Соборный модус героического: культурные основания коллективного подвига и его судьба в цифровую эпоху
Журнал: Общество. Среда. Развитие (Terra Humana) @terra-humana
Рубрика: Ценностный опыт
Статья в выпуске: 3 (80), 2026 года.
Бесплатный доступ
Предпринято культурологическое осмысление коллективного подвига – феномена, в котором индивидуальное самопожертвование сращено с надличностными структурами социального целого. Цель работы – раскрыть культурно-исторические основания, семантические границы и социальные функции коллективного подвига и проследить его трансформации в становящейся цифровой социальности. Методология опирается на сравнительно-исторический, семиотический и лингвокультурологический подходы; материалом послужили отечественные исследования героизма и подвига в философии культуры, лингвоконцептологии, психологии, киноведении и социальной педагогике. Установлено, что коллективный подвиг укоренен в русской традиции подвижничества, где нравственное усилие понимается как длительный повседневный труд, а не одномоментный героический акт. Показано, что массовые формы героического поведения, от Великой Отечественной войны до локальных конфликтов, воспроизводят матрицу общинной солидарности и преобладание долга над влечением. Зафиксировано противоречие между традиционным культурным кодом коллективного подвига и логикой сетевой репрезентации героического, при которой жертвенность вытесняется медийной успешностью. Автор приходит к заключению, что сохранение культуры коллективного подвига обеспечивается не конструктивистской «фабрикацией» героев, а воспроизводством лежащей в ее основе этики солидарной ответственности.
Короткий адрес: https://sciup.org/140316877
IDS: 140316877 | УДК: 008:17.022.1 | DOI: 10.53115/19975996_2026_03_087_097
The Conciliar Mode of the Heroic: Cultural Foundations of the Collective Feat and Its Fate in the Digital Age
The article provides a cultural studies interpretation of collective heroism, a phenomenon in which individual self-sacrifice is fused with the supra-personal structures of the social whole. The aim of the work is to reveal the cultural and historical foundations, semantic boundaries, and social functions of collective heroism, as well as to trace its transformations in the emerging digital sociality. The methodology is based on a comparative-historical, semiotic, and linguocultural approach, and the material is drawn from domestic studies of heroism and hero deed in the philosophy of culture, linguoconceptology, psychology, film studies, and social pedagogy. It has been established that collective heroism is rooted in the Russian tradition of asceticism, where moral effort is understood as a long-term daily struggle rather than a one-time heroic act. It has been shown that mass forms of heroic behavior, from the Great Patriotic War to local conflicts, reproduce the matrix of communal solidarity and the prevalence of duty over desire. The study has identified a contradiction between the traditional cultural code of collective heroism and the logic of networked representation of heroism, where sacrifice is replaced by media success. The author concludes that the preservation of the culture of collective heroism is ensured not by the constructivist “fabrication” of heroes, but by the reproduction of the underlying ethics of solidarity.
Текст научной статьи Соборный модус героического: культурные основания коллективного подвига и его судьба в цифровую эпоху
Подвиг занимает в культуре особое место: в нем предельно сжато выражена способность человека поставить нечто большее, чем собственная жизнь, выше самой этой жизни. Исследовательская традиция, однако, описывает подвиг по преимуществу как акт единичный, поступок героя, который выделяется из массы и этим выделением обретает культурный статус. Между тем отечественная история знает иной модус героического, где субъектом жертвенного действия выступает не личность, а сообщество: воинское подразделение, экипаж, население осажденного города, поколение, народ. Памятники Неизвестному Солдату, труженикам тыла, медицинским сестрам - это, как точно замечено, памятники не «неизвестным героям» (герой по определению известен), а памятники подвигу народа [6, с. 33]. Сама грамматика мемориальной культуры удостоверяет: есть особая форма героического, к сумме индивидуальных деяний несводимая.
Актуальность анализа определяется несколькими обстоятельствами. В последние десятилетия фиксируется устойчивое обесценивание подвига и героизма, болезненно переживаемое обществом с уникальной героической историей [6, с. 30]. Параллельно цифровая социальность меняет механизмы репрезентации героического: значимость героя всё чаще измеряется сетевой узнаваемостью и вовлечённостью аудитории, а не масштабом жертвы [7, с. 199]. Педагогическая практика сталкивается с тем, что место национальных героев в сознании подростков занимают медийные персоны и спортивные
Общество
звёзды [10, с. 186], а это ставит под вопрос саму возможность передать ценность коллективного подвига новым поколениям. К этому добавляется понятийная неотчетливость самой науки: «подвиг» и «героизм» нередко употребляются как синонимы, что закрывает доступ к специфике коллективных форм жертвенного действия.
Отсюда научная проблема: каковы культурные основания, позволяющие подвигу существовать в коллективной форме, и что происходит с этими основаниями при трансформации социальности? Рабочая гипотеза состоит в следующем. Коллективный подвиг - это не «сумма» героических актов и не результат идеологического конструирования, а самостоятельный культурный феномен, генетически связанный с подвижничеством как массовой и повседневной нравственной практикой. Поэтому он воспроизводится там, где сохраняется соответствующий культурный код, и деградирует там, где этот код вытесняется логикой индивидуальной успешности.
Цель работы - раскрыть историческую семантику, социальные функции и совре-менныетрансформацииколлективногопод-вига как феномена культуры. Достижение цели предполагает решение шести основных задач: понятийно разграничить подвиг и героизм в культурно‑исторической ретроспективе; описать языковую память культуры о подвиге, объективированную в дискурсивных практиках; реконструировать генезис коллективного подвига от общинной аскезы до массового героизма XX в.; рассмотреть психологические механизмы надындивидуального жертвенного действия; проанализировать семиотические формы репрезентации коллективного подвига в искусстве и мемориальной культуре; оценить состояние феномена в усло -виях цифровой социальности.
Общество. Среда. Развитие № 3’2026
Материалы и методы
Теоретическую базу исследования составил корпус отечественных научных работ о подвиге и героизме, выполненных в разных дисциплинарных полях. Культурно-историческое и психологическое измерение проблемы представлено исследованием Т.П. Войтенко, в котором подвиг и героизм возводятся к двум разным культурам - западноевропейской и русской православной [6]. Лингвоконцептологический пласт образует работа М.С. Берендеевой о репрезентации концепта «ПОДВИГ» в религиозном и нерелигиозном дискурсах, опирающаяся на 1147 контекстов употребления лексем корнеслова «подвиг»
[2]. Психоаналитическую интерпретацию героического поведения и данные пилотажного опроса респондентов содержит статья Т.С. Вершининой и Л.Т. Баранской [5]. Семиотика героя и героизма в современном российском кинематографе исследована А.К. Бернатоните [3]. Социально‑ философский анализ образа героя в цифровую эпоху, опирающийся на материалы проекта РНФ № 24–28–00413, выполнен О.А. Габриеляном, Д.В. Гарбузовым и М.В. Гаспаряном [7]. Историко‑ мемориальное измерение коллективного героизма раскрыто И.В. Голыгиным и А.В. Большаковым [9], сопоставление героя «былых времён» и героя современности - Д.С. Барковским и Е.И. Гужвен-ко [1], аксиология и педагогика пантеона национальных героев - Е.В. Деевой [10], философия мужества как духовного феномена - Н.В. Голик [8]. Концептуальный горизонт проблемы задают классические тексты С.Н. Булгакова [4], И.А. Ильина [11], Т. Карлейля [12], Дж. Кэмпбелла [13], Д.С. Лихачёва [14], С.Л. Рубинштейна [15], П. Тиллиха [16], Й. Хёйзинги [17].
Методологическая стратегия носит междисциплинарный характер. Сравнительно‑ исторический метод позволяет проследить эволюцию представлений о героическом от архаических обществ до цифровой современности; семиотический анализ применяется к символическим формам репрезентации подвига в искусстве, мемориальной и медийной культуре; лингвокультурологический метод раскрывает закрепленную в языке структуру концепта; элементы психологического анализа адресованы мотивационно‑волевой сфере героического поведения; аксиологический подход фиксирует ценностные сдвиги. Работа исходит из различения трех уровней анализа: коллективный подвиг рассматривается одновременно как культурно‑исторический феномен (уровень социального целого), как индивидуально‑психологический (уровень личности, включенной в коллективное действие) и как семиотический (уровень знаковых форм культурной памяти). Совмещение этих проекций позволяет избежать двух симметричных редукций - растворения коллективного подвига в идеологическом конструкте и сведения его к простой совокупности индивидуальных актов.
Подвиг и героизм: культурно-историческая дифференциация понятий
Анализ коллективного подвига логично начать с разграничения понятий «под- виг» и «героизм», которые в обыденном, а нередко и в научном словоупотреблении отождествляются. У Т.П. Войтенко эти феномены при всей близости разведены по культурным «корням»: генезис героизма связан с пространством Западной Европы, тогда как подвиг особо значим в русском культурном пространстве. Слово «героизм» для русской культуры заимствовано, слово «подвиг» - национально-специфично [6, с. 30]. Аналогично рассуждал Д.С. Лихачёв, причислявший к словам, заимствованным из русского другими языками, «непереводимое, многозначительное русское слово “подвиг”» [14, с. 10]. Непереводимость здесь не лексикографический курьёз, а указание на стоящую за словом культурную практику, не имеющую точного аналога в иных традициях.
Историческая динамика героизма в западноевропейской культуре разворачивается от античного культа героев‑полубогов через средневековый образ вдохновленной Богом личности к просвещенческому типу героя‑вождя. Т. Карлейль, чья книга 1841 г. оформила теоретическую модель героя как «великого человека», называл почитание героев «великим отличительным признаком в системах древней мысли» [12, с. 17]. Во всех этих модификациях доминирует предметно‑результативная сторона феномена: герой проявил мужество и мудрость во благо других в исключительных обстоятельствах и заслужил общественное признание, и само почитание героя неотъемлемо от феномена [6, с. 37]. Героизм в этом смысле изначально социален: он существует лишь в зеркале признания, консолидируя общество и его символику. Архетип героического пути, реконструированный Дж. Кэмпбеллом на материале мировой мифологии [13], тоже фиксирует выделенность героя, сверхъестественное происхождение, предначертанность судьбы, монументальность деяний. По наблюдению Д.С. Барковского и Е.И. Гужвенко, эпический герой действовал в интересах коллектива, но оставался фигурой сакральной, пограничной между миром людей и богов; его функцией было поддержание социального и космического порядка, а не выражение нравственной нормы, доступной каждому [1, с. 1021–1022].
Подвиг имеет принципиально иную генеалогию. Отглагольное существительное, восходящее к «подвигнуться» и «подвижничество» и означающее движение вверх, подъем, слово «подвиг» вошло в русскую культуру вместе с принятием христиан- ства и поначалу обозначало деятельность, ведущую к нравственному совершенству, движение к Богу [6, с. 32]. Доминирует здесь не предметно‑результативная, а процессуально‑динамическая сторона: подвиг – это не одномоментный волевой порыв, а длительная духовная работа [6, с. 37]. Из этого следуют два важных вывода. Подвиг в данной традиции не требует внешнего признания, он может быть незаметным, видимым лишь своему «основному адресату». И подвиг изначально мыслится как массовая, повседневная практика: подвижнический уклад выходил далеко за стены монастырей, а весь народ, по свидетельству исследователей начала XX в., воспитывался в христианско‑ подвижническом духе – последовательно, в храме, школе и в быту [6, с. 32]. С.Н. Булгаков подчеркивал совместимость подвижничества с любой внешней деятельностью: врач и инженер, профессор и рабочий равно могут руководствоваться совестью и велениями долга [4, с. 57–58].
В этом и обнаруживается культурное основание коллективного подвига. Героизм западноевропейского типа структурно индивидуалистичен: он предполагает выделение из массы, и потому «коллективный героизм» в строгом смысле - оксюморон, разрешимый лишь риторически. Подвиг же, будучи нормой будничной жизни всякого человека [6, с. 37], структурно коллективен: если нравственное усилие есть общая повседневная практика, то в час исторического испытания она естественно проявляется как согласованное действие многих. Коллективный подвиг не «скла- дывается» из индивидуальных героиз-мов, он актуализирует уже существующую в культуре общую форму жизни.
Противопоставлять подвиг и героизм было бы, впрочем, некорректно. Т.П. Вой‑ тенко настаивает: подвижничество есть основа, важнейшее условие готовности к героическому поступку, и именно характер этой связи сделал возможным их смешение и «заимствование» героизмом исконных черт подвига, массовости и повседневности [6, с. 37]. С.Н. Булгаков выразил соотношение формулой, согласно которой при подходящих исторических обстоятельствах подвижники совершают деяния, именуемые героическими, -«не во имя свое, а во имя Божие» [4, с. 58]. В секулярном переводе это звучит так: коллективный подвиг есть героическое деяние, совершаемое не во имя свое, а во имя целого, и потому его субъектом закономерно становится само это целое.
Общество
Языковая память культуры: концепт «ПОДВИГ» в дискурсивных практиках
Если коллективный подвиг укоренен в традиции, его следы должны обнаруживаться в языке, наиболее консервативном хранилище культурной памяти. Ценный эмпирический материал дает лингвоконцептологическое исследование М.С. Берендеевой, построенное на трех дискурсивных выборках: догматическом религиозном дискурсе (608 контекстов), недогматическом религиозном дискурсе православных интернет-форумов (162 контекста) и наивном, нерелигиозном дискурсе (377 контекстов) [2, с. 86–87].
Концепт «ПОДВИГ» представлен в разных дискурсах различным набором репрезентантов: в догматическом функционируют 12 лексем корнеслова «подвиг», в недогматическом - 6, в наивном - 9 [2, с. 88]. Большая дробность религиозного дискурса объяснима: здесь сохраняются блоки, связанные с «Искупительным подвигом Христа», православной аскетикой, подвигами святых; блоки, в нерелигиозном сознании отсутствующие [2, с. 91]. Ключевая лексема «подвиг» при этом доминирует во всех трех выборках, при-
Общество. Среда. Развитие № 3’2026
чем ее относительная частота возрастает по мере движения от догматического дискурса к наивному: 55,3% - 65,8% - 69,3% [2, с. 88]. Исследователь интерпретирует эту динамику как расширение концепта за счет присоединения новых блоков, и для нашей темы она существенна: в наивной картине мира формируются представления о героическом подвиге, военном подвиге, долге перед Родиной, то есть это та семантическая зона, где индивидуальное религиозное усилие переозначива-ется как гражданское и коллективное.
Особенно красноречива судьба лексем «подвижник» и «подвижнический»: они почти с одинаковой частотой встречаются в обоих вариантах религиозного дискурса, но в наивном намного реже, сохраняя отчетливую религиозную окраску. М.С. Берендеева приводит публицистический текст, описывающий советское прошлое через образ «жертвенных подвижников»: лексема здесь десакрализована, однако со -седство со стилистически возвышенным контекстом выдает ее инородность для наивной картины мира [2, с. 89]. Перед нами лингвистическое свидетельство культурного переноса: язык советской героики заимствует словарь подвижничества, поскольку тот содержит готовую форму для выражения массового, повседневного, не требующего признания жертвенного усилия. Семантика глагольных репрезентантов это подтверждает: в религиозном дискурсе подвиг еще ощущается как внутреннее движение к Богу, а в наивном направление движения смещается от духовных категорий к практическим [2, с. 90].
Языковые данные, таким образом, подтверждают культурологическую гипотезу. Концепт «ПОДВИГ» в русской лингво-культуре имеет слоистую структуру: под секулярными представлениями о военном и трудовом подвиге сохраняется религиозный фундамент подвижничества. Коллективный подвиг опирается на оба слоя: от первого наследует гражданское содержание, от второго - грамматику незаметного, длительного, совершаемого «не во имя свое» усилия. Показательна и оборотная сторона: в наивном дискурсе слово «подвиг» способно приобретать иронические и даже отрицательные коннотации. Десакрализация концепта оказывается лингвистическим симптомом того самого обесценивания феномена, о котором как о социальной проблеме пишут психологи и культурологи [6, с. 30].
Генезис коллективного подвига: от общинной аскезы к массовому героизму XX в.
Реконструкция исторического пути коллективного подвига требует внимания к парадоксальному эпизоду в истории понятий. В XVIII в. заимствованные понятия «герой» и «героизм» вошли в русскую культуру и, как показывает Т.П. Войтенко, вступили в резкое противоречие с традицией подвижничества: революционный героизм русской интеллигенции с его «героическим самоутверждением» и «исканием великих деяний» противостоял подвижническому «верному исполнению своего долга» [6, с. 33]. С.Н. Булгаков квалифицировал героическое самоутверждение, несущее разъединяющее начало, как «лжегероизм» [4, с. 44– 49]. За этими оценками стоит структурный факт: разъединяющее начало героизма и соединяющее начало подвижничества задают противоположные социальные топологии. Героизм самоутверждения центростремителен, всё стягивается к фигуре героя; подвижничество центробежно, усилие каждого направлено вовне, к другому, к общему. Коллективное жертвенное действие возможно только во второй топологии.
Дальнейшая история понятий сло -жилась как присвоение героизмом подвижнических черт. Марксизм, критикуя противопоставление героя народу, провозгласил «новую историческую форму героизма» - массовый героизм, мыслившийся одновременно будничным: победа революции требовала «самого трудного героизма массовой и будничной работы» [6, с. 32]. В этом повороте феномен героизма, по справедливому замечанию Т.П. Вой‑ тенко, полностью утратил сакральное содержание и экстраординарность [6, с. 32]. Но культурологически важно иное: идеологема массового и будничного героизма была воспринята обществом лишь потому, что апеллировала к реально существовавшему подвижническому складу народного характера - «неослабной самодисциплине, выдержке, терпению и выносливости» [6, с. 33]. Идеология не создала коллективный подвиг, она переименовала и мобилизовала уже наличную культурную форму.
Кульминацией процесса стала Великая Отечественная война. По обоснованному предположению Т.П. Войтенко, в эти годы сблизились понятия «подвиг» и «героизм», сложился устойчивый речевой конструкт «героический подвиг», а обесценивание феномена подвига было прервано [6, с. 33]. Подвиг вновь стал массовым и повседневным, и пропаганда военных лет апеллировала именно к подвижническому настрою народа, к глубокой истории страны [6, с. 33]. Материал, систематизированный И.В. Голыгиным и А.В. Большаковым, позволяет увидеть морфологию массового подвига в конкретности. В ней различимы по меньшей мере четыре формы коллективного жертвенного действия.
Подвиг воинского коллектива как слаженного целого. Образец - экипажи 588‑го (впоследствии 46‑го гвардейского) ночного бомбардировочного полка, «ночные ведьмы», совершавшие тысячи вылетов на устаревших бипланах По‑2 под шквальным огнём: не яркий одиночный акт, а «серия репетиций смелости», ежедневная, рутинная и тем не менее беспримерная стойкость [9, с. 1079]. К той же форме относится подвиг шестой роты ВДВ в чеченской кампании, когда около 90 человек приняли бой с многократно превосходящими силами; исследователи прямо считают этот эпизод свидетельством того, что мужество может быть «не индивидуальной вспышкой, а свойством слаженного коллектива» [9, с. 1081].
Подвиг невидимой массы, действующей вне регулярных структур. В партизанских отрядах, по разным подсчетам, участвовало до миллиона человек; их вклад нередко оставался вне официальных хроник, но именно эти люди подрывали коммуникации врага и давали шанс организован- ному сопротивлению. Сюда же относится участие в боевых действиях около 900 тыс. женщин в рядах советских вооружённых сил [9, с. 1079] - массовый феномен, разрушавший, как показывает пример снайпера Людмилы Павличенко, гендерные стереотипы воинской доблести.
Подвиг гражданского населения, пе- реживающего экстремальную ситуацию как длящуюся повседневность. Блокада Ленинграда - 872 дня лишений - явила храбрость в форме повседневной выносливости: распределение хлеба, ремонт коммуникаций, уход за больными; оборона города была делом всего населения: школьники, пенсионеры и рабочие плечом к плечу поддерживали фронт. Эта форма с наибольшей очевидностью обнажает подвижническую природу коллективного подвига: ни боя, ни видимого противника, лишь ежедневное усилие оставаться чело -веком и поддерживать жизнь целого.
Индивидуальный акт, обретающий смысл лишь внутри коллективной рамки. Поступок Александра Матросова, закрывшего собой амбразуру, исследователи описывают как моральный выбор, в котором личная безопасность меркнет перед коллективной задачей и проявляется «логика фронтовой солидарности, когда спасение роты важнее собственной жизни» [9, с. 1078]. Даже предельно индивидуальный жест - один человек, закрывающий огневую точку, по смысловой структуре оказывается коллективным: он совершается из перспективы целого и ради целого, потому и становится образцом для десятков тысяч бойцов и послевоенных поколений.
Коллективный подвиг не исчезает с окончанием «большой» войны. Опыт локальных конфликтов - Афганистана, чеченских кампаний, миротворческих операций - демонстрирует его воспроизводство в новых формах: от «невидимых» подвигов связи, выноса раненых и фронтовой логистики до работы медиков, волонтёров и журналистов, чьи действия исследователи оценивают как гражданское действие, не уступающее участию в боевых операциях. После окончания боёв героизм трансформируется: создание фондов помощи ветеранам, волонтёрских объединений, инициатив по сохранению памяти требует той же дисциплины, ответственности и сострадания [9, с. 1081– 1082]. Так обнаруживается подлинная природа феномена: коллективный подвиг есть не событие, а длящаяся практика солидарности, способная менять формы, сохраняя структуру.
Общество
Психологические основанияколлективного героического действия
Культурологический анализ коллек тивного подвига был бы не полон без
Общество. Среда. Развитие № 3’2026
ответа на вопрос о его индивидуально‑ психологической возможности: что происходит в человеке, когда он действует как часть жертвующего собой целого? Научная традиция предлагает две взаимодополняющие линии объяснения - психоаналитическую и волевую.
Психоаналитическую линию реконструируют Т.С. Вершинина и Л.Т. Баранская. Подлинный смысл героического поведения остается непознанным для самого действующего субъекта: рациональная интерпретация поступка есть лишь «ложная поверхность», под которой работает иной, неосознаваемый ряд детерминант [5, с. 12]. З. Фрейд усматривал тайну героизма в том, что «бессознательное в нас не верит в собственную смерть» [5, с. 15]. Уверенность в собственном бессмертии делает психологически возможным импульсивный, инстинктивный героизм; человек дорожит некоторыми всеобщими и абстрактными ценностями больше собственной жизни [5, с. 15]. Для коллективного подвига принципиально, что эти ценности по определению надындивидуальны: бессознательное «не верит» в смерть отдельного «я», но верит в продолжение целого, с которым «я» себя отождествляет. Авторы предлагают и структурную модель героизма как иерархизированной совокупности характеристик: стабильное «центральное ядро», генетически связанное с бессознательным и позволяющее мгновенно действовать в чрезвычайной ситуации; периферийный слой, изменчивый под влиянием ценностей и норм социальной группы; факультативный слой индивидуальных вариаций [5, с. 13]. Коллективный подвиг в этой модели возможен, когда периферийный слой, слой групповых ценностей, синхронизирован у множества людей общей культурой: ядро дает энергию действия, культура задает его направление.
Симптоматичны результаты пилотажного опроса 93 курсантов института МЧС - людей, выбравших профессию «из числа героических». Большинство (26,3%) назвали героями конкретных лиц, погибших при исполнении служебного долга; 35,35% указали на готовность к самопожертвованию и стремление спасать чужие жизни как на свойства героической личности; при этом 18,18% в той или иной форме отрицали героизм в современной жизни, и лишь 5,05% допустили ситуативную готовность каждого к героическому поступку [5, с. 17]. Авторы заключают, что в ответах отсутствуют характеристики «ядерного слоя» модели и в обществе формируется лишь одна из возможных когнитивных моделей героического поведения. Культурологически данные показательны: даже в профессионально «героической» среде героизм мыслится как удел избранных и погибших, а не как потенциальная норма для каждого. Утрачена та подвижническая презумпция всеобщности нравственного усилия, на которой держится коллективный подвиг.
Волевая линия восходит к работам отечественных психологов времён войны, прежде всего к С.Л. Рубинштейну, раскрывшему геройский поступок как волевой акт, мотивированный чувством долга. Основу героического поведения он видел в особых отношениях между влечениями и долженствованиями: у одних должное не входит в мотивы воли; у других осознается, но переживается как чуждая внешняя сила, и воля поглощена конфликтом; у третьих должное выступает как «кровное, личное», и воля становится цельной [15, с. 593]. Становясь личностно значимым, общественно значимое порождает «динамические тенденции долженствования более мощные, чем любые личностные влечения» [15, с. 440], и действенная сила этих тенденций, по свидетельству ученого, с изумительной мощью проявилась в героических делах на фронтах. Знаменательно отмеченное Т.П. Войтенко обстоятельство: размышляя об истоках героического поведения, Рубинштейн незаметно для себя переходит к слову «подвиг», и переход этот не случаен, его представления глубоко созвучны святоотеческому учению о подвижничестве как пожизненной «невидимой брани» влечений и велений совести [6, с. 35].
Психологическая сущность подвига, по гипотезе Т.П. Войтенко, состоит в сдвиге (по‑двиге) в мотивационно‑потребностной сфере: героические поступки и подвижнический опыт свидетельствуют о способности человека переступать через витально‑ органические потребности, преодолевать страх за свою жизнь и даже чувство привязанности к близким, что прямо опровергает популярные иерархические модели потребностей, по которым высшие уровни «включаются» лишь при удовлетворении низших [6, с. 36]. Следствием такого сдвига становится децентрация, расширение сознания и смещение его фокуса «на Дру- гого» [6, с. 36]. Здесь и обнаруживается психологическая формула коллективного подвига: его совершают люди, у которых доминанта «на Другом» стала устойчивой структурой личности, причем «Другой» дан не абстрактно, а конкретно, как товарищ по оружию, как город, как народ. Коллективный подвиг в этом смысле есть социальная форма массовой децентрации: культура, веками воспитывавшая преодоление эгоцентризма как норму онтогенеза, в час испытания «собирает» миллионы де-центрированных воль в единое действие.
Психоаналитическая традиция вносит трезвую коррективу, которую важно удержать: героическое поведение граничит с деструктивными формами разрядки тех же бессознательных энергий. Войны срывают с людей культурные наслоения, и наряду с реальным героизмом неотъемлемой частью любой войны оказываются жестокость и насилие [5, с. 16]. Это предостерегает от романтизации: коллективный подвиг и коллективное озверение суть две возможные актуализации одной надындивидуальной энергетики, и лишь культурная форма - этика, дисциплина совести, доминанта «на Другом» - отделяет первое от второго. Тем значимее философия мужества русской традиции. И.А. Ильин настаивал, что сопротивляющийся злу силой «должен быть всегда чище и выше своей борьбы» и что необходимое сопротивление злу требует принятия ответственности и последующего нравственного очищения [11, с. 443]. Мужество, по формуле Н.В. Голик, есть «постоянное усилие быть и исполниться в истории» [8, с. 35] - усилие, в котором сосредоточена способность человека сопротивляться «зверю» внутри себя. Коллективный подвиг, следовательно, не отменяет личной нравственной работы, а предполагает ее в каждом участнике: целое жертвует собой достойно лишь тогда, когда каждый внутри целого ведет свою «невидимую брань».
Семиотика коллективного подвига: символ, мемориал, экран
Коллективный подвиг существует в культуре не только как практика, но и как знак, и анализ его знаковых форм показывает, как культура хранит и транслирует этот феномен.
Первичная семиотическая форма - символ, и образцовым случаем служит образ святого Георгия Победоносца, исследованный Н.В. Голик. Феноменология образа удостоверяет его универсальность: являясь во всех культурах - как Иорге, Жорж,
Егорий, Герги, Джерджис - святой Георгий становится символическим свидетельством укоренённости в культуре деятельного начала, устанавливающего порядок из хаоса и побеждающего зло; в русской культуре он получает особую значимость устроителя Земли Русской и помещается в центр государственного герба [8, с. 28]. Важна отмеченная исследователем двой‑ ственность иконографии «Чуда святого Георгия о змии»: акцент может смещаться с идеи победы над злом как миропорядка на идею личностного совершенства, победы над злом в себе самом [8, с. 30]. Символ удерживает в одном образе оба измерения подвига - внешнее (защита целого) и внутреннее (преодоление себя), и эта двуплановость делает его смысл недоступным для рассудочной «дешифровки»: по -стижение символа требует, по Н.В. Голик, вжиться в смысл, а его истолкование есть вопрошание о человеческой сущности, «не овеществляемой, но символически реализуемой в вещном» [8, с. 29]. Для культуры коллективного подвига такой символ выполняет функцию матрицы: каждый, кто вступает в борьбу со злом, повторяет жест Георгия, но повторяет как член сообщества, осенённого этим символом, от воина с монетой на шапке в царствование Феодора Иоанновича до современного гражданина, узнающего всадника на гербе [8, с. 28].
Вторичная семиотическая форма - мемориал, и здесь культура коллективного подвига выработала уникальный жанр безымянного памятника. Огромное число монументов героическим событиям Великой Отечественной войны принципиально анонимны - Неизвестному Солдату, труженикам тыла, медицинским сестрам; эпитафия у стен Московского Кремля («Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен») фиксирует, что бессмертно именно деяние, а не имя [6, с. 33]. Семио- тически это переворачивает классическую логику героической монументалистики: западный памятник герою увековечивает выделенность личности, а безымянный мемориал - нерасчленимость общего усилия. Мемориальные пространства Брестской крепости, Сталинграда, Ленинграда, как отмечают исследователи культуры памяти, позволяют прочувствовать масштаб жертв «всем телом», превращая прошлое из абстрактных дат в эмоционально переживаемую реальность и укрепляя связь поколений [9, с. 1082]. Память о коллективном подвиге, подчеркивают И.В. Голыгин и А.В. Большаков, не статичный
Общество
Общество. Среда. Развитие № 3’2026
музейный экспонат, а сеть историй, которую постоянно перерабатывают историки, журналисты и семейные хроники, причем современная исследовательская повестка всё чаще возвращается к малоизвестным героям и бытовым формам сопротивления [9, с. 1080]. Мемориальная культура коллективного подвига и сама устроена коллективно: она существует как распределенная работа многих, а не как канон, спущенный сверху.
Третья форма - экранная репрезентация, наиболее массовая и потому наиболее чувствительная к состоянию культурного кода. Анализ современного российского кинопроцесса, выполненный А.К. Берна-тоните, обнаруживает отчетливую тенденцию: попытку обрести нового героя в эпоху дегероизации через возвращение к традициям советского кинематографа [3, с. 112]. Наиболее убедительные художественные результаты достигаются там, где предметом изображения становится коллективный субъект. Фильм «Время первых» открывает, по оценке исследователя, новую идейную линию, об обычных и реальных людях, которые не планировали становиться героями, а просто делали своё дело; характерно наблюдение, что советская эпоха не снимала биографических фильмов о космонавтах, ибо эти люди «были равны богам» [3, с. 15], новая героика сознательно демонтирует сакральную дистанцию в пользу подвижнической обыденности. В фильме «Ледокол» нет ни одного случайного персонажа, каждый несет смысловую нагрузку, и зритель испытывает гордость за героев, каждый из которых, «словно атлант», удерживает общее небо [3, с. 113–114]. В ремейке «Экипажа» право на смерть получают лишь те, кто умеет любить, и катарсис фильма связан не с индивидуальным триумфом, а с открытием ценности другого человека [3, с. 114]. Напротив, там, где коллективный подвиг подвергается лишь внешней, лощёной стилизации, экран выдает фальшь: в картине «28 панфиловцев», по жесткой оценке исследователя, «нерва нет, войны нет, всё стерильно и пафосно» [3, с. 113], хотя сам способ производства фильма, средства на который собрали зрители, парадоксально оказался актом коллективно -го участия, своеобразным мемориальным краудфандингом. Семиотика экрана точно регистрирует различие между живой культурной формой коллективного подвига и ее симулякром: первая держится на правде повседневного усилия и любви, вторая - на риторике монументальности.
Пантеон героев и трансляция ценности коллективного подвига
Коллективный подвиг как культурная форма нуждается в механизмах межпоколенной трансляции, и центральным из них традиционно выступает пантеон национальных героев. Е.В. Деева, исследовавшая этот механизм в социально‑ педагогическом ключе, определяет его функцию точно: героизация прошлого сопряжена с укоренением в подсознании детей образов героев, утверждавших добро и справедливость, и такие примеры служат фактором формирования социальности личности, мотиватором нравственного самоопределения [10, с. 184]. Пантеон работает не через рациональное усвоение, а через эмоциональную идентификацию: образ героя становится для подростка нравственным ориентиром, мотивы поступков и модель поведения закрепляются в подсознании, превращаясь в собственное «Я», в программу саморазвития. Через пример героя транслируется сама структура подвига, способность к состраданию, сопереживанию, соучастию, которые в русской традиции были закономерным следствием этики, где «благополучие и счастье других людей было условием до -стижения личного счастья» [10, с. 185].
Пантеон героев формирует не только индивидуальные эталоны, но и чувство коллективной принадлежности. Е.В. Деева показывает, что обращение к судьбам героев порождает у подростка чувство «мы» и связанное с ним чувство «наше» -важнейшие индикаторы этнокультурной идентичности; не случайно в русском языке Победа в Великой Отечественной войне - это всегда «наша Победа», общая, национальная, всенародная, как «наша» и трагедия, скорбь, беда [10, с. 187-188]. Семантика притяжательного местоимения здесь не риторична: она воспроизводит ту самую структуру коллективного субъекта, которая делает возможным коллективный подвиг. Воспитание, апеллирующее к «нашей Победе», формирует не зрителя чужого героизма, а потенциального участника общего дела, ведь всякая любовь к Родине деятельна по своей природе, и ее критерием служит реальная деятельность по приумножению блага [10, с. 188].
То же исследование фиксирует тревожную динамику. Беседы с подростками обнаруживают полную неопределенность в критериях оценки выдающихся личностей: в поле зрения юных граждан попадают именитые спортсмены, звёзды шоу-бизнеса, телеведущие, тогда как имена героев современности - лётчиков, моряков, военнослужащих, погибших при исполнении долга, остаются неизвестными [10, с. 186]. Всероссийский проект выбора имён для аэропортов «Великие имена России» (2018) показал, что и взрослое население плохо ориентируется в национальных героях, руководствуясь степенью «раскрученно-сти» имени; сама идея «конкуренции» между достойными людьми, например, голосование между Н. Ватутиным (37%), А. Маресьевым (19%) и В. Шуховым (44%) за имя белгородского аэропорта выглядит сомнительной и не способствует консолидации общества [10, с. 187]. Эти данные демонстрируют сбой механизма трансляции: пантеон, исторически выраставший из общего почитания, превращается в рейтинговую процедуру, заимствующую логику медийной конкуренции - логику, структурно противоположную коллективному подвигу.
Вместе с тем лонгитюдные данные Е.В. Деевой свидетельствуют о работоспособности традиционного механизма: целенаправленное использование примеров национальных героев и их подвигов в деятельности подростковых объединений дает устойчивую положительную динамику. Доля подростков с высоким уровнем ценностного отношения к истории и культуре русского мира выросла с 19,0% в 2010 г. до 36,0% в 2018 г., а доля с низким уровнем снизилась с 41,5 до 32,5% [10, с. 191]. Культурная форма не утрачена, она нуждается в воспроизводящем усилии институтов воспитания, причем в усилии совместном: выход, по убеждению исследователя, может быть найден только во взаимодействии семьи, общественных объединений и педагогов, создающем общую социально-нравственную среду. Воспитание ценности коллективного подвига оказывается возможным лишь как коллективная практика, форма и содержание трансляции здесь совпадают.
Коллективный подвиг в условиях новой цифровой социальности
Завершающий узел анализа - это судьба коллективного подвига в обществе, социальная ткань которого радикально трансформирована цифровыми технологиями. Исследование О.А. Габриеляна, Д.В. Гарбузова и М.В. Гаспаряна исходит из фундаментального положения: герой есть культурный институт, а героический миф - ядерный элемент социального габитуса, способ воспроизводства социальных структур в психических структурах лич- ности; представления о герое неразрывно связаны с историко-культурными формами социальной структуры [7, с. 192]. Архетип героя сформирован в традиционном обществе с устойчивой иерархией, определенной идентичностью и символически освоенной территорией, и потому вопрос о том, насколько драматично изменилась социальная реальность, становится определяющим для судьбы института героизма [7, с. 192–193].
Изменения носят системный характер. Цифровые платформы позволяют создавать «целые облака идентичностей», глубоко отличных от офлайновых; человек превращается в цифрового кочевника, чье «распределенное Я» мультиплицируется и становится открытым для манипуляций; рекомендательные алгоритмы помещают пользователей в информационные коконы, а единая реальность распадается на множество параллельных миров [7, с. 193–195]. Принципиальное следствие для нашей темы исследователи формулируют со всей определенностью: в информационно‑ коммуникативной среде герой - это фигура, чья значимость определяется сетевыми показателями узнаваемости и вовлечённости, и «понятие героизма сдвигается от подвига и жертвы к публичной активности и цифровой успешности» [7, с. 199]. Современный герой – это нередко «простой человек», успешно преодолевающий трудности повседневности, чья успешность вдохновляет, но оказывается недостаточной в экзистенциальных ситуациях, когда требуется реальный герой в традиционном смысле [7, с. 196–197]. В российских медиа при этом наблюдается расхождение между нормативным, официально транслируемым образом героя, апеллирующим к традиционным ценностям, и реальным медийным образом «успешного» героя, ориентированного на видимость, лайки и просмотры [7, с. 198].
С позиций проведенного анализа эту трансформацию можно описать точнее, чем простую «дегероизацию». Цифровая социальность атакует не героизм как таковой, медийная среда, напротив, производит «героев» в избытке. Подрывается структура коллективного субъекта: виртуальные сообщества обладают слабой внутренней связанностью и высокой изменчивостью [7, с. 195], тогда как коллективный подвиг требует устойчивого «мы», скрепленного общей судьбой, а не общими «гастрономическими пристрастиями». Разрушается темпоральность подвига: подвижничество есть длительное, года-
Общество
ми длящееся усилие, а сетевая репутация живет в режиме ситуативного консенсуса, при котором, как отмечают исследователи, даже восприятие добра и зла становится результатом договоренности внутри сетевых сообществ [7, с. 199]. Инвертируется отношение к признанию: подвиг по своей грамматике может быть безымянным, а сетевой героизм без видимости попросту не существует. Происходящее - это второй, после описанного Й. Хёйзингой применительно к началу XX в., раунд десакрализации, когда «героическое потеряло своё сакральное, глубинное содержание» и на роль героя смог претендовать кто угодно [17, с. 108–109]; только теперь место идеологии занял алгоритм.
Означает ли это исчезновение коллек-
Общество. Среда. Развитие № 3’2026
тивного подвига? Имеющийся материал такого вывода не дает. Сами исследователи цифровой социальности подчеркивают, что героический миф не исчезает, а трансформируется, сохраняя фундаментальную функцию - выражать способность человека отвечать на вызовы бытия; в любой культуре герой остается тем, кто принимает вызов и готов жертвовать собой ради изменения мира [7, с. 199]. Более того, отдельные наблюдения указывают на возможность специфически сетевых форм коллективного участия в героическом: народное финансирование военного фильма [3, с. 113], волонтёрские и поисковые движения, ухаживающие за памятниками и публикующие воспоминания участников конфликтов [9, с. 1083], цифровые архивы и интерактивные платформы, делающие память о подвиге доступной молодому по -колению [9, с. 1082-1083], - всё это формы, в которых распределенная цифровая со -циальность работает на воспроизводство культуры коллективного подвига. Сетевая структура амбивалентна: она способна фрагментировать «мы», но способна и собрать его в новых конфигурациях. Решающим оказывается не технологический носитель, а наличие культурного кода, этики солидарной ответственности и доминанты «на Другом», составляющей ядро феномена. Демократизация героизма, отмечаемая современными исследователями как смещение героического «из сферы исключительного в сферу потенциально возможного для каждого» [1, с. 1020], в этом свете прочитывается двояко: она может быть и девальвацией (каждый - «герой» своей ленты), и возвращением к исконно подвижнической презумпции, согласно которой нравственный подвиг доступен всякому человеку в его повседневной жиз- ни [1, с. 1023]. Какой из сценариев реализуется, зависит от того, сумеет ли культура удержать различие между видимостью и усилием.
Выводы
Проведенное исследование позволяет сформулировать ряд обобщающих выводов о коллективном подвиге как феномене культуры.
Коллективный подвиг не является ни простой суммой индивидуальных героических актов, ни продуктом идеологического конструирования. Это самостоятельная культурная форма, генетически укорененная в традиции подвижничества, массовой и повседневной нравственной практики, где жертвенное усилие мыслится как длительный труд души, а не одномоментный исключительный акт, и не требует внешнего признания. Именно структурная коллективность подвига, в отличие от структурного индивидуализма героизма западноевропейского типа, делает возможным существование надличностного субъекта жертвенного действия.
Языковая память культуры подтверждает слоистую структуру концепта «ПОДВИГ», где под секулярными представлениями о военном и трудовом подвиге сохраняется религиозный фундамент подвижничества. Коллективный подвиг наследует от первого слоя гражданское содержание, от второго - грамматику незаметного, длящегося, совершаемого «не во имя свое» усилия.
Исторический генезис коллективного подвига есть не возникновение из идеологии, а мобилизация культурой уже наличной формы общинной солидарности. Великая Отечественная война явила по меньшей мере четыре морфологические разновидности коллективного подвига -подвиг слаженного воинского коллектива, подвиг невидимой массы, подвиг гражданского населения и индивидуальный акт внутри коллективной рамки, и все они, меняя форму, воспроизводятся в локальных конфликтах и в послевоенных практиках памяти.
Психологически коллективный подвиг возможен как социальная форма массовой децентрации: устойчивая доминанта «на Другом» и преобладание долженствования над влечением, воспитываемые культурой как норма, в час испытания «собирают» множество децентрированных воль в единое действие. При этом надындивидуальная энергетика амбивалентна, и лишь культурная форма – этика, дисциплина совести – отделяет коллективный подвиг от коллективного озверения.
Семиотические формы коллективного подвига – это двуплановый символ (святой Георгий), безымянный мемориал, экранная репрезентация коллективного субъекта, устроены так, что сами воспроизводят структуру феномена: удерживают единство внешнего и внутреннего измерений, увековечивают нерасчленимость общего усилия и точно регистрируют различие между живой формой и ее симулякром.
Механизм межпоколенной трансляции – пантеон национальных героев – работоспособен, но чувствителен к подмене: превращение почитания в рейтинговую процедуру заимствует логику медийной конкуренции, структурно противоположную коллективному подвигу. Целенаправленная совместная работа институтов воспитания, напротив, дает устойчивую положительную динамику ценностного отношения.
Цифровая социальность атакует не героизм как таковой, а культурные основа- ния коллективного подвига: устойчивость коллективного субъекта, длительную тем-поральность усилия и возможность безымянности. Вместе с тем сетевая структура амбивалентна и способна собирать «мы» в новых конфигурациях. Сохранение культуры коллективного подвига требует, как убедительно показывает отечественная традиция, не конструктивистской «фабрикации» героев, а воспроизводства лежащей в ее основе этики солидарной ответственности и доминанты «на Другом».
Перспективы дальнейшего исследования связаны с эмпирическим изучением сетевых форм коллективного участия в героическом, с разработкой культурологической типологии коллективного подвига и с компаративным анализом феномена в разных национальных культурах. Обращение к коллективному подвигу выводит на фундаментальные вопросы о природе социального целого, о соотношении личности и общности, о механизмах культурной преемственности, и потому сохраняет значение далеко за пределами частной проблематики теории героизма.