпатии Лейбница к российскому государству и Петру I можно отнести к 1697–1698 гг., когда русский царь совершал свое первое путешествие в Европу («Великое посольство»). Именно к этому времени относится появление первого подробного лейбницевского плана преобразований в России, который великий философ безуспешно пытался представить Францу Лефорту (см.: [Лейбниц 1873, 14– 19]). Но «Великое посольство» лишь усилило уже сложившийся интерес Лейбница. Большую часть своих идей философ начал формулировать задолго до 1697 г., и дипломатическая миссия Петра I оказалась в биографии Лейбница лишь удачным поводом для систематизации ранее разрозненно высказанных им предложений и пожеланий.

Отношение Лейбница к России претерпело существенное изменение, продиктованное расширением области его научных изысканий. В ранние годы жизни философа российская тематика оставалась на периферии его внимания, а его общее отношение к стране можно охарактеризовать как негативное (см. об этом также: [Richter 1946, 25–38]). Свидетельством данного факта является опубликованный Лейбницем под чужим именем в 1669 г. в связи с очередными выборами короля Речи Посполитой памфлет, целью которого было доказать с математической строгостью необходимость избрания на польский престол пфальцкого курфюрста Филиппа Вильгельма. В первом выводе этого «польско-политического рассуждения» («Discursus

Syllogisticus polono-politicus») в адрес Московии (как тогда в западноевропейской литературе часто называли Россию) приводятся крайне неприятные суждения, состоящие из упреков в варварстве и предупреждений об угрозе, исходящей от восточного соседа [Leibniz 1971, 84–85].

Тем не менее уже к концу 1680-х гг. взгляды Лейбница на Россию начинают претерпевать серьезные изменения, и важной вехой в этом процессе стала его встреча в Риме в июле 1689 г. с итальянским иезуитом Клаудио Гримальди (1638–1712) [Richter 1946, 29– 30]. Гримальди был астрономом и математиком, а с 1688 г. он был назначен руководителем астрономической службы в Пекине [Collani 1994]. Именно он стал для Лейбница одним из главных источников сведений о Китае и именно через него в круг лейбницевских корреспондентов вошли иезуиты, находившиеся в Китае, которые сыграли огромную роль в его лингвистических, этнографических и математических исследованиях (речь идет о таких известных французских ученых и миссионерах, как Иоахим Буве (1656–1730), Жан де Фонтеней (1643–1710), Клод де Висдлу (1656–1737), Жан-Франсуа Гербийон (1654– 1707) и др.). В целом в данном контексте нужно заметить, что Лейбниц поддерживал достаточно интенсивную переписку с иезуитами (как в Европе, так и в других регионах), собирая через них интересующую его информацию о разных регионах и странах, прежде всего об Азии («Восточной Тартарии»). Что же стало мотивацией к этой деятельности? Почему прославленный философ, математик и государственный деятель обратил внимание на Россию и Китай – столь далекие от европейского культурного мира страны? Ответ на этот вопрос отчасти можно найти в сохранившейся записи о беседе Лейбница с Гримальди, где указывается: «Путь из России в Китай лежит (если проезжать из Сибири) через землю тунгусов (вместо князей у них правят старейшины; это ленивый народ, и он принципиально отличается от жестоких самоедов, соседями которых они являются), через родовую землю солонов (эвенки / буряты – В. К.), где говорят на татарском [маньчжурском] языке. <…> Маньчжурский язык полностью отличается от языка восточных… та- тар, который изучал Гримальди, так как восточные татары относятся к Китаю» [Leibniz 2006, 3–5].

Приведенные суждения указывают на-интерес Лейбница, который сохранялся у него буквально до самых последних дней. Касался он вопроса проезда в Китай по суше через территорию России, то есть сухопутной связи Европы с этой азиатской державой, а также проблемы исследования языков и обычаев народов Тартарии (то есть Сибири, Средней Азии, части европейской России и части северного Китая). В этом контексте и начинает развиваться активность Лейбница в отношении России и Петра I, которая проявилась в записке, появившейся во времена «Великого посольства». Именно этнографическое и лингвистическое многообразие России и в особенности Сибири, а также низкая изученность географии и в целом производительных сил российских регионов стали для Лейбница толчком к появлению интереса к стране, который усиливался буквально с каждым годом по мере знакомства с деятельностью Петра I.

Уже после встречи с Гримальди в начале 1690-х гг. внимание к географии России, языкам ее народов и в даже к ее истории стало проявляться все более отчетливо, а вопрос проезда в Китай через российскую территорию начал волновать Лейбница все больше (он, в частности, чрезвычайно сожалел, что Гримальди не был предоставлен проезд через Россию) 2. Важным, если не решающим, контекстом формирования взглядов Лейбница на Россию, становятся его активные лингвистические и связанные с ними исторические исследования, начавшиеся в 1690 г. (см. про обстоятельную монографию Зигфрид фон дер Шуленбург: [Schulenburg 1973]). Сфера его историко-лингвистических и даже этнографических изысканий впечатляет своей широтой: он занимается славянскими языками, собирая образцы языков полабских славян [Leibniz 1957, 513–519], знакомится с картой Н. Витсена, получает сведения об азиатских и даже африканских языках (эфиопский 3, готтентотский 4, сиамский (тайский язык) 5, китайский и др.), исследует европейские языки (так, Лейбниц много сил отдает занятиям проблемой происхождения германских языков [Leibniz 1970b, 228] 6, ищет родство между ними [Leibniz

1970b, 18] 7, активнейшим образом исследует язык крымских готов 8, интересуется английским, фризским языками [Leibniz 1970b, 452], сравнивает эстонский со славянскими языками, ошибочно при этом усматривая некое родство между ними 9), занимается общими проблемами происхождения языков и народов, включая поиск праязыка всех языков, сравнивает европейские языки между собой и сопоставляет их с неевропейскими – например, итальянский ученый Дж. Чьямпини переслал в августе 1692 г. Лейбницу образцы «Отче наш» на 18 языках, в основном европейских [Leibniz 1970b, 378–379] 10, а позже по другим каналам философ получает еще лингвистический материал, в частности образцы персидского, армянского 11 и грузинского языков, – пытается установить связь между европейскими и неевропейскими языков. Наконец, Лейбниц пытается составить свою первую классификацию языков [Leibniz 1964, 311] 12, которую будет позже развивать и уточнять.

Иными словами, лингвистические, географические и этнографические исследования, которые проводил Лейбниц, предполагали сбор большого количества эмпирического материала: образцов языков, а также данных по истории и этнографии изучаемых народов. Однако в фокусе внимания Лейбница были далеко не только и не столько европейские языки и уж тем более не языки Африки и стран Ближнего востока. Главным объектом его лингвистических студий были так называемые языки Скифии, или Тартарии, – обозначение, которое охватывало в то время почти всю европейскую часть России, а также Сибирь и Дальний восток. Для этого приблизительно с 1690 г. философ завязывает переписку по всей Европе 13 и за ее пределами, используя для этого буквально каждую возможность. В результате ему удалось создать разветвленную сеть контактов в Европе, в России и в Китае, состоящую из людей, которые должны были доставлять ему интересующий его этнографический и лингвистический материал 14. Конкретным предметом его собирательских интересов были переводы «Отче наш» на различные языки и подстрочные переводы отдельных фраз и слов, на основе которых они сравнивались. Так, в письме итальянскому иезуиту Томмазо Фантони от 29 мая 1692 г., говоря о языках Тартарии, философ указывал: «Я не прошу ничего, кроме молитвы Господней на языке каждого народа, но также и выраженной общеизвестными буквами (characteribus vulgaribus) и объясненной в подстрочном варианте (versione interlineari) на другом, более известном языке» [Leibniz 1970b, 262]. Это пожелание Лейбниц высказывал в письмах своим самым разным собеседникам практически до самого конца своей жизни, что позволило ему собрать внушительную коллекцию лингвистического материала.

Корреспонденты Лейбница в контексте его российских интересов

Говоря в целом о людях, которые помогали Лейбницу со сбором материала, важно понимать, что в начале 1690-х гг. до появления у него прямых связей с российскими корреспондентами содействие ему оказывали различные европейские ученые, – участники международной république des lettres, – которые выступали посредниками, ответственными за передачу ему запрашиваемых сведений. Среди этих ученых, помимо упомянутых, нужно назвать таких видных деятелей того времени как Адам Коханский (1631–1700), Йохан Спарвенфельд (1655–1727), Хиоб Лудольф (1624–1704) и его внук Генрих Лудольф (1655–1712), а также Николай Витсен (1641– 1717), с которыми исследователь, желая получить доступ к нужной информации, состоял в 1690-е гг. в интенсивной переписке. Именно эти ученые, а также члены иезуитской миссии в Китае, стали для немецкого философа в этот период главными посредниками в получении сведений о России, а также оппонентами в дискуссиях о различных вопросах лингвистики, этнографии и истории народов России, так как прямых контактов в России он до «Великого посольства» не имел.

Из обозначенного круга посредников-информантов в первую очередь отметим роль иезуитских миссионеров в Китае. Через К. Гримальди, И. Буве, Ж. де Фонтенея и других членов «Общества Иисуса» Лейбниц запрашивал информацию о языках, истории, географии Тартарии и Китая, а также о российско-китайских отношениях, и получал нужные для себя сведения. В период с 1689 по 1697 гг. интенсивные контакты ученый имел с упомянутым выше Клаудио Гримальди (1638– 1712). Уже в первом письме Лейбница к Гримальди от 19 июля 1689 г. можно найти его просьбу, касающуюся России, которая позже будет регулярно появляться в его переписке со многими российскими корреспондентами. Так, в длинном опросном листе о Китае, прилагаемом к письму, есть просьба узнать о том, разделяет ли пролив Азию от Северной Америки [Leibniz 2006, 13]. Несколько позже Лейбниц обратился к Гримальди с уже более расширенным пожеланием, попросив его изучать языки. Об этом можно узнать из самых разных писем, которые направлялись как самому Гримальди, так и другим помощникам. Например, в своем письме к Гримальди от 31 мая (10 июня) 1691 г. философ выражает надежду на то, что члены «Ордена» исследуют границы «Восточной Тартарии» (уточнив тем самым карту Витсена), а также пришлют образцы языков в виде переводов «Отче наш» [Leibniz 2006, 31]. Затем Лейбниц регулярно обращался к Гримальди со сходной просьбой, свидетельством чему является, в частности, уже следующее письмо к Гримальди от 21 (?) марта 1692 г. [Leibniz 2006, 41–43], из которого можно узнать о призыве Лейбница изучать языки «Азиатской Тарта-рии», то есть той части, которая относилась тогда к Китаю. Об этих просьбах Лейбниц сообщил другому иезуиту – Томмазо Фанто-ни – в письме от 24 мая (3 июня) 1692 г., в котором исследователь, упоминая Тартарию, повторяет свой запрос насчет языков народов, через которые тот проезжает, и просит собрать для этого переводы «Отче наш» [Leibniz 1970b, 262]. А уже в письме к Эдварду Бернарду от 7 (17) марта 1693 г. можно прочитать о том, что Лейбниц попросил Гримальди написать о языках «Восточной Скифии», имея в виду при этом часть современного Дальнего Востока [Leibniz 1992, 330].

Тем не менее особую роль в достижении цели получения информации о языках Тар-тарии сыграли отношения с Иоахимом Буве (1656–1730). Хотя Лейбниц знал об этом члене иезуитской миссии по меньшей мере с 1695 г., переписка с ним завязалась лишь в октябре 1697 г. В письме к Буве от 2 (12) де- кабря 1697 г. философ пишет: «В связи с изучением китайского языка было бы также желательно получить тщательное описание языков всех соседствующих народов» [Leibniz 2006, 141]. И, как обычно, философ предлагает собрать Молитву Господню на языке «китайских татар», то есть на маньчжуром языке [Leibniz 2006 140–141]. Желаемую информацию в виде образцов «Отче наш» на маньчжурском языке Буве выслал Лейбницу с письмом от 28 февраля 1698 г. [Leibniz 2006, 173– 175]. Таким образом, первые результаты от контактов с членами китайской миссии, касающиеся лингвистики, этнографии и географии, Лейбниц получил лишь спустя восемь лет после их начала. Позже Буве и другие участники миссии иезуитов в Китае снабжали в большей степени информацией о самом Китае, причиной чего нужно считать тот факт, что у Лейбница в начале 1700-х гг. появились контакты непосредственно в Московском царстве, а круг его российских интересов значительно расширился.

Среди европейских ученых, с которыми исследователь активно поддерживал контакты по вопросу России, необходимо выделить А. Коханского и Н. Витсена. С польским иезуитом Адамом Коханским (1631–1700) ¹⁵ Лейбниц состоял в переписке еще в 1670–1671 гг., обсуждая в основном различные вопросы математики; а затем в ноябре 1691 г. ¹⁶ корреспонденция между ними возобновилась и продолжалась до 1698 г., то есть почти до самой смерти Коханского ¹⁷. Хотя круг его интересов был достаточно широк и включал в себя вопросы языкознания, политики и техники (Коханский работал над изобретением своей собственной счетной машины), в центре его исследований находилась математика, что позволило ему стать не только придворным капелланом и библиотекарем, но придворным математиком при короле Яне III Собесском ¹⁸. Ему выпала честь быть единственным ученым Речи Посполитой конца XVII в., знакомым с таким достижением науки того времени как исчисление бесконечно малых величин ¹⁹, а также его знаний о Китае ²⁰.

Коханскому удалось стать одним из звеньев в реализации лейбницевских лингво-этнографических целей в отношении России. Он через свои контакты предпринимал попытки получить для ганноверского философа образ- цы языков «внутренней Скифии» и прочую информацию как о московском царстве, так и о Китае. Так, сразу же после возобновления контактов в ноябре 1691 г. Лейбниц в ответном письме сообщил Коханскому о своих лингвистических и этнографических запросах, касающихся России [Leibniz 1964, 487–488], и попросил, как он часто это делал, собирать через купцов, путешествующих по Черному и Каспийскому морям, образцы языков народов, проживающих в этих регионах. В свою очередь Коханский передал отрывок из письма Лейбница, касающийся России, духовнику короля, Карлу Маурицио Вотте (1629–1715) [Leibniz 1964, 523–533], который прочитал его Яну III, известному своим интересом к Востоку. В письме от 9 февраля 1692 г. Коханс-кий выслал отрывок из письма Вотте [Leibniz 1964, 562–564], в котором выражается похвала монарха в адрес «великого ученого из Ганновера» и приводятся его обещание помочь в сборе «Отче наш» на языках Сибири вместе с советом ознакомиться с картой Н. Витсена (хотя у Яна III была карта Сибири и Монголии, составленная по сведениям некоего русского дипломата по имени Нестор, которая, однако, не имела указания долготы и широты 21). Лейбниц в ответ в письме от 11 (21) марта 1692 г. не сдерживал себя в положительных оценках польского правителя [Leibniz 1964, 612]. Затем Коханский (не без поддержки короля) не позже мая 1692 г. [Leibniz 1970b, 265] переслал письмо Лейбница польскому резиденту в Москве (каковым тогда был Юрий Довмонт) с просьбой собрать через своего секретаря, «непременно поляка», образцы «сибирского наречия» («Отче наш») [Leibniz 1970b, 492–493]. Однако отсутствие желаемого результата вынудило философа написать в декабре 1693 г. непосредственно самому Вотте с просьбой в содействии для получения искомого материала [Leibniz 1970b, 173–175], что тоже не помогло ему в достижении своих целей, так как письмо осталось без ответа. Не получил никакого результата Лейбниц и от запроса, который польский математик направил Ю. Довмонту [Leibniz 1982, 211]. Тем не менее попытки помочь своему собеседнику Коханский не прекращал почти до самого конца своей жизни, пока имел на это силы.

Можно в связи со сказанным резюмировать, что линия контактов через Коханского оказалась для Лейбница малопродуктивной, хотя и небессмысленной, так как в математических и в лингвистических вопросах тот оказался интересным собеседником. Вероятно, самое ценное для дальнейших лингвистический исследований, что Лейбниц смог получить от своего польского корреспондента, касалось информации о «происхождении венгров из Скифии» [Leibniz 1982, 476–479]: еще в своем письме от 8 (18) января 1692 г. Ко-ханский передал Лейбницу сведения о том, что некий иезуит венгерского происхождения был «взят в плен крымскими татарами» и затем был продан другим татарам на Каспийском море, где узнал свой язык [Leibniz 1964, 534]. Это сообщение навело Лейбница на мысль, что историю происхождения венгров, лингвистическое родство которых с другими финноугорскими народами (финнами, эстонцами, лопарями и пермяками) он, вероятно, впервые правильно определил, нужно искать на каспийском побережье. В целом общение двух выдающихся ученых было плодотворным в вопросах лингвистики: Коханский делился своими собственными соображениями о калмыцком языке, о различиях языков «европейских и азиатских татар», а также между венгерским, литовским и валашским языками 22.

Еще однин важный канал получения материала был связан преимущественно с Веной и Берлином. В начале 1695 г. Лейбниц составил опросный лист («Пожелания относительно языков некоторых народов» (Desiderata circa linguas quarundam populorum»)) и направил его затем адресатам, которые могли бы посодействовать реализации его целей [Leibniz 1982, 169–176]. Можно смело утверждать, что в данной записке представлено наиболее подробное изложение лингво-этнографических запросов Лейбница. В ней он просил информацию об остатках германцев (готов) в Крыму, о языке которых сообщал О.Г. де Бусбек, а также о языках любых неславянских народов Московии: языки народов, населяющих Сибирь (переводы «Отче наш» на черемисском, черкасском, ногайском, калмыкском, узбекском, монгольском языках и на других языках народов «проживающих в Тартарии»), населяющих северное побережье Черного моря и далее на север и на восток от него, к северному побережью Каспийского моря; также, согласно записке, необходимы были сведения об остатках куманского языка, сведения об угорских языках (Лейбниц в этой связи ссылается на сообщенную информацию о некоем венгре-иезуите). Философ указывает, что полученные дословные переводы молитвы нужны для дополнения уже имеющихся образцов на европейских языках и на некоторых восточных языках (например, турецком, персидском, китайском). Кроме перевода «Отче наш» Лейбниц просил и индекс наиболее употребительных слов (например, числительные, слова для частей тела, обозначения потребностей, действий и др.).

Первый раз данная записка была отправлена с письмом к Бодо фон Обергу (1657– 1713), посланнику Ганновера в Вене, через которого Лейбниц рассчитывал получить нужный ему результат. Фон Оберг, как часто происходило в то время, передал присланный Лейбницем опросник другому лицу – Даниэлю Эразми (дипломату), однако тот лишь частично смог удовлетворить интерес ученого, предоставив ему информацию о немцах в Трансильвании [Leibniz 1982, 456–461].

Затем этот опросный лист был отправлен и другим адресатам: Иоганну Якобу Хуно (1661–1715), или Кюно (Cuneau), – секретарю первого министра Бранденбургского курфюршества Э.Х.Б. фон Данкельмана [Leibniz 1982, 302–305], а также французскому иезуиту Антуану Верью (1632–1706) [Leibniz 1982, 490– 492]. Получить желаемый результат не помогли и эти корреспонденты; тем не менее переписка с Кюно оказалась относительно продуктивной. Он передал мемуар Лейбница аббату Оливского монастыря (Михаэлю Хаки), а также Иоганну Рейеру – чиновнику, посланнику Бранденбурга в Москве в 1688–1689 гг., у которого сохранились необходимые контакты в России, в частности, с А.А. Виниусом [Leibniz 1982, 322]. Результатом завязавшейся переписки стало получение из рук Рейера письма некоего иезуита (скорее всего, Гербий-она) о событиях на российско-китайской границе (в частности о Нерчинском договоре 1689 г.), а также уже через Кюно части «Elementa linguae tartarica» («Основы языка тартар»), написанной в 1681 г. фламандским иезуитом, миссионером в Китае Фердинандом Вербистом [Leibniz 1982, 643–645] 23, и отчета о посольстве Исбранда Идеса (1657–1708) в Китай в 1692–1695 годах. Как можно видеть, Лейбница интересовали не только языки Тар-тарии, но и российско-китайские отношения. Однако интерес к языкам и народам был в тот период доминирующим.

Безуспешные попытки получить информацию о языках через фон Оберга и Кюно не заставили ученого отказаться от данного плана. В 1697 г., когда в связи с «Великим посольством» ему представилась очередная возможность получить желаемый результат, он отправил записку о языках с письмом к Петру Лефорту 24. Результатом переписки с П. Лефортом стала лишь скудная информация о языках и народах Сибири [Leibniz 1993, 482–484] 25. Тем не менее это было первым прямым контактом Лейбница с Россией, а сам Лефорт-младший был первым, кто предоставил ему информацию из первых рук.

Как можно видеть, переписка с членами иезуитской миссии в Китае, с Коханским и прочими корреспондентами не принесла Лейбницу желаемого результата в виде образцов языкового материала. И наиболее полезной в данном контексте оказалась переписка с бургомистром Амстердама Николаем Витсеном (1641–1717), которая заслуживает детального рассмотрения 26. Она завязалась лишь в марте 1694 г. и продолжалась до ноября 1712 года 27. Но знал Лейбниц о Витсене уже по меньшей мере с апреля 1671 г.: первое упоминание о нем можно обнаружить в письме филолога, историографа Вильгельма Оранского – И.-Г. Гревия (Johan Georg Graevius (1632—1703)), который, рассказывая о состоянии наук того времени, упоминает и сочинение Витсена о кораблестроении 28. Конечно, наибольший интерес философа ожидаемо вызвала карта Витсена, появление которой пришлось как раз на начальный период лингвоэтнографических занятий Лейбница. Впервые об этой карте он узнал не позже декабря 1690 г., о чем свидетельствуют его слова в письме Анри Жюстелю от 24 ноября (4 декабря) 1690 г.: «Вы, несомненно, видели интересную карту Тартарии, которую выгравировал и представил публике г-н Витсен: но было бы желательно узнать, как он ее сделал и от- куда он ее взял» [Leibniz 1957, 301]. Затем об этом важном событии он сообщает в январе 1691 г. ландграфу Эрнсту Гессен-Рейн-фельсскому [Leibniz 1957, 154–155] и в июне того же года с надеждой упоминает карту Вит-сена в письме к К. Гримальди [Leibniz 1957, 520]. Как пишет К. Мюллер, после этого «интерес к этой редкой карте рос от года к году, как показывает переписка с ганноверским агентом в Нидерландах Жилем ван дер Хеком, польским иезуитом А. Коханским, парижским библиотекарем Мельхиседеком Тевено и дипломатом и востоковедом Хиобом Лу-дольфом» [Müller, 1955, 19–20]. Действительно, карта Витсена упоминается в переписке с французским путешественником и изобретателем М. Тевено в сентябре 1691 – мае 1692 г.29; и в переписке с Коханским вопрос о карте также возникал – как указано выше, карту хвалил польский король, о чем свидетельствует упомянутое выше письмо Кохан-ского от 9 февраля 1692 г. [Leibniz 1964, 563]. Наконец, в 1692 г. Лейбниц предпринимает попытку приобретения карты Витсена. В своем письме от 13 (23) сентября 1692 г. Ж. вандер Хек, который выступал своего рода коммуникатором Лейбница в Голландии, дает обещание покупки карты [Leibniz 1964, 437], сделанное, очевидно, после обращения самого Лейбница (пока не обнаруженного), которое он не смог выполнить, так как карта была опубликована Витсеном за свой счет и распространению ее он препятствовал 30. В итоге Лейбницу удалось получить желаемую карту, хранящуюся сегодня в «Нижнесаксонской земельной библиотеке», лишь в марте 1694 г. от самого Витсена, который отправил ее через ганноверского резидента в Гааге 31, после чего между этими двумя выдающимися деятелями своего времени вязалась длительная переписка. Уже первое свое письмо к Витсе-ну Лейбниц начал с благодарности за карту, дав ей высокую оценку. Философ пишет: «Получив сейчас от г-на Хюнекена, нашего резидента, важную карту отдаленных земель Севера Европы и Азии, которую вы составили с такой заботой о том, чтобы пролить новый свет на столь важную часть нашего мира, я обязательно представлю ее от Вас нашему господину курфюрсту по его возвращению из загородного дома» [Leibniz 1979, 338] 32.

Как показал в своем исследовании А.В. Контев, в распоряжении Лейбница был второй вариант карты из всего четырех сохранившихся [Кон-тев 2022, 143–144] 33. В итоге она стала для-исследователя важнейшим источником информации, которым он охотно пользовался. В частности, хорошо известно, что эта карта находилась в распоряжении Избранда Идеса (1657–1708) и использовалась им во время посольства в Китай 34. Затем отчет («Relation») об этом посольстве достаточно быстро через указанный выше канал попал к Лейбницу, что дало ему возможность сопоставить его с самой картой 35. Через Витсена он получил множество интересовавшего его лингвистического материала и ценные сведения о России и российско-китайских отношениях. Можно сказать, что в 1690-е гг. Витсен был одним главнейших информантов Лейбница в вопросах России, что было вполне логичным, учитывая его обширные контакты в России.

Переписку между Лейбницем и Витсе-ном можно разделить на две части: обмен письмами в 1694 г., а затем его возобновление во время «Великого посольства» в 1697– 1698 гг., когда контакты между ними ожидаемо интенсифицировались, так как Лейбниц не мог не воспользоваться возможностью получить интересующую его информацию о народах Сибири от своего корреспондента, имевшего в тот период непосредственный контакт в России. После 1697 г. переписка продолжалась почти до последних лет жизни философа. Особенный интерес в нашем контексте имеет переписка 1694 г. и 1697–1700 гг., так как именно через связи Витсена Лейбниц впервые получил столь желанные им образцы языков «народов, населявших Тартарию». В частности, Витсен, пользуясь своими связями, в число которых входил А.А. Виниус 36, выслал образцы («Отче наш» и в некоторых случаях небольшие словники) монгольского, самоедского, тунгусского, вогульского, черемисского языков 37. Частично переписка Лейбница с Витсеном, включая переданный лингвистический материал, была опубликована уже в XVIII в., что сделало ее достоянием общественности. В итоге, благодаря Витсену, ученый имел в своем распоряжении образцы как минимум пяти языков народов России, что, однако, лишь частично соответствовало его обширным запросам. В 1717 г. переписка была опубликована на языке оригинала (французском) секретарем Лейбница И.Г. фон Экхардом (1664–1730) в книге «Этимологическая коллекция, полезная для иллюстрации языков: древнекельтских, германских, галльских и других» [Leibnitius 1717, 361–384], а в 1768 г. это издание было почти полностью перепечатано Луи Дютаном в шестом томе «Opera omnia» Лейбница [Leibnitius 1768, 199–206]. Таким образом, 1697–1698 гг., то есть уже во времена «Великого посольства» Петра I, Лейбницу впервые удалось получить желаемые образцы языков – от И. Буве и от Н. Витсе-на, спустя почти восемь лет после начала поисков. Причем, лингво-этнографический материал из России он получил именно от Н. Витсена, который, как можно видеть, первым смог оказать ему столь необходимую помощь в этом деле.

Первый образец языков в виде «Отче наш» на монгольском языке Витсен прислал Лейбницу с письмами от 16 октября и от 14 декабря 1697 г. (еще до письма И. Буве с образцом маньчжурского языка из Китая), для получения которого он воспользовался неким рабом-монголом («un Mogal Esclave»), который был в составе «Посольства» 38. Затем с письмом от 5 июня 1698 г. Лейбниц получил «Отче наш» на вогульском языке (мансийском) и на некоем пермском языке (du Peuple de Permia) [Leibniz 1998, 616], и с письмом от 21 июля 1698 г. – на самоедском языке [Leibniz 1998, 697]. Отправка Лейбницу языкового материала продолжилась и в 1699–1700 г.: с письмом от 5 июля 1699 г. Лейбниц получил новые образцы самоедского языка («es deux autres en langues Samojede») [Leibniz 2001, 299], и, наконец, благодаря письму от 24 мая 1700 г. Лейбниц обзавелся «Отче наш» на тунгусском языке [Leibniz 2005, 680–681].

Конечно, внимание Лейбница к российской тематике не сводилось только лишь к области лингвистики и этнографии. В сохранившемся эпистолярном наследии философа можно увидеть постепенное расширение его интересов, которые в конце концов нашли выражение в большом плане развития наук и искусств. Ученого в 1690-е гг. начинает увлекать история России, ее внутреннее устройство и, конечно, российско-китайские отношения.

Информацию о последних он получал по тем же каналам, что и лингвистический материал, а его интересу в области русской истории способствовал шведский славист Й. Спарвен-фельд, с которым он состоял в полемике по так называемому готскому вопросу 39. Так, в распоряжении Лейбница было генеалогическое древо русских царей династии Романовых, которое он получил через посланника Брауншвейг-Люнебурга в Швеции Г.Д. Шмидта (1646–1720) от Й. Спарвенфельда в июле 1696 г.40 [Leibniz 2010, 201–2024, 344]. Затем во время «Великого посольства» Лейбниц стремился выяснить подробности по вопросу о царском роде у Франца и Петра Лефортов; последнему он даже отправил выдержку из этого генеалогического древа [Лейбниц 1873, 14, 20]. О том, что интерес к истории России и русскому языку не ослабевал в течение многих лет, свидетельствует его письмо французскому востоковеду Мартурену де Лакрозу от 26 декабря 1709 г., в котором Лейбниц интересуется Киево-Печерским патериком [Лейбниц 1873, 140–142].

Со временем активность исследователя в отношении России только лишь усиливалась, его первоначальный интерес углубился, а его взгляды на Россию и Петра I менялись с одобрительных на восторженные. Скрывать свои намерения от широкой публики Лейбниц при этом не стремился и в своем сочинении «Новости из Китая» (Novissima Sinica), опубликованном в 1697 г. (буквально во время дипломатической миссии российского монарха в Европе), изложил свои взгляды на Россию в более широком контексте отношения к Китаю. Данный трактат можно рассматривать в качестве своего рода итога деятельности Лейбница, касающейся России и Китая, в котором он изложил суть своих взглядов. В этом трактате сразу в обращении к читателю автор начинает с указания, что Европа и Китай как два экстремума одного континента концентрируют в себе «максимум культуры и красоты рода человеческого» (maximus generis humani cultus ornatusque) [Lach 1957, 89]. России отводится роль соединительного звена между Китаем и Европой, что, по его мнению, сулило как экономические, так и культурные выгоды и для Европы, и для Китая, и для самой России. Уже тогда Лейбниц стал обозначать огромное российское государство как tabula rasa, распространение наук в которой сулило, как он полагал, невиданные успехи просвещения.

Заключение

Таким образом, можно сделать вывод, что структура контактов, которую Лейбниц в 1689–1697 гг. (в начальный период своих занятий Китаем и Россией) выстроил для реализации намеченного им плана, характеризовалась наличием длинных цепочек посредников, к услугам которых философу приходилось прибегать до установления первых прямых связей с российскими подданными, чего впервые ему удалось достичь лишь во времена «Великого посольства», когда он встретился в Петром Лефортом (племянником Франца Лефорта). Затем круг корреспондентов Лейбница расширялся, и в конце концов ему удалось не только создать разветвленную сеть контактов в России, но и добиться аудиенции самого царя. Однако на раннем этапе своих исследований философу приходилось довольствоваться знанием, полученным из вторых или даже из третьих рук.

Тем не менее еще до начала активных контактов с российскими корреспондентами и до установления прямых связей с Россией и с Петром I Лейбниц ясно видел разнообразные возможности, которые несут в себе исследование языков и обычаев народов Московского царства, его производительных сил, улучшение транспортного сообщения по российской территории и коммуникаций с Китаем, исследование географии России, а также в целом развитие просвещения и наук в ней. Во многом осознание перспектив просвещения в этой державе, а также потенциала политического включения ее в европейские дела и полноценной ее европеизации было затем константой его российского проекта. Стимулом же для него стали его лингвистические и исторические исследования, которые влекли за собой необходимость сбора соответствующего эмпирического материала. И постепенно достаточно ограниченный интерес к языкам и истории народов превратился в развернутый план развития наук и искусств в России, содержательным ядром которого были географические, исторические и этнографические исследования, заниматься которым Лейбниц предписывал запланированным для Петра I научным учреждениям.