Сюжет путешествия на восток в контексте поэтики восточного фронтира (к анализу романа М. Тарковского «Тойота-креста»)

П остановка проблемы. Изучение поэтики восточного фронтира является одним из актуальных направлений современного литературоведения [Воробьева, 2012]. Устойчивый интерес славистов к указанной историко-культурной категории проявляется на различных уровнях повествования – идейно-тематическом, сюжетно-композиционном, мотивном, образно-символическом, порождает академические («геопоэтические») концепции, определенно транслирующие ориентализм (теория Э. Саида) как особую философию, чья исключительность актуализируется различными формами общественного сознания и опыта – способом мышления, отношением к традиции, противостоянием западному господству. Исследование культуры фронтира отдельных регионов обусловлено интересом к их «территориальному» имиджу, связанному главным образом с формированием «локальной» идентичности – своеобразием этноса, уникальностью природного ландшафта, самобытностью традиции и языка [Анисимов, 2014].

В контексте восточного фронтира конструируется особый тип текста (локальный текст/«сверхтекст»), содержательно наследующий мысль об освоении обширных пространств, преодолении трудностей, идею выживания в борьбе со стихией и враждебными силами [Милянчук, 2014, с. 185]. Его структурно-семантическая природа концептуализирует сибирские [Панарина, 2013; Хромых, 2012; Карпухина, 2020] и дальневосточные [Александрова-Осокина, 2023; Васильева, 2025] нарративы, текстопорождающими константами которых, по мнению современных исследователей, оказываются мотивы природной исключительности , этнокультурной неоднородности , окраинности , пограничности , переселенче-ства [Головнева, Мартишина, 2018, с. 217].

Художественная репрезентация сибирского и дальневосточного фронтира в современной словесности актуализирована литературно-публицистическими произведениями, историко-документальными исследованиями, мемуарами, в которых отражается сюжет путешествия в восточные земли , раскрывается тема освоения и преобразования далеких пространств: исторический роман «Тобол» А. Иванова, авантюрно-приключенческий роман «Роза Ветров» А. Геласимова, очерки А. Иконникова-Галицкого («Сокровенная Россия. От Ладоги до Сахалина»), «Тропою испытаний» Григория Федосеева, литературные портреты и геополитические наблюдения В. Авченко («Очарованные странники. Литературные первопроходцы Дальнего Востока»; «Дальний Восток. Иероглиф пространства», «Правый руль»), проза М. Тарковского («Гостиница «Океан», «Тойота-Креста»). Сюжеты, связанные с фронтирными образами Сибири и Дальнего Востока, получают в современных текстах различное авторское прочтение: историческое, философское, социальное, (антропо-)культуроцентристкое, геополитическое.

Обращаясь к анализу романа «Тойота-Креста» (2017) – знакового произведения зрелой прозы М. Тарковского, мы апеллируем к проблеме культурного фронтира как ментального пространства – «перекрестка», «места встречи разных культурных смыслов/кодов», детерминированного неустойчивостью, размытостью, пограничностью аксиологических паттернов в границах социокультурного взаимовлияния. В этом отношении фронтир представляется зоной «культурного» пограничья, где категории ‘своего’ и ‘чужого’ парадоксально пересекаются, и происходит «напряжение границы» (термин А. Тойнби). В намеченном контексте уместно обратиться к положениям Ю.М. Лотмана, который рассматривал в диалоге культур не область их семантического совпадения/замещения, а позиции их «культурного» несоответствия, что, по мысли ученого, побуждает к убедительной коммуникации [Лотман, 2002]. Культурный фронтир, обеспечивая диалогичность пространства, предполагает наличие Другого Я, наличие границ между Своим миром и миром Чужого. Социокультурная граница включает представление о бинарной структуре жизненного пространства [Андреева, 2014, с. 11–15].

В контексте литературоведческой рецепции стоит обратить внимание на проблему противостояния Запада и Востока , отражающую дуальность культур и порождающую антиномичность поэтики [Успенский, Лотман, 1994, с. 220], что получило художественное осмысление в ведущих произведениях русской традиционалистской прозы [Вальянов, Зубкова, 2023; Ковтун, 2017; Цветова, 2018]. В геополитическом романе писателя эту проблему логично рассматривать в контексте теории неоевразийства (П. Савицкий, Н. Трубецкой, Г. Флоровский, К. Леонтьев), транслирующей идею о том, что Русь должна двигаться на Восток , куда она способна нести идеи христианской этики [Соколов, 2014, с. 12–13]. Оригинальность выдвинутой теории, по утверждению Н.В. Ковтун, связана с «новым пониманием роли церкви, миссии государства», которому свойственна «отчетливо восточная (туранская) ориентация» [Ковтун, 2017, с. 42]. Художественные искания писателей-традиционалистов свидетельствуют о необходимости сохранения единства и целостности российской государственности, нерушимости ее границ, национальных интересов русского народа – заданный аксиологический вектор в перспективе может быть скорректирован народным опытом [Ковтун, 2017, с. 42].

Обзор научной литературы . Проблематика настоящего исследования отражена в академических трудах, посвященных вопросам изучения восточного фронтира [Воробьева, 2012; Анисимов, 2014], теории неоевразийства [Соколов, 2014], дуальности русской культуры [Успенский, Лотман, 1994], современной традиционалистской прозы [Ковтун, 2017; Цветова, 2018], поэтики актуальной русской прозы [Вальянов, 2020].

Цель статьи – выявить особенности функционирования сюжета путешествия на Восток как нарративной модели, формирующей поэтику восточного фронтира в художественной прозе М.А. Тарковского.

Методология исследования. В работе применяются методы мифопоэтического и структурно-типологического анализа текста.

Результаты исследования. В отечественной словесности путешествие является устойчивой нарративной моделью, оказывающей огромное влияние на развитие художественной литературы. Как форма изложения географических и этнографических сведений оно выступает одним из «наиболее распространенных

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 2} (³⁵)

способов композиции в повествовательных и описательных жанрах» [Литературная энциклопедия, т. 9, 1935, с. 375].

Д.Н. Замятин, исследователь в области гуманитарной географии, размышляя о роли литературы путешествий в формировании географических образов, отмечает: «Русская литература уже по своему происхождению <…> принадлежит путешествиям <…>». Благодаря литературному осмыслению Россия «осознавала <…> свои огромные и слабо освоенные пространства. <…> развивалась на ходу, трясясь в карете, в тарантасе, на телеге, по пыльным проселкам и широким трактам <…>». Отсюда, замечает исследователь, «несомненная важность для ее понимания путевых заметок, писем, очерков, дневников и публицистики» [Замятин, 2004, с. 26]. Так постепенно и происходило «литературное» освоение северных, сибирских и дальневосточных пространств. Путевые очерки и заметки о Сибири, мемуары и отчеты о путешествиях в восточные окраины, отмечает Н.Н. Родигина, «расширяли представления жителей “внутренней России” о чужой и малоизвестной территории, населенной «другими/чужими» народами, формировали узнаваемые образы территорий и населения «азиатских владений» Российской империи, вписывали «новые земли» в ментальные карты интеллектуалов [Родигина, 2012, с. 170–171].

М. Тарковский как писатель-фронтирмен . М. Тарковский – заметная фигура в современной русской прозе. Достаточно любопытным и в определенном смысле уникальным оказывается биографический опыт писателя, всячески транслируемый им в авторском нарративном поле. Ситуация перемещения из интеллектуального/культурного пространства в пределы необитаемого/неосво-енного/чужеземного определяет своеобразную установку на ‘ жизнестроитель-ство ’. Личный опыт писателя, переехавшего в 1986 г. из Москвы в северно-таежное поселение Бахта Красноярского края, репрезентирует в художественнометафорическом смысле «культурный» сюжет о путешествии на Восток. Так, условно транслируется персональный миф о покорении/освоении Сибири, засвидетельствованный уже в ранних текстах автора и перерождающийся в сюжет об инициации . В повести с «Высоты» (2001) примечательной оказывается история охотника и писателя Игната Кузнецова, увлеченного романами о покорении Сибири и чувствующего себя первопроходцем, потому как «больше всего на свете он любил открывать новые места» [Тарковский, 2009, с. 156]. Жизнь писателя, представленная в повести, проецируется на судьбу вымышленного героя – среднерусского крестьянина, сосланного на поселение в Сибирь, который так же, как и Игнат, оказывается интеллектуалом. Узревший сибирское раздолье и едва не спятивший от изобилия зверя и рыбы, он «благодарит судьбу за подарок и, засучив рукава, берется за дело» [Тарковский, 2009, с. 158]. Ритуальность маркирована «обстановкой таежного одиночества», подчеркнута особым – сакральным – отношением героев к пространству, их трудом, суть которого в том, чтобы срубить избушку, обжить тайгу, накопать огороды, «наслаждаясь чувством воли и через год дивиться ощущению, что ты тут ни при чем» [Тарковский, 2009, с. 156].

М. Тарковского можно рассматривать как пример «культурного» представителя сибирского фронтира, для которого, как отмечают современные исследователи, характерен тип искателя приключений , торговца , охотника , отчасти интеллектуала – это «люди поступка», «носители маргинальных начал». Авантюризм, свободолюбие, промежуточность сознания, пограничность между разными культурами – отличтельные черты сибирского фронтирмена [Ершов, 2011; Романова, 2016].

Сломавший, по словам В. Авченко, собственную судьбу, которая была предопределена Михаилу Тарковскому от рождения, он выстраивает иной жизненный путь, создавая вокруг себя персональный миф: «Никакого дешевого геройства не было. Если у тебя есть страсть, мечта и ты ее осуществляешь, то просто идешь по пути наименьшего сопротивления. Я делал, что хотел, вот и все», – так декламировал свой биографический «зигзаг» журналистам писатель [Тарковский, 2016, с. 5]. По утверждению О. Павлова, Михаил Тарковский идет своим путем и «не за громким именем, а потому что хочет достичь своей цели – теперь уже, наверное, не быть, а остаться самим собой», он «не сделал из своей громкой фамилии судьбы <…> всегда пятился от мира искусства и входил в этот мир “чужаком”»3.

«Тойота-Креста» как геополитический роман . В творческой биографии М. Тарковского «Тойота-Креста» является произведением знаковым. Во-первых, является единственным художественным текстом романного жанра, наделенного, в частности, признаками травелога; во-вторых, идеологически определяет зрелую прозу писателя, знаменует его переход от традиционалистской поэтики к эстетике нового реализма [Ковтун, 2019; Вальянов, 2020]. Знаковость романа обусловлена и принципиальным интересом автора к образу брутального героя – «пацана», наделенного верой в перспективность новой России, создающейся на основании учения неоевразийства.

Несмотря на то что сам М. Тарковский определяет «Тойоту-Кресту» как геополитический роман , современная критика разнородно осмысляет его жанровую природу: от «атмосферического» сочинения, наделенного чертами любовного или рыцарского романа, до травелога и романа-путешествия. В произведении остро позиционируется проблема выбора пути, как индивидуального, так и общественного. Собственно, сам писатель акцентирует внимание на проблеме национальной идентичности, осмысляет знаковую роль Сибири в диалоге между западной и восточной частями России. Инициационная функция сибирского пространства определяется отношением чужого/иного как способа самопознания общества, маркируется степенью (не-)принятия законов устоявшегося миропорядка, что нередко порождает противоречивость в единстве традиционного сознания и формирующегося индивидуализированного и диалогического мышления [Автухович, 2024, с. 109]. Идея правого руля , утверждаемая автором

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 2} (³⁵)

в границах повествования, провозглашается как философия восточного мира, непонятая и непринятая миром западным. Отмена праворуких машин для столицы обозначает полное подчинение правилам и порядкам автономного московского центра. Реализуемая нарративная стратегия дополняется авторскими размышлениями о судьбе России на рубеже XX–XXI вв., где предельно выражена проблема разобщенности Москвы и регионов, Запада и Востока.

Структура сюжета и хронотоп. Сюжет путешествия , идейно вписанный в контекст литературного повествования и отражающий основной конфликт произведения – противостояние Запада и Востока, определяет внутреннюю структуру романа, событийно разделяя его на две части – поездкой из Сибири в Москву и путешествием обратно – из Москвы в Сибирь и на Дальний Восток . Московия как прозападная территория противостоит Сибири и Дальнему Востоку. Так формируется культурный фронтир: очерчивается ментальная граница между миром западным и восточным . Одно пространство олицетворяет прогрессивное начало – цивилизацию , другое – дикое , неосвоенное , таежное . В терминологии В. Топорова Урал выступает границей/переходом из одного пространства в другое. Вторая часть романа («Крест»), описывающая движение Жени Барковца за Урал, посвящена осмыслению его жизненного пути через личное восприятие судьбы всей страны. Художественный нарратив пронизан внутренними монологами героя о собственном предназначении, авторскими отступлениями о жизни страны в постперестроечное время, исполнен детального описания зауральских геотопосов и изображения непростой участи сибиряков.

История путешествия на Восток представлена частными событиями, определяющими идеологию и философию существования правой (метафорически осмысляемой как «праведной») стороны России: расставанием с возлюбленной и отъездом Барковца из Москвы, его диалогом с «Крестой», притчей об Иване-охотнике, письмом от Насти, встречей с Ниной Егоровной в больнице, куплей/ продажей автомобиля в Южно-Сахалинске.

Отбытие героя из первопрестольной спровоцировано конфликтом, возникшим между москвичами и сибиряками в столичном ресторане. Причиной ссоры оказываются разногласия, связанные с документальным фильмом о Сибири. Барковец осуждает москвичей – «безбожников», покрививших душой, – за проявленное в кинокартине безразличие, отстраненность, невнимательность к традиции. В монологе, произнесенном Евгением, звучит ключевая идея романа: западный мир не готов слышать и понимать мир восточный; если для сибирского человека традиция – основа бытия, то для москвича она не имеет значения, подменена идеей материального благосостояния, успешности. Последующая разлука с избранницей сподвигает героя к решению покинуть столицу и вернуться домой. Собирание в обратный путь и отправление из Москвы в дальневосточную сторону сопровождается мотивами пустоты и одиночества : осиротевшей, будто лишившейся самого сокровенного изображается «навсегда отрезанная» столица («пустой город», «пустые мосты», «запертые магазины»).

После окажется проданной и машина героя – белая «Тойота-Креста», чей образ в романе не менее концептуален: автомобиль выступает средством преодоления границы/перехода из западного пространства в восточное, соотносится с канонической символикой георгиевского коня. Мифологема в пределах повествования очевидна, она задает образ главного героя , выписанного в традиционной парадигме. Исполненный храбрости, мужества и справедливости, шофер Жека, скачущий на железном «коне» – белой «Тойоте-Кресте», – проповедует словом/ истиной. Образ функционально и атрибутивно подсвечен авторитетом Георгия Победоносца. Евгений Барковец (архетип Егория Храброго ) поражает противника словом / как «копием», в финальных фрагментах романа (часть 3, глава 12) он и вовсе предстает как несущий апостольское учение, призывая «думать о спасении души», «любить врага» и «разглядеть в пропащем образ Божий» [Тарковский, 2016, с. 391]. Евгений хорошо ориентируется в художественной литературе, интеллектуален, набожен, поет на клиросе, часто обращается к друзьям с наставлениями и проповедями.

Контекстуально образ Барковца соотносим и с Аввакумом, идеологом старообрядчества, защищавшего установки и традиции «древлего благочестия». Евгений, отстаивающий уважение к дому/Сибири, куда надлежит входить с поклоном, критикует московскую аристократию, попирающую всякое почтение к заветам, обычаям и ритуалу. Обращаясь к ним, он восклицает: «Как вы входите? <…> Я скажу, как вы входите! Вертя ж…ми» [Тарковский, 2016, с. 171]. Происходит очевидная – культурная/ментальная – подмена: провинциальными замашками и звериными чертами наделяются москвичи, чей образ уподобляется козлу, проявляющему дикость, необузданность, упрямство; образ столицы нивелируется амплуа «мировой провинции». Сибиряки же, напротив, олицетворяют богобоязненность и человеколюбие. Стиль резких высказываний, прямота и категоричность Барковца периферийно сближают героя с поборником старой веры.

Образ Евгения как народного заступника отсылает и к мифологеме Ермака – «поднятого на пьедестал национального героя» [Блажес, 2001, с. 249]; символизирующего в исторических сказаниях и легендах служение и заботу о людях; предстающего культурным героем , который утверждает миру новые возможности и ожидания [Лазареску, 2021]. Герой Тарковского наделен мужской харизмой, волей, жаждой вывести свой народ к процветанию, вопреки неразумной политике центра, ориентированного на европейские ценности. Витальность, открытость, перспективность – «внутренние» маркеры личности Барковца: он искренне отстаивает уклад жизни сибиряков, откровенен в своих подлинных чувствах к Марии, чистосердечен в убеждениях собственной веры, «сознательно» обещая бессмертие праведникам и предрекая справедливый суд безбожникам, что функционально вписывается в парадигму трикстерства [Ковтун, 2022].

Расширяет мифопоэтическую коннотацию образа первопроходца и архетип дороги . Евгений, преодолевающий непростой путь в Сибирь, подобно Ермаку, наделяется богатырскими приметами, он способен одолевать путевые препятствия,

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 2} (³⁵)

превозмогать природные преграды, ему даровано ощущение «власти пространства», «времени покоя» и «власти над жизнью» [Тарковский, 2016, с. 173]. А некоторые художественные эпизоды путешествия Евгения на Дальний Восток и вовсе сопровождаются сакрализацией образа: автор усиливает поэтику раздвоенности, показывает судьбу героя на перепутье: он «лежал меж ними пластом, и вставали горы по правую руку, и лежала по левую равнина с болотняками» [Тарковский, 2016, с. 122]. Описание свидетельствует о реализации евангельских мотивов: фигура героя условно коррелирует с образом распятого Спасителя, по правую сторону от которого находился праведный мир (в обличии раскаявшегося/спасенного разбойника), по левую – грешный мир, представленный нечестивцами.

Мотив космической пустоты , описание бездонной и бескрайней дороги предваряет странствия Барковца. Сюжет путешествия выписан в фольклорной парадигме , чему способствуют и другие структурные элементы повествования. Так, притчу об Иване-охотнике (которую в дороге поведал сам Евгений) отличают сказовая манера повествования, прием персонификации, знаковость числа три, семантика традиционного сказочного имени, род деятельности героя. Событийность произведения сопровождается мотивами дороги («…и снова была дорога…»), преодоления препятствий , темой выбора, аллюзивно соотносится с мифологемой перепутья . Путь, пролегаемый в Сибирь, оказывается утомительным, странствия героя по долгой и трудной дороге условно напоминают сюжет хожения за Урал, мотив покорения Сибири : «В грубую кашу мешались солнце, рваные облака, мокрый снег, водяная пыль, стоящая облаком <…>» [Тарковский, 2016, с. 173].

В пути машину героя «туго обдувает, охлестывает сырой смесью снега и грязи бампер, скат капота, скулы крыльев», «ветер шлифует родные обводы» [Тарковский, 2016, с. 174]. Автор демонстрирует силу и мощь машины, которая, несмотря на непогоду и дорожные трудности, преодолевает огромные пространства, блокирует душу: «…как неутомимо работают поршневая, кольца, форсунки, привода и подшипники, насосы и рулевые тяги…» [Тарковский, 2016, с. 174]. Летя на прекрасной технике, Барковец испытывает в дороге ощущение силы, вечности, власти над пространством , что свидетельствует об амбициозной и харизматичной личности. Ситуация движения/пути получает экзистенциальное прочтение, представляется как катарсис : в этот момент герой не боится «ни боли, ни смерти, считая, что власть эта так же мощно перенесет его за пределы земной жизни» [Тарковский, 2016, с. 184].

В диалоге с Крестой Барковец упоминает гору с зубчатым гребнем, напоминающую Корону и аллюзивно отсылающую к уральской возвышенности. Урал выступает фронтиром/рубежом – пространством, откуда видны две дороги и возможны лишь два пути, именно здесь свершается выбор – «спастись» или «спасти мир», что и определяет историческое противостояние [Блажес, 2002]. В Зауралье царит уже иная культура, она сопряжена с традицией. Пересечение Урала (Каменного пояса) явлено как событие сакральное. Холодное небо, слепящее солнце, чайный отвар – классические атрибуты переправы.

Автором весьма достоверно передано внутреннее состояние Евгения, достигнуто приемом психологического параллелизма . Симптоматично, что до подъезда к уральскому хребту шофер, казалось, будто «слеп и глух» и душа его «была заблокирована», «онемевшая плоть невыносимо зудела по краю» [Тарковский, 2016, с. 174]. Пересекая заповедную границу, герой мгновенно переживает оживление, чувствует, как в нем «начала отходить память», что типологически сближает Евгения со многими избранными персонажами ранней и зрелой прозы автора. Момент встречи с Сибирью «сообщается» герою, представляется ритуалом: «И качнулись пихты, уколов душу, и вдалеке тоже пошевелилось огромное, еще не видное, сизое, парящее…» [Тарковский, 2016, с. 175].

Путь в Сибирь – встречь Солнцу – открывается виднеющейся на горизонте «узкой, в нитку, золотой полоской», образно отсылающей и к месту восхождения Солнца (Восток), и к ее недрам – природным богатствам. Облик «духовного заповедника» (А. Черкасов) предстает в народной песне, радостно напеваемой героем: Сибирь – это место, куда «покатится монета» // и «проскачет вороной». На подъезде к Омску герой наблюдает «стеклянное небо», «сероватое полотно», «низкие горы», «черные остроконечные пихты», «снег по обочинам», «коптящие фуры» и «длинные спуски-подъемы» [Тарковский, 2016, с. 175] – знаковые приметы зауральского пространства. Встреча с сибирской землей ознаменована мотивами солнечного света, гостеприимства : сливочно-белая тойота-«каринка», которую вмиг «олило солнцем», заулыбалась путнику, и «легко стало Жене от светлой и родной этой машинки» [Тарковский, 2017, с. 186]. Возвращаясь, Женя словно видит другую, новую Сибирь, встреча с которой знаменуется фразой: «Это тебе Сибирь улыбнулась» [Тарковский, 2016, с. 186]. Мотив покорения Сибири выписан в романе уже не историческим взглядом, скорее сознанием социальным, психологическим. Это не есть покорение народов/земель, суть его в изживании объективно непреодолимого для человека [Лазареску, 2021, с. 246] – слепого, бездумного следования беспощадным законам, нарушающим гармонию человеческого бытия; в стремлении к сохранению миропорядка, ослаблению вечного исторического противостояния.

Примечательно и то, что устойчивый в русской картине мира мотив покорения Сибири в творческой философии писателя оказывается диаметрально перевернутым: так, в первой части романа, когда происходят знакомство героев, их возможное сближение, писателем намечается образ «немосковской» Маши. В пределах авторского нарратива возникает миф о завоевании Москвы Сибирью . Примечательно, что именно в Сибири Мария признается в своей женской слабости, снимает оковы московской («стальной») леди, поддается подлинным чувствам. Она первая признается Евгению в том, что он, покорив своей безоглядностью, Енисеем и машинами, смог ее сознание изменить и «переделать».

Ценностное поле романа, его «пространственность» в целом и художественную структуру сюжета путешествия в частности организуют дуальные модели. Представители отечественного структурализма (Ю. Лотман, Б. Успенский)

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 2} (³⁵)

отмечали: «Основные культурные ценности (идеологические, политические, религиозные) в системе русского средневековья располагаются в двуполюсном ценностном поле, разделенном резкой чертой и лишенном нейтральной аксиологической зоны» [Успенский, Лотман, 1994, с. 220]. Однако позже идея устойчивой бинарной оппозиции в литературоведении дополняется теоретическими положениями о дуальной модели коммуникации. В поздних работах Ю. Лотмана высказывается мысль о взаимодействии антиномичных элементов, появляется возможность диалога.

В романе М. Тарковского необходимость такого взаимодействия выражается в идее призыва к воссоединению. Подобную модель коммуникации писатель разворачивает на сюжетно-образном, мотивном уровнях повествования. Так, образу «грешного» Евгения противостоит образ праведной Насти. Художественное пространство в романе делится на «свое» (Алтай, Сибирь, Дальний Восток) и «чужое» (Москва). Однако и здесь автор пытается воссоединить две противоборствующие стороны: оказавшись в Москве, Евгений постепенно принимает этот город, соединяет его со всей Россией через образ столичного монастыря, который уподобляется енисейскому храму. Писатель соотносит образ героя с птицей – знаковым условием единения здесь становится приобретение внутренней свободы, связанной с полетом / как путешествием . В этом же контексте можно выделить географические, гендерные и ментальные оппозиции в их диалогическом отношении: «периферия»/«центр»; «восток»/«запад», «традиция»/«прогресс», «Он»/«Она».

Заключение . Итак, представленный в структуре романа «Тойота-Креста» сюжет путешествия на Восток отражает конфликт повествования, порождаемый устоявшимися в национальном культурном сознании антиномиями – свое/ чужое; здесь/там; регион/столица, периферия/центр; Восток/Запад; духовное/ материальное , что свидетельствует о поэтике восточного фронтира (нас прежде всего интересовала его культурная репрезентация).

В контексте намеченной проблематики проанализирован образ главного персонажа Евгения Барковца, наделенного приметами культурного героя , метафорически персонифицированного в разных художественных обличиях: фольклорных (Ермак/Егорий Храбрый), христианских (Георгий Победоносец/ Спаситель), литературных (протопоп Аввакум), чья миссия предопределена как служение людям . Путь, превозмогаемый героем, оказывается непростым и утомительным, связан с опасностями, трудностями, сопряжен с мотивами нравственных испытаний, преодоления препятствий и преград. Традиционный мотив покорения Сибири, реконструируемый в повествовании, переосмысляется, наделяется исключительно авторской коннотацией: человеколюбие и уважение к традиции и есть путь к завоеванию восточного пространства.

Сибирь оказывается тем местом, где сохраняется перспективность диалога . М. Тарковский, вслед за предшественниками – А. Солженицыным, В. Распутиным, В. Шукшиным, – убежден, что сближение народа возможно через традицию.