Смерть в лирике Аллы Горбуновой
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Русская литература и литература народов России
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
Цель нашей статьи – выявить особенности репрезентации смерти в трех стихотворениях Аллы Горбуновой: «записывая птичьи голоса…», «начали воскрешать мертвых…», «старик прививает вишневое дерево». Смерть – один из центральных мотивов всего поэтического творчества поэтессы. Все три стихотворения входят в одну поэтическую книгу «Внутри звездопада». Мы рассматриваем этот вопрос, обращая внимание в первую очередь на сюжет лирического стихотворения. Анализ выбранных нами текстов позволяет сделать вывод: их объединяет композиционная закольцованность, двойственность интерпретации, интертекстуальность и карнавализация. А. Горбунова деконструирует позитивистское понимание смерти. Интертекст поэзии А.С. Пушкина и рок-поэзии Егора Летова – синтез христианских и языческих традиций в этой области. Двойственность интерпретации – это следствие «двойной экспозиции» не противоречащих друг другу смыслов, которые возникают на уровне интерпретации образов и сюжета. Внеличный субъект можно рассматривать как проявление позиции вненаходимости. Внеличная форма присутствия авторского сознания – способ субъектной трансценденции для Горбуновой. Смешение бытового и мифологического, профанного и сакрального – черта всего творческого метода Горбуновой, поэтому для нее смерть не страшна, она домашняя, бытовая, родная. Профанным и сакральным оказывается пространство жизни и смерти, причем второе – это вегетативный хронотоп вечной жизни. Из этих аспектов конструируется общая авторская поэтика и философия смерти. Поэтический мир Аллы Горбуновой диалогичен и мифологичен.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152201
IDS: 149152201 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-295
Death in Alla Gorbunova’s Lyric Poetry
The purpose of our article is to analyze the representation of death in three poems by Alla Gorbunova: “Recording Bird Voices...,” “They Began to Resurrect the Dead...,” and “An Old Man Grafts a Cherry Tree”. Death is one of the central motifs of the poetess’ entire poetry. All three poems are included in the same poetry collection, “Inside the Starfall”. We examine this issue by analyzing primarily the plot of the lyric poem. The analysis of the selected texts allows us to conclude that they are united by compositional circularity, duality of interpretation, intertextuality, and carnivalization. A. Gorbunova deconstructs death’s positivist understanding through poetic methods. The intertext of A.S. Pushkin’s poetry and Yegor Letov’s rock poetry is a synthesis of Christian and pagan traditions. The duality of interpretation is a consequence of the “double exposure” of non-contradictory meanings that arise at the level of interpreting images and plot. The impersonal subject can be seen as a manifestation of the externality position. The impersonal form of the presence of the author’s consciousness is a means of subjective transcendence for Gorbunova. Blending the mundane and the mythological, the profane and the sacred, is a characteristic of Gorbunova’s entire creative method. Therefore, for her, death is not frightening; it is domestic, everyday, and familiar. Profane and sacred are the spaces of life and death, the latter being a vegetative chronotope of eternal life. These aspects form the author’s overall poetics and philosophy of death. Alla Gorbunova’s poetic world is dialogic and mythological.
Текст научной статьи Смерть в лирике Аллы Горбуновой
Alla Gorbunova; contemporary lyric poetry; death; deconstruction; dialogue.
Цель нашей статьи – выявить особенности репрезентации смерти в трех стихотворениях Аллы Горбуновой: «записывая птичьи голоса…» [Горбунова 2019a], «начали воскрешать мертвых…» [Горбунова 2019b], «старик прививает вишневое дерево» [Горбунова 2019c]. Все три стихотворения входят в одну поэтическую книгу «Внутри звездопада». Смерть – один из центральных мотивов всего поэтического творчества Горбуновой [Плеханова 2024]. Мы рассмотрим этот вопрос, анализируя в первую очередь сюжет лирического стихотворения: субъектную структуру, пространство и время, мотивы, события [Малкина 2010], однако не упуская из виду другие уровни, если они помогут нам в интерпретации текста.
Начнем со стихотворения «начали воскрешать мертвых…».
Оно написано верлибром и не разделено на строфические единицы, однако анализ звукового уровня позволяет раздробить его на смысловые единства. Очевидно выделяются обрамляющие текст первая (8 слогов, 3 слова, 3 ударения) и последние две строки – самые короткие в тексте, с акцентом на последней (5–3–3) c двумя ударениями, идущими подряд в двух словах. Это сразу задает одну из ключевых особенностей этого текста – кольцевую композицию.
На лексическом уровне обращает на себя внимание формула «тридцать лет и три года», которая находится в самых длинных строках (третья – 17– 8–8, четвертая – 23–10–9; старик был мертвым 30 лет, женщина – 3 года) и подсказывает возможный интертекст – «Сказку о рыбаке и рыбке» А.С. Пушкина. Кроме сказочных ассоциаций, тридцать три года вызывает другую, а именно – возраст Христа. Для Горбуновой христианский Бог – ключевая фигура в выстраивании отношений с миром [Плеханова 2024]. В мотиве смерти обе ассоциации кажутся нам непротиворечивыми: в сказках Пушкина [Неёлов 2001; Неёлов 2014], в частности в «Сказке о рыбаке и рыбке» [Казиник 2025], исследователи и публицисты прочитывают органичный синтез христианских и языческих традиций [Мальчукова 2006].
Если обратиться к субъектной структуре текста, то мы увидим неоднократное использование местоимения «они» и соответствующих ему глагольных форм. Данное местоимение в равной степени применяется для номинации как живых, так и мертвых. Хотя до определенной степени отсутствие выраженного подлежащего дает возможность прочесть «начали воскрешать мертвых» как «мы начали», однако в 9 строке эта двусмысленность ликвидирована: живые обозначены как «спрашивающие». Соответственно, сам лирический субъект текста в целом, опираясь на классификацию В.Я. Малкиной [Субъектная структура… 2024], можно обозначить как внеличный, хоть и с оговорками.
Пространство стихотворения принципиально не конкретизировано, но есть разделение на «здесь», обозначающее мир спрашивающих, и «там» – мир мертвых. Граница между ними не обозначена и, по-видимому, легко преодолима. Более того, ее преодоление не подвергается сомнению, самая первая строчка уже ставит нас перед фактом, не объясняя ни технические, ни какие бы то ни было еще подробности процесса. Они не так важны.
Используются формы глагола строго прошедшего времени, которые можно разделить на длящееся и завершенное. Нас интересуют именно последние формы, потому что в первых формулируются лирические ситуации, само же лирическое событие обозначено формами «ответил», «ответила», «узнали», «сказали».
В тексте можно выделить два ключевых мотива: мотив памяти и мотив смерти как сна. И первый, и второй интерпретируются в мифологическом смысле: мертвые обретают покой только тогда, когда забывают и отпускают свою земную жизнь, комментарии насчет второго же излишни. Но вот что интересно: воскрешая мертвых, живые хотели узнать о смерти, а спросили о снах. Это завуалированный вопрос о смерти, вопрос о том, что снилось, когда они были живыми, или – что им снится там, в загробном существовании? То, что в ответ живые получают бытовые сцены, не облегчает ситуации.
Из строки «все они думали поначалу, что проснулись от обычного сна» [Горбунова 2019b] становится ясно: мертвые не осознавали, что они мертвы. Это живые знали, что те мертвы и надеялись узнать что-то о смерти. Мертвые думали, что они живые и спят. Смерть как сон – это классическое мифологическое представление, отраженное как в фольклорной, так и в культурной традиции. Эта интерпретация есть и в христианстве: например, Христос говорит о смерти Лазаря как о сне (Ин. 11: 11). Не случайно по отношению к мертвым выбрано слово «воскрешать», а не «оживлять», например. Это слово христианской культуры, в которой Христос воскрес из мертвых, тем самым подарив жизнь и победив смерть. Более того: после смерти и Второго пришествия обещана не просто жизнь, а жизнь во плоти:
Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело (1Кор. 15: 35–38).
Мертвые живут в посмертии так же, как живые, или живые – не живые вовсе, а мертвы в переносном смысле? Или мертвым в загробном мире снится их прошлая земная жизнь? Подобная постановка вопроса могла бы быть раскрыта через специфику фантастического в лирике [Малкина 2017], которая при таком прочтении есть как на уровне сюжетном, так и на уровне словесного образа. Кроме того, если мы учтем фабульность этого текста как прием, то возможность метафорического прочтения если не снимется полностью, то отойдет на второй план.
Итак, посмертное существование не отличается от обыденности, оно является естественным продолжением жизни земной с ее бытовыми занятиями, которые повторяются по кругу. Находят ли живые для себя в этом ответе покой – неясно.
Второй текст – «записывая птичьи голоса…».
Это стихотворение написано силлабо-тоникой и состоит из девяти четверостиший, но, несмотря на такое формальное отличие от предыдущего текста, можно сразу увидеть и ту особенность, которая их объединяет: первое и последнее четверостишие повторяются, образуя замкнутое композиционное кольцо.
Если мы обратимся к субъектной структуре стихотворения, то снова увидим внеличного субъекта. Есть субъект действия, некто он, обозначенный только этим местоимением, и есть субъект, наблюдающий за происходящим извне.
Пространство текста – это лес, по которому шел некто «он», и пространство, не обозначенное границами, но маркированное бытовыми деталями – каналами коммуникации: газета, магнитофон, телефон, радио. Лес здесь аллегоричен: он одновременно райский сад (таковым он назван в тексте) и загробный мир (в соответствии с фольклорной и литературной традицией). Время же здесь прошедшее несовершенное, относящееся к походу в лес и записи, прошедшее совершенное, относящееся к «услышал» и «записал» (причем по логике фабулы он сперва записал, а потом услышал, а по сюжету наоборот), и настоящее несовершенное, относящееся к песне («трендят», «пишет», «не тлеют», «не горят» и – «щебечут небеса»); кроме того, наречие «бесконечно», повторяющийся образ кассеты, вращающейся по кругу, усиливают впечатление кольцевой композиции.
На уровне лексики мы видим, что по отношению к песне употребляются слова «щебечут небеса» и «трендят», одно явно воспринимается возвышеннее второго просторечного. Можно отнести их к разным формам бытования (пение в лесу и запись на кассету), но сама песня от этого не меняется. Кроме того, именно строчка «теперь они без умолку трендят» маркирует событие этого текста – запись песни.
Собственно, та песня, которая бесконечно крутится на магнитофонной ленте, – это песня Егора Летова «Мертвые», цитаты из которой использует Алла Горбунова в тексте. Если мы обратимся к ней, то увидим несколько моментов, которые существенно дополняют понимание стихотворения: это строка-рефрен «И опять сначала», которая завершает строки, отмеченные анафорой «словно», и мотив «мертвые не поют». Возникает вопрос: если мертвые не поют, то кто поет в лесу, кого, собственно, записал некто «он» в тех райских кущах? И кто такой этот «он»?
Интертекст летовской поэзии позволит нам решить загадку субъектной структуры. Песня «Про дурачка» и слова «Ходит дурачок по лесу» – это ответ на вопрос, кто же ходит по лесу и записывает птичьи голоса. Три особенности этого текста, принципиально для нас важные и отмеченные исследовательницей поэзии Летова Ю. Моревой, – это его фольклорная поэтика, в частности заговорная структура, неосинкретический субъект и преодолеваемая граница живого и мертвого [Морева 2014; Морева 2018; Ритмическое, архетипическое…]. При этом смерть для Летова – это смерть не только физическая, но и духовная [Морева 2014]. Здесь мы видим такое же, как у Пушкина, соединение метафорического (христианского) и буквального (анимистического) смыслов в рамках одной номинации.
Обе песни, что интересно, появляются на одном альбоме «Гражданской Обороны» – «Солнцеворот». Если рассматривать музыкальный альбом как вариант лирического цикла [Доманский 2000; Русская рок-поэзия 2003], тогда тем более неслучайной становится отсылка к их лирическим ситуациям в рамках одного стихотворения.
При этом, включая текст летовских песен в свое стихотворение, Горбунова меняет метрико-ритмическую структуру. Оригинальные тексты имеют песенный фольклорный хореический метр, стихотворение Горбуновой же написано мелодичным и лиричным пятистопным ямбом.
В самой песне 20 характеристик мертвых; Горбунова берет из них только шесть. Почему именно их? Первые две пары («не тлеют не горят», «не зреют не гниют») больше всего, по мысли Ю.В. Доманского, связаны в песне с редукцией телесного [Доманский 2026]. В отличие от песни Летова, мертвые Горбуновой умеют что-то делать: плакать, смеяться, петь (у Летова они как раз не поют и не шумят) и помнить (раз они «шлют посланья и приветы» [Горбунова 2019a]). Значит, они, как и в предыдущем стихотворении, живут на том свете своей жизнью, а благодаря контексту стихотворения негативная коннотация всего того, о чем поет Летов, снимается.
Снова, как и в первом случае, возникает соблазн интерпретировать смерть метафорически, однако тексты песен Егора Летова осложняют эту возможность и задают скорее онтологический план смыслов.
Однако они не отвечают на вопрос, почему леса именно шведские? Ответ – в истории опытов Фридриха Юргенсона, шведского художника и оперного певца, который считается первооткрывателем «феномена электронного голоса» (за эту идею мы благодарим Иоанну Борисовну Делекторскую, которая поделилась своим соображением в ходе обсуждения нашего доклада на конференции «Поэтика текста» в Твери 24–25 января 2025 г.). В своей книге «Радиоконтакт с потусторонним миром» [Юргенсон 2011] он описывает свой опыт обнаружения голосов мертвых на записях магнитофонных лент. Именно поэтому в тексте стихотворения фигурирует строка «по имени, что знала только мать»: один из таких эпизодов передает, что к Юргенсону мать обращается по имени Фридель.
Таким образом, посмертное существование вечно, оно осмысляется, с одной стороны, через фольклорную традицию, в которой живое и мертвое может находиться в одном хронотопе, а с другой, через христианскую культуру, в которой смерти нет, есть вечная жизнь.
Наконец, третий текст – «старик прививает вишневое дерево».
Его субъектная структура уже нам знакома: это внеличный субъект, субъектом действия здесь является старик, который, по всей видимости, является дедушкой субъекта речи, поскольку рядом с ним возникает родная бабушка.
Образ бабушки связан как с бабочкой (по созвучию), так и с персонифицированной Смертью. В этой метонимии, на наш взгляд, кроме всего прочего, зашифрованы две словесные формулы: первая – описание Смерти как старухи с косой, по черенку которой струится вишневая кровь; вторая – «старик со своею старухою» (снова сказка, перекликающаяся с первым выбранным и проанализированным нами текстом: у Пушкина старик со своею старухою жили на берегу моря тридцать лет и три года, а многократный повтор слова «старик» воспроизводит фольклорную поэтику повторений и кумуляций).
Пространство текста – это сад, причем постепенно расширяющийся: сперва это только вишневое дерево, потом рядом с ним возникает слива, и потом – пригорок и сад; и сразу же растущий вверх, образующий вертикаль: ветви поднимаются вверх, звезда вылетает, а потом и летает старик, «сад сквозь небо растет и лежат на траве облака» [Горбунова 2019c]. У нас снова есть возможность прочесть этот сад как сад райский, находящийся на небесах. Дерево – тоже понятный и тоже двоякий символ жизни и смерти: как языческий (часто встречающийся мотив превращения в дерево в «Метаморфозах» Овидия, например), так и христианский.
Время здесь обозначено, с одной стороны, сменой сезонов, с другой, формами глаголов. При этом смена сезонов с зимы на лето никак не увязывается с традиционной коннотацией этих времен года как смерти и жизни – при условии, что мы считываем сюжет стихотворения как сюжет умирания. В тексте используются формы глаголов преимущественно настоящего времени, опять, как мы видим, несовершенного вида, задающего протяженность действия.
Мотив вечности и перерождения задается в единственной строке, в которой есть форма прошедшего и будущего времени: «она была златогузкой и будет ей вновь» [Горбунова 2019c]. Если обратим внимание на повторы в стихотворении, то увидим, что один из них, – это глагол «снимает» в первой и последней строфе, акцентированный в сильной позиции, который снова дает повод говорить о кольцевой композиции.
Все упомянутые в тексте бабочки, помимо того что являются вреди-тельницами в саду старика, – белого цвета. Второй цвет, которым окрашен этот текст, – красный: красная вишня, кровь и рассвет, белый туман и цветущая вишня, зима и кокон. Оба цвета в зависимости от контекста интерпретируются либо как цвет жизни, либо как цвет смерти, порой внутри одного и того же образа.
Кульминация этой двойственности – строка «вишневая кровь струится по черенку» [Горбунова 2019c]. Это кровь дедушки, которая стекает по черенку косы Смерти? Или кровь как метафора привитого к стволу черенка?
Или это перерождение дедушки в дерево, продолжение его жизни в том, чем он занимался при жизни?
Последняя строфа тоже предполагает неоднозначное прочтение. Через повтор анжамбемана «снимает» она возвращает нас к изначальной ситуации текста и предлагает двойную оптику: раннее утро в деревне и туман, стелющийся по земле, в котором не видно ног дедушки, и бабочка-бабушка рядом «снимает» с него метафорический кокон старости; или белый кокон – это саван, а бабочка – это призрак бабушки, и перед нами сцена перехода из мира живых в загробный мир.
Если интерпретировать сюжет стихотворения в религиозно-философском ключе, то мы увидим здесь идею реинкарнации: старик после смерти оборачивается деревом и бабочкой, воссоединяясь со своей женой уже на том свете. Лирический субъект Горбуновой видит двух бабочек в саду, воображая (или веря, что вероятнее), что это чьи-то бабушка и дедушка.
Прежде чем подвести итоги разговору об этих трех стихотворениях, хочется спросить: есть ли вообще в текстах поэтессы смерть? Согласно современной исследовательнице Сусане Монсо, для сформированного понятия смерти необходимо несколько признаков, главные из них – нефункциональ-ность и необратимость, и при этом религиозность им не противоречит [Монсо 2023, 70]. А вот полноценное продолжение жизненных функций уже противоречит; Монсо в своей работе приводит красноречивый пример: если человек «верит, что после смерти можно испытывать печаль и радость, смеяться и плакать, есть, танцевать» (sic!), то он « не понимает, что значит быть мертвым » [Монсо 2023, 72].
Неужели не понимает этого и Алла Горбунова? Единственное, что отличает живых от мертвых у Горбуновой, – это место их пребывания, но не физическое отсутствие; смерть обратима, функциональность (как мы видели во втором тексте) тоже не вызывает вопросов. Можно было бы утверждать в соответствии с этим, что в лирическом мире Горбуновой смерти нет как таковой. Все-таки на уровне лексики, по крайней мере, в выбранных нами текстах, смерть как феномен присутствует.
Здесь важно вспомнить и про тот тип лирического субъекта, который использует Горбунова, и грамматическое время, одинаково во всех текстах создающее впечатление вечности. Сусана Монсо пишет о понятии смерти, которое свойственно животным (и человеку); если представленное в стихотворениях Горбуновой понятие противоречит человеческому, значит, оно принадлежит не животному и не человеку. Это смерть с точки зрения субъекта, существующего в вечности и точно знающего, что случается после нее.
На наш взгляд, сюжеты всех проанализированных нами стихотворений посвящены преодолению смерти через деконструкцию ее позитивистского понимания, через принятие и проживание ее как опыта; а не ее отсутствию или отрицанию.
Все три текста объединяют и другие особенности: их композиционная закольцованность, двойственность интерпретации, интертекстуальность и карнавализация.
Разумеется, интертекстуальность – не специфика именно этих текстов и даже поэтики Аллы Горбуновой. Однако важно, что выбранные поэтессой отсылки создают онтологическую сеть смыслов, переплетающих между собой как фольклорные, так и философско-религиозные представления о смерти.
Двойственность интерпретации – это следствие «двойной экспозиции» не противоречащих друг другу смыслов, которые возникают на уровне интерпретации образов и сюжета. Обе версии происходящего истинны и сосуществуют непротиворечиво, создавая индивидуальное для Горбуновой пространство смерти.
Эта непротиворечивость возникает благодаря синтезирующему эти две тенденции диалогу Горбуновой с пушкинской и летовской поэтической традицией.
Внеличный субъект можно рассматривать как проявление позиции вненаходимости, когда мир, воспринимаемый в своей целостности, предполагает множественность позиций, не совпадающих между собой. При этом, можно сказать, что внеличная форма присутствия авторского сознания – способ субъектной трансценденции для Горбуновой.
Смешение бытового и мифологического, профанного и сакрального – черта всего творческого метода Горбуновой, но в случае разговора о смерти это оказывается важным, потому что смерть не страшна, она домашняя, бытовая, родная.
Как мы видели в текстах, профанным и сакральным оказывается пространство жизни и смерти, причем второе – это пространство вегетативное. Природа – хронотоп вечной жизни, чье сезонное умирание и возрождение подобно вечной жизни в онтологическом аспекте. А кольцевая композиция подчеркивает идею замкнутости и целостности, бесконечности циклов повторения, смерти и возрождения как целого.
Из этих аспектов конструируется общая авторская поэтика и философия смерти. Во-первых, жизнь после смерти существует. Во-вторых, граница живого и мертвого преодолима. В-третьих, жизнь и смерть – части одного целого. Поэтический мир Аллы Горбуновой диалогичен и мифологичен.