Северные травелоги М. Пришвина как претекст очерка Ю. Казакова «Калевала»

Среди литературных произведений о Карелии одно из ярких и запоминающихся – очерк Юрия Казакова «Калевала» (1962), вошедший в цикл «Северный дневник». Событийная основа очерка – встреча в Калевальском районе Карелии с женщинами-сказительницами во время поездки в Ухту (старое название поселка Калевала) в гости к писателю Ортьё Степанову в 1961 году [15: 115] и впечатление от знакомства с финским эпосом в живом народном исполнении. Это не первое появление образов женщин-сказительниц и цитирование исполняемых ими текстов в произведениях о Карелии. Еще у Федора Глинки в поэме «Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой» (1830) заметным персонажем становится дочь карела Маша, исполнительница старинных преданий и сказок, сюжеты которых Глинка включает в свой поэтический текст1.

Другой случай – очерки Выговского края Михаила Пришвина, в которых автор рассказывает о встрече на Выг-острове с вопленицей Степанидой Максимовной2. Третий – эпизод встречи с плакальщицами в очерке Константина Паустовского «Белая ночь»3 (эти примеры, по всей вероятности, не единственные).

О влиянии произведений Паустовского о Карелии вообще и очерка «Белая ночь» в частности на маршруты путешествий Казакова и его творчество уже говорилось ранее [13]. Отдельные аллюзии к текстам Пришвина в «Северном дневнике» также отмечались исследователями, но пока только применительно к Архангельску [1: 190], [9: 14]. По свидетельству И. Кузьмичева, северными травелогами Пришвина Казаков зачитывался и вдохновлялся уже на самых ранних этапах увлечения Севером, когда только начинало «формироваться его творческое поведение»

[4: 95]. В письмах к друзьям периода создания «Северного дневника» писатель и сам упоминает Пришвина как своего предшественника:

«Я не могу тебе писать всего, что я тут увидел и подумал и пр. – я тебе говорил уже, прочитай “Колобок” Пришвина, сделай поправку на сегодня, т. е. преобразуй деревни в колхозы и т. п. и вот тебе точная картина жизни теперешних поморов, а мысли и ощущения Пришвина – мои мысли и ощущения!»4

Эти литературные переклички интересны как с точки зрения изучения поэтики Пришвина и Казакова, так и в контексте исследования генезиса и развития карельской темы в русской литературе. Инициировано оно было более 80 лет назад известным русским литературоведом В. Г. Базановым. Обосновывая необходимость изучения образа Карелии как значимой локации в русской литературе, он отмечал, что, помимо многих прямых обращений к карельской теме у Ф. Глинки, Г. Державина и других авторов, «Карелия привлекала внимание Пушкина, Некрасова, Толстого и Горького» [2: 9]. Исследователь указал на сложившийся уже к 1940-м годам корпус литературно-художественных текстов о Карелии (и список этот только вырос за последние десятилетия)5. Позже вышло несколько филологических статей и две монографии, посвященные разным аспектам образа Карелии в отечественной прозе и поэзии [5], [7], [8], [9], [10], [12]. Однако научное освоение темы далеко не исчерпано. Фрагментарно проведены выявление и анализ ключевых концептов и топосов литературной репрезентации Карелии, разграничение генетических связей, интертекстов, с одной стороны, и совпадений типологического характера – с другой. За пределами внимания исследователей остались произведения о Карелии, написанные во второй половине XX и XXI веках. Не вполне ясны масштабы и характер карельской темы в русской литературе: случайный ли это набор отдельных произведений разных авторов или «сверхтекст» (термин Н. Меднис [6: 9–12]) как система связанных между собой произведений, объединенных конкретными внетекстовыми реалиями (локация, персоналия и т. п.), мотивами, языковой общностью и т. д.

КАРЕЛИЯ И «КАЛЕВАЛА»

В ОЧЕРКАХ М. ПРИШВИНА И Ю. КАЗАКОВА

Эпос «Калевала» упоминается в третьей части книги М. Пришвина «За волшебным колобком» (1908), в которой описывается путешествие в «Русскую Лапландию». Дорога приводит туда путешественника с Соловков:

«Это Карелия – та самая Калевала, которую и теперь еще воспевают народные рапсоды в карельских деревнях Архангельской губернии. Показываются горы Лапландии, той мрачной Похиолы, где чуть не погибли герои “Калевалы”»6.

Существенно, что в этих строках Пришвина с «Калевалой» скорее поэтически, чем географически, отождествлена вся северная часть Карелии (легендарная «Похиола»), и даже вся Карелия.

Подобно тому, как это происходит в пришвин-ском тексте, повествователь в очерке Казакова попадает в Калевалу из ближайшей к Соловкам локации, из Кеми, но Калевала здесь – конкретная локация:

«В Кеми мне сказали, что где-то далеко на западе в глуши Карелии есть будто бы район Калевала и что живут там рунопевцы. И будто сосна есть на берегу озера, под этой сосной собираются старики – последние могикане, – поют свои руны и, как тысячу лет назад, все еще славят великого Вяйнемейнена.

Тогда забыл я на время море, рыбаков, все эти пустынные берега с редкими тонями – и поехал в Калевалу, как в сказку, как за Жар-птицей»7.

Уже в этих коротких фрагментах можно выделить сразу несколько перекличек между очерками двух писателей. Так, образ мифической птицы появляется в диалоге охотников, открывающем первую книгу Пришвина о Севере «В краю непуганых птиц» (1907):

«– В наших лесах много такой птицы, что и вовсе человека не знает.

– Непуганая птица? <… >

– Нет такой птицы.

– Есть, есть, – спокойно твердит Мануйло.

– Да нет же, нет, – беспокоится маленький, – это только в сказках, может быть, и бы ло, только давно. Да и не было вовсе, выдумки, сказки…»8

Образ Жар-птицы заставляет вспомнить зачин и второй книги Пришвина о Севере «За волшебным колобком»:

«Начинается сказка от сивки, от бурки, от вещей каурки.

В некотором царстве, в некотором государстве жить людям стало плохо, и они стали разбегаться в разные стороны. Меня тоже потянуло куда-то, и я сказал старушке:

– Бабушка, испеки ты мне волшебный колобок, пусть он уведет меня в леса дремучие, за синие моря, за океаны»9.

Текст «Калевалы» Казакова дальше будет строиться как сложная контаминация личных впечатлений автора от поездки и литературных интертекстов, часто именно пришвинских, причем отсылающих не столько к описанной Пришвиным его поездке в «Русскую Лапландию» (Карелия в этой поездке к Хибинам возникает лишь по касательной), но ко многим другим карельским эпизодам северных травелогов писателя. Точками пересечения произведений становятся Карелия и ее фольклорно-поэтическое наследие.

Поскольку центральный эпизод в «Калевале» Казакова – встреча с двумя сказительницами и исполнение ими рун, обратимся к похожему эпизоду в главе «Вопленица» из книги Пришвина «В краю непуганых птиц». Путешественник попадает в этой главе на Карельский остров Нижнего Выга с двумя женщинами (жёнками):

«Как раз посредине длины Выг-озера, на одном из его бесчисленных островов, есть деревенька Карельский остров. Вот ее-то я и избрал своим пристанищем. Этот план был одобрен и дедом рыбаком, у которого я ночевал перед поездкой по Выг-озеру.

• – Жёнки едут на Карельский, они тебя и отвезут, – сказал мне старик»¹⁰.

Так же и в «Калевале» Юрий (Юркки, как его называют местные карелы) отправляется на лодке по озеру со своим другом-проводником Ор-тьё Степановым за Татьяной Перттунен и Марией Михеевой и затем с ними вместе дальше на мыс к сосне Лённрота. Будут упоминаться и многочисленные острова Ала-ярви. Сами по себе эти образы – озеро, лодки, деревня на берегу – типичны для карельского ландшафта, и можно было бы отнести их к топосам, если бы не те цитирования очерков Пришвина, которые мы привели выше, и не общность композиционной схемы: путешествие, встреча с исполнителями фольклора, фольклорный текст. Складывается впечатление, что спонтанно под воздействием местных реалий появившийся у Пришвина, а затем и у Паустовского этот сюжет закрепляется в тексте Казакова как модель, способ знакомства с культурным наследием Севера.

Наряду с совпадениями хорошо видны и отличия в текстах двух авторов. Приведенная выше автохарактеристика Казакова – «мысли и ощущения Пришвина – мои мысли и ощущения» – верна лишь отчасти. Жанр очерка предполагает обращение к фактам и реалиям, использование не вымышленных, а действительных топонимов, антропонимов и пр., и здесь разночтения естественны: Казаков повторяет сюжет Пришвина, но движется внутри Карелии по иным маршрутам. Другая часть разночтений определяется особенностями поэтики текста в ее авторском и историческом аспектах. Отметим несколько наиболее значимых.

• 1)    Характер повествования. При всех очевидных сходствах героинь, описанных в очерках,

разница авторских подходов видна уже в объеме описаний. Рассказ Пришвина о героине – подробный и обстоятельный. В него включена история всей жизни Степаниды на разных этапах: рождение, замужество, смерть мужа, старость. Его структура – эпическое последовательное повествование:

«Родилась Степанида Максимовна вблизи Выг-озерского погоста, на пожне. Мать ее при этом случае косила в сторонке от своих, бросила косу, ухватилась за сосновый сук и родила. Она завернула ребенка в юбку и принесла домой.

Из детства Максимовна помнит, как “по тихой красотушке” она ездила в праздник в лес за ягодами, как сопровождала мать на рыбную ловлю и выкачивала плицей набежавшую в худую лодку воду, помнит, как укачивала ребенка, когда мать уезжала на сенокос и т. д.»11.

Биография легендарной Татьяны Перттунен у Казакова, наоборот, сжимается в компактную портретную зарисовку, описание сфокусировано на настоящем времени, ориентировано не на протяженность, как в эпосе, а на миг, как в лирике:

«Она совсем не говорит по-русски, на меня не смотрит и ко мне не обращается, да и с Ортье говорит мало, больше раздумывает о чем-то. Живет она одна – сама косит, гребет сено, ловит рыбу, ездит на острова за ягодой и грибами – словом, делает всю необходимую тяжелую мужицкую работу, без которой тут не проживешь. Но ведь восемьдесят лет! К тому времени, когда установилась советская власть в Карелии, ей было уж лет сорок – целую жизнь прожила»12.

Об истории Марии Михеевой не сказано совсем ничего. Здесь нет объясняющего комментария, фокус внимания перенесен на романтическую необычность, таинственность героинь. В этом смысле описания женщин у двух писателей разнонаправлены: объясняющее, открывающее героиню в первом случае и романтизирующее во втором.

• 2)    Местный колорит и фактура языка. Этно-графически-языковой элемент заметен в текстах обоих авторов. Автор очерков Выговско-го края насыщает их этнографическими деталями местности, сочетающей финно-угорские и русские традиции:

«– Это тоже острова У нас их так много, что и не толкуем. Всего на озере их – сколько дней в году и еще три. Дальше еще кучнее пойдут. Острова да салмы, острова да салмы.

“Салмы” – значит проливы, слово карельское, как и все географические названия, сохранившие память о старых хозяевах этого озера»13.

Слово «салмы», кстати, появится и у Казакова, но в другом произведении – рассказе «Адам и Ева»14. Не исключено, что оно попало в его лек- сикон из пришвинских очерков раньше, чем писатель услышал его вживую в Карелии.

В «Калевале» принцип местного колорита представлен очень ярко, в том числе за счет внимания к иноязычию коренного населения:

«<…> дорога шла то в гору, то под гору, час проходил за часом, народ в автобусе менялся, говорили кругом уже по-фински, пахли все лесом, годами не снимаемой закоженелой одежей, мокрыми платками и фуражками, на полу поскрипывали уже пестери и корзины с морошкой, черникой…»15.

«И у Михеевой не говорят по-русски, и мне досадно, так хочется поговорить, расспросить, остается одно, пока они радуются, перебивают друг друга – смотреть»16 и т. д.

Мотив закрытости, таинственности можно назвать доминирующим в изображении героев в «Калевале» Казакова. В фокусе внимания – финский (говорить местные жители могли, скорее всего, на карельском) язык, «кореляки» и «дети лопарей». Автор не ставит своей задачей разграничить этносы (финны, карелы, саамы), сосредоточиваясь на общем впечатлении от финно-угорских древностей Карелии. В этом тоже ощутимо следование, возможно, бессознательное, за Пришвиным, объединившим в своем очерке о Лапландии лопарскую и финскую культуру:

«Ученым приходилось опровергать общее мнение о том, что тело лопарей покрыто космами, жесткими волосами, что они одноглазые, что они с своими оленями переносятся с места на место, как облака.

С полной уверенностью и до сих пор не могут сказать, какое это племя. Вероятно, финское»17.

• 3)    Описание исполнения. В главе «Вопленица» Пришвин приводит текст плача Степаниды Максимовны. Предваряет его коротко данное впечатление об исполнении:

«Кое-как мы уломали Максимовну. Она села на лавочку и, уставившись в какую-то далекую точку, стала причитывать… И мне стало неловко… У старушки катились по щекам слезы, она обнажала свое горе искренне, просто и красиво.

Я оглянулся на старика, – он плакал. Улыбаясь сквозь слезы стыдливо и виновато, он мне потихоньку сказал:

– Не могу я этого ихнего вопу слышать. Как услышу, так и сам завоплю. Дома, как завопят бабы, я гоню их вон чем попало… Не могу…

Все женщины в избе плакали»18.

Инструмент создания впечатления здесь – не описание манеры исполнения, а эмоциональная реакция слушателей.

У Казакова иначе. Сцена исполнения становится сюжетной и эмоциональной кульминацией всего очерка:

«Раздаются первые звуки ее невыразительного голоса, выговариваются торопливо первые слова, неустой- чиво выпевается еще неуловимая на слух мелодия. Да! Она и не поет еще, а говорит речитативом, скоро несется, как ручей в лесу с его разнообразным, высоким и низким бульканьем.

Но лицо ее уже преобразилось – глаза сведены в одну точку, пальцы двигаются, скрючиваются и распускаются, голова вздрагивает и откидывается, глаза поднимаются на сосны, на даль озера, но тотчас опускаются. Иногда она повысит голос, нахмурит брови, вскрикнет грозное и поднимает руку, угрожая, но тут же и сникнет, забормочет, раскачиваясь, что-то жалобное.

Каикиппа ноуси кууломаа метсяста метсян еелаваа…

Вот что приблизительно слышу я на свой русский слух»19.

Сам исполняемый текст дан в очерке несколькими короткими цитатами. Руна приводится в тексте только в транслитерации, без перевода. Это подлинная руна «Калевалы» (сюжет о сотворении кантеле). Фокус внимания не на содержании (оно только намечено), а на впечатлении от музыки речи. Это особенность авторского восприятия: Казаков начинал как музыкант, и его проза широко отражает музыкальность окружающего мира. Этнографический подход в создании образа места уступает место импрессионизму, обращению к ощущениям: звуки, запахи, эмоциональный фон происходящего. Так же как во многих рассказах автора, на первый план выходит «особый ритм, основанный на многократном повторе событий, слов, отдельных реплик, синтаксических единиц» [3: 155].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Суммируя наши наблюдения, отметим следующее. Очерк Ю. Казакова «Калевала» обнаруживает целый ряд отсылок к северным травело-гам М. Пришвина и конкретно к карельским их эпизодам. Выраженное геопоэтическое начало северной прозы Пришвина [11: 303] вдохновляет автора следующего поколения на новые путешествия и тексты. Своего рода символом, кодом Карелии для Казакова, как и для Пришвина, становится не только природа, но и аутентичная жизнь и народная поэзия, которая этой жизнью порождается. Вслед за Пришвиным Казаков вводит в повествование эпизод встречи с исполнительницами и фрагменты фольклорного текста. С учетом ряда других упоминавшихся выше литературных произведений (Ф. Глинка, К. Паустовский) можно, на наш взгляд, рассматривать в качестве топоса в литературной репрезентации Карелии не только природные образы, но и образы фольклорных исполнителей, в частности женщин-сказительниц (плакальщиц и т. п.).

Следуя за любимым писателем, Казаков при этом не повторяет, а варьирует темы При- швина, продолжая его поиски и как бы поверяя их личными впечатлениями. Кроме того, если событийно «Вопленица» и «Калевала» близки, то характер повествования в них различен. Обстоятельное, последовательное, насыщенное этнографическими деталями повествование Пришвина о личности и творчестве вопленицы Степаниды Максимовны у Казакова трансформируется в компактную зарисовку встречи с загадочным миром носителей иной культуры. Рассказ о событиях в последнем случае уступает место передаче впечатления и созданию лирической напряженности. Стилистически «Ка- левала» гораздо ближе к получившей развитие в середине XX века лирической прозе, чем к фактографически более насыщенному стилю книг Пришвина о Севере.

Проведенный анализ показывает существование интертекстуальных связей между произведениями, написанными о Карелии Пришвиным и Казаковым. Масштабность таких связей в корпусе произведений о Карелии может быть определена в дальнейших исследованиях. Это позволит доказательно подтвердить или опровергнуть гипотезу о существовании карельского литературно-художественного «сверхтекста».