Современное состояние культурологии как науки: методологические поиски и институциональные трансформации

Культурология как область знания переживает состояние глубокой дисциплинарной фрагментации, что признается как западными, так и российскими исследователями. Эта фрагментация имеет различные проявления в зависимости от интеллектуального и институционального контекста. На Западе кризис выражается в тенденции к растворению культурологии в смежных социальных и политических науках и теориях, например, в культурной антропологии, постколониальных исследованиях, медиаисследованиях, которые предлагают альтернативные эпистемологические рамки. В российской культурологии доминируют попытки выжить в логике академической «эффективности», адаптироваться к постоянно меняющейся системе научной аттестации и доказать свою полезность в рамках государственных приоритетов культурной политики. Оба вектора, при всей их несхожести, свидетельствуют о фундаментальном вопросе: справляется ли традиционная культурология, понимаемая как изучение артефактов, норм, ценностей и символических систем, с вызовами цифровой реальности, экологической катастрофы, войн памяти и стремительной трансформации идентичностей?

Поэтому актуальность темы данной статьи обусловлена необходимостью фиксации современного состояния дисциплины на фоне двух параллельных, но разнонаправленных процессов. С одной стороны, в западных гуманитарных науках последних пяти лет наблюдается то, что можно назвать «экологическим поворотом» (Ecological Turn), который фундаментально переопределяет само понимание культуры как неразрывно связанной с природными, технологическими и межвидовыми процессами: культура более не мыслится исключительно как человеческая деятельность по производству смыслов и артефактов; она становится полем взаимодействия человека с «больше-чем-человече-ским» (more-than-human) миром. С другой стороны, российская культурология проходит через этап глубокой институциональной рефлексии, связанный с пересмотром номенклатуры научных специальностей ВАК, поиском новых оснований для междисциплинарного синтеза и переопределением своих границ в условиях, когда классические философские и искусствоведческие подходы сталкиваются с новыми требованиями к научной продуктивности и практической применимости.

Исследовательская лакуна, на которую направлена данная статья, заключается в отсутствии систематического сопоставления западных и российских тенденций развития культурологии в условиях геополитических изменений последних лет. Как правило, отдельные работы посвящены либо западным исследованиям культуры, либо российским дискуссиям о статусе культурологии, поэтому необходимо предпринять комплексный сравнительный анализ, учитывающий как методологические, так и институциональные аспекты и тенденции развития культурологии.

Зарубежный вектор исследований культуры: «экологический поворот» и отказ от антропоцентризма

Анализ ведущих западных научных изданий, исследовательских программ и университетских курсов свидетельствует о том, что современная западная культурология, прежде всего в англо-американской традиции, но также и в европейском контексте, всё дальше уходит от классического изучения текстов и артефактов в сторону анализа материальных, экологических и межвидовых взаимодействий. Этот процесс можно обозначить как «экологический поворот» и отказ от антропоцентризма, который имеет несколько измерений: онтологическое – пересмотр базовых категорий «природа» и «культура», эпистемологическое – разработка новых методов исследования, учитывающих нечеловеческие акторы, и политическое – соединение исследования с активизмом и практиками сопротивления экстрактивизму.

Одной из характерных особенностей западной культурологии последних лет становится последовательный и программный отказ от антропоцентрической оптики. Как отмечают М. Соммье, А. Фанари и Д. Рах-мани в статье 2026 года, посвященной экологическому повороту в межкультурной коммуникации, экологический поворот означает сосредоточение на нестабильных и не поддающихся простому описанию способах взаимосвязи человека и природного мира (more-than-human), что переопределяет саму онтологию коммуникации как мультивидовых сборок и переговоров [14]. Этот подход бросает вызов не только западноевропейской системе мышления, которая веками помещала человека «над» природой и животным миром, но и базовым эпистемологическим допущениям классической культурологии, которая мыслила культуру исключительно как человеческий феномен.

В рамках данного направления активно развиваются мультивидовые исследования (multispecies studies), в рамках которых складывается новая парадигма отношения к миру природы, ее понимание, признается значимость взаимодействия человека с животным и растительным миром, а также разнообразными формами жизни, раскрываются этические, социальные, политические и другие аспекты этих контактов.

Также дальнейшее развитие в западных исследованиях получили постгуманизм, энвайронментальные исследования (environmental humanities) с их уходом от антропоцентризма и признанием ценности любой жизни и различные версии «материального поворота». Эти направления, имеющие различные философские истоки – от акторно-сетевой теории Бруно Латура [13]

до спекулятивного реализма и нового материализма – сходятся в признании того, что культурные процессы невозможно адекватно описать, исключая из анализа нечеловеческих акторов: животных, растения, ландшафты, технологии и даже климатические процессы.

Исследовательская группа ЭкоЛит (EcoLit) при Университете Осло в программном заявлении 2026 года формулирует свою задачу как изучение того, как литературные и культурные исследования в разных исторических, культурных и языковых контекстах могут внести вклад в решение экологических проблем [11]. На первый план здесь выходят вопросы совместного существования человека и нечеловеческих акторов в речных ландшафтах, городских средах, заповедных территориях и промышленных зонах. Показательно, что исследователи не ограничиваются констатацией экологических проблем, но стремятся разработать конкретные культурные практики и нарративы, способствующие более гармоничному сосуществованию.

К этому направлению примыкает и концепция «институционального устройства совместного существования», («convivial constitutionality»), предложенная профессором социальной антропологии Тобиасом Халлером (Институт социальной антропологии Университета Берна (Швейцария) [12]. Он занимается проблемами управления природными ресурсами, восприятия окружающей среды, охраняемых территорий, подчеркивает важность учета местных традиций, верований, знаний и практик для создания устойчивых институтов.

Он анализирует, каким образом могут быть построены институты сосуществования человека и животных, основанные на локальной онтологии местных сообществ, которая не разделяет природу и культуру. Исследователь подвергает критике классические модели консервации за то, что они «присваивают» культурные ландшафты, созданные местными сообществами на протяжении столетий, игнорируя факт, что в большинстве частей глокального мира местные общества сосуществовали с дикими животными столетиями. Эта критика важна тем, что она не просто констатирует ценностные различия между западными и незападными способами отношения к природе, но и показывает, как эти различия воспроизводятся на уровне институционального дизайна и политических решений.

Другой значимый вектор западной культурологии – анализ культурных механизмов экстрактивизма в его связи с колониальным наследием. Здесь культурология смыкается с постколониальными исследованиями, критикой расового капитализма и исследованиями «эпистемического насилия». В современных неоколониальных практиках закрепляется экономическое, экологическое и политическое неравенство различных народов, происходит массовое извлечение природных ресурсов для экспорта при их минимальной переработке – это и есть экстрактивизм. Продолжается использование различных стран в качестве ресурсных придатков развитых стран, обостряются экологические проблемы в результате подобного отношения к природной среде. Это проявление экологического неравенства с нарушением жизни малых/ коренных народов, загрязнением воды и почвы, утратой субъектности, независимости и подчинением. Например, подобные явления характерны для нефтяных регионов Нигерии, горных районов Анд – Перу, Боливия, Чили, где добывают медь, литий и другие ископаемые с высоким загрязнением окружающей природной среды. Осуществляется неравноценный обмен (Unequal Exchange), когда природные ресурсы – нефть, газ, лес, металлы – массово вывозятся из страны по низким ценам, а затем эта же страна закупает различные товары, сделанные в более развитой стране по высоким ценам. Возникает институциональная ловушка и феномен «ресурсного проклятия», когда прибыль получают глобальные центры. В результате растет коррупция и ослабевают демократические институты, а власть заинтересована не в развитии человеческого капитала, а лишь в получении прибыли.

Одной из наиболее влиятельных теоретических рамок в этой области становится понятие «политической онтологии», разрабатываемое в работах М. Блейзера и других авторов. В частности, Блейзер в статье, помещенной в журнале «Культурологические исследования», считает, что в обществе существуют различные способы понимания реальности, разные онтологии [9]. Они оказывают воздействие на политику, которую делают индивиды, группы, политические институты. В данной статье он использует антропологические исследования и семиотический подход.

Западная таксономия ценностей природы основана на «натуралистической онтологии», предполагающей разделение природы и культуры. Однако для многих незападных сообществ такое разделение не существует. Актуальными являются исследования культурных различий, которые выступают не просто как различия в ценностях и символах, но различия в базовых категориях, через которые конституируется реальность данного общества.

Появляется множество исследований, проводимых в рамках междисциплинарного подхода, который позволяет проанализировать взаимосвязь капитализма, культурных форм и практик и экологии, а также – выявить роль культуры в преодолении экономических, экологических и социальных кризисов. В книге Ш. Декарда, М. Ниблетта и С. Шапиро, занимающихся изучением мировой литературы и культуры, «Отслеживающий капитал: мировые системы, мировая экология, мировая культура» (2024) рассматриваются классовые, расовые, гендерные и экологические проблемы современной мировой системы [10]. Они пытаются разработать новые рамки для объяснения общества, культуры и литературы в условиях ускоряющихся экологических катастроф, растущего социального неравенства и других проблем. Понятие «земипериферии» (zemiperiphery), введенное Стивеном Шапиро и развитое в работах Ш. Декард, М. Ниблет-та [10] и других исследователей, позволяет описывать эти онтологические конфликты в терминах миросистемного анализа И. Вал-лерстайна, обозначавшего периферию как зависимые, эксплуатируемые регионы мировой экономики. Для культурологии это означает, что анализ культурных феноменов не может ограничиваться национальными рамками, но должен учитывать их положение в глобальной миросистеме, где земипериферии являются не просто «отсталыми» регионами, но и зонами культурного творчества и инновации.

Интересной, на наш взгляд, является дискуссия о методе исследования культуры, восходящая к работам Куан-Синга Чена [16]. Вслед за Ченом, Н. Пун и Х. Янг (2025) выдвигают новый подход в исследованиях, который они обозначили «Азия как метод» [15]. Этот подход предлагает рассматривать азиатские интеллектуальные традиции не как объект изучения с позиций западного теоретизирования, а как источник теоретических категорий и методологических ориентаций. Вместо классической модели культурного империализма, где западные теории применяются к азиатским «кейсам», «Азия как метод» предлагает «провинциализиро-вать» Запад и увидеть в азиатских практиках общие способы сопротивления капиталистической логике. Этот методологический сдвиг имеет далеко идущие последствия для культурологии в целом, поскольку культуролог не должен ограничиваться интерпретацией культурных текстов; он должен участвовать в создании альтернативных культурных практик и институтов.

Характерной чертой западной культурологии остается ее политизированность. В ней разрабатываются такие темы, как постколониальные перспективы сообществ, влияние колониального наследия на современные экологические и культурные проблемы, включая вопросы справедливости, власти и идентичности; изучаются культуры местных и коренных сообществ, традиционные знания, практики управления ресурсами и способы взаимодействия с окружающей средой, которые могут предложить альтернативные модели устойчивого развития. Исследователи не просто описывают культурные феномены, но позиционируют себя как акторов изменений. Соммье и соавторы (2026) прямо заявляют о необходимости соединять исследование и активизм, использовать мультивидовые методологии [14].

Кроме того, современные cultural studies сосредоточены на нескольких ключевых темах. Во-первых, это цифровые культуры – исследование онлайн-сообществ, социальных медиа, игр, фандомов как культурных феноменов. Во-вторых, экокультурные исследования, включающие климатический кризис, отношения человека и природы. В-третьих, постгуманизм и новые материа-лизмы – критика антропоцентризма и роль не-человеческих акторов. В-четвертых, платформенный капитализм, то есть анализ алгоритмического управления, данных и инфраструктур. В-пятых, глобальная и постколониальная культурология, направленная на критику евроцентризма и разработку де-колониальных подходов. В-шестых, аффект и эмоции, включающие роль чувственного опыта в культурных процессах [4].

Российский вектор: институциональная рефлексия и поиск идентичности

Российская культурология демонстрирует иную траекторию развития. Здесь, в отличие от западной политизированности и экологической ориентации, на первый план выходят вопросы дисциплинарного статуса, институционального выживания, методологической рефлексии и публикационной стратегии. Прямая политизация, столь характерная для западных cultural studies, в российском контексте уступает место куль-турфилософской, этической, педагогической и эпистемологической проблематике. Это различие объясняется не только разницей в академических традициях, но и разницей в социальном заказе, адресованном интеллектуалам.

Вопрос о том, каков статус культурологии сегодня в России, остается центральным для российского научного сообщества. Эта дискуссия имеет длительную историю, восходящую к 1990-м годам, когда культурология впервые была институционализирована как самостоятельная научная специальность и как образовательное направление. Однако в последние годы она приобрела новую остроту в связи с реформой системы научных специальностей, пересмотром номенклатуры ВАК и введением новых требований к публикационной активности. Спектр позиций в этой дискуссии чрезвычайно широк – от утверждения культурологии как фундаментальной философской дисциплины, изучающей культуру, а именно, целостную систему смыслов и ценностей, до признания ее сугубо прикладной областью, решающей конкретные задачи культурной политики, музеефикации, культурного менеджмента и культурного образования. Рассмотрим основные позиции подробнее.

Первая позиция – культурология как философская дисциплина. Эта позиция восходит к традициям философской культурологии, связанной с именами М. М. Бахтина, который выдвигал концепции диалогизма, хронотопа и карнавальной смеховой культуры [2], А. Ф. Лосева (диалектика имени и символа в культуре) [5], Ю. М. Лотмана (семиосфера как механизм культурной динамики) [6] и М. К. Мамардашвили (культура как «не-природа» и «медитация») [7]. В этой традиции культура понимается как аксиологическая и семиотическая система, подлежащая герменевтической интерпретации и философской рефлексии [3]. Культуролог здесь выступает прежде всего как интерпретатор культурных текстов и форм, раскрывающий их глубинные смыслы и связи с универсальными категориями бытия. Сторонники этой позиции предостерегают от «методологического редукционизма» и «прикладного

L

позитивизма», которые, по их мнению, нивелируют специфику культурологического знания и превращают его в обслуживающую дисциплину для социологии, политологии или экономики.

Вторая позиция – культурология как прикладная область. Эта позиция сближается с западными cultural studies, но с важной поправкой: если на Западе прикладной характер cultural studies выражается прежде всего в политическом активизме, участии в социальных движениях и критике институций власти, то в России – в разработке образовательных программ, методик преподавания культурологии, практик управления культурным наследием и культурного туризма. Сторонники этой позиции исходят из того, что культурология должна доказывать свою состоятельность через конкретные социальные и образовательные результаты. Это означает, что сама образовательная практика становится объектом культурологического анализа, а культурология, в свою очередь, получает легитимацию через свою полезность для образования.

Третья позиция – культурология как метадисциплина. Эта позиция занимает промежуточное положение между двумя первыми. Сторонники метадисциплинарного подхода настаивают на том, что культурология интегрирует данные философии, истории, социологии, антропологии, эстетики, искусствознания, семиотики и других наук о культуре, не сводясь ни к одной из них и не растворяясь в прикладных задачах. Культурология, с этой точки зрения, – это область, где различные дисциплины пересекаются для обсуждения общих вопросов о природе культуры, ее границах, механизмах трансляции и трансформации. Метадисциплинарный статус культурологии позволяет ей сохранять автономию, одновременно оставаясь открытой для междисциплинарного взаимодействия.

Однако у этой позиции есть уязвимая для критики сторона, в частности, это дисциплинарная гибридизация, которая ведет к размыванию предмета и критериев научности. Если культурология включает в себя всё, что связано с культурой, то в пределе она не включает ничего специфического, она становится просто синонимом гуманитарного знания в целом. Как справедливо отмечают критики, такая ситуация создает риски для публикационной активности: рецензенты и редакционные коллегии научных журналов ВАК часто не могут определить, соответствует ли статья профилю «культурологии», или ее следует отнести к философии, филологии, искусствоведению или социологии.

Культурология в российском варианте распадается на три крупных блока: фундаментальная культурология, в рамках которой рассматриваются базовые проблемы культуры, понятийный аппарат, методологии; историческая культурология, в центре изучения которой находятся эволюционные трансформации культуры, исторические аспекты культурных процессов; прикладная культурология, которая занимается проблемами культурной политики, управления, социальными и культурными институтами, креативными индустриями.

В рамках фундаментальной культурологии традиционно выделяют социальную культурологию и гуманитарную культурологию. Так, например, М. М. Шибаева отмечает: «Интегративный характер культурологического знания и такого ее направления, как гуманитарная культурология, наглядно выявляет себя в многогранности проблемного пространства и в междисциплинарном подходе к различным аспектам Универсума культуры. Содержательность метатекста гуманитарной культурологии тяготеет одновременно к двум дискурсам – как к ценностному (аксиологическому), так и к человеческому (антропологическому) <...>. Отсюда и несомненная актуальность всего круга вопросов, касающихся духовного состояния общества и его нравственного климата, ценностно-смысловых аспектов культурной динамики, а также различных граней индивидуального бытия человека как

субъекта культурных отношений и творчества» [8, с. 21–22].

Показательная тенденция: в публикационной активности российских культурологов наблюдается устойчивый интерес к историко-философской ретроспективе, например, к русскому космизму и русской религиозной философии, философии мифа и символа А. Ф. Лосева, теории культуры советских философов-марксистов 60–70-х годов ХХ века, семиотическим проблемам культуры Ю. М. Лотмана и другим. Это можно интерпретировать как поиск «сильных» онтологических оснований в ситуации дисциплинарной неопределенности. Обращение к классическим авторитетам и фундаментальным философским проблемам служит способом доказать, что культурология не просто прикладная дисциплина, а полноценная область фундаментального знания.

Одновременно растет число статей, посвященных конкретным социокультурным практикам – от анализа городских сообществ и локальных идентичностей до исследований цифровых культур и новых медиа. Эта двойственность отражает фундаментальную напряженность внутри дисциплины: культурология в России одновременно претендует на статус фундаментальной философской науки и пытается доказать свою практическую полезность в логике государственных приоритетов культурной политики и образования. Эта напряженность не является патологией или признаком кризиса, скорее, она – показатель состояния дисциплины, которая находится в процессе самоопределения.

Острейшим вопросом дискуссии остается соотношение культурологии как науки (области исследовательской деятельности с определенными методами, критериями и результатами) и культурологии как учебной дисциплины (образовательного направления, готовящего бакалавров, магистров и специалистов). В советский период не существовало культурологии как отдельной специальности; существовали «марксистско- ленинская теория и история культуры», «искусствознание» и «этнография». В постсоветский период культурология была институционализирована и как научная специальность, и как образовательное направление. Однако сегодня, в условиях реформы высшего образования и перехода к новой системе специалитетов, эта институционализация оказывается под вопросом. Ответ на этот вопрос определит не только судьбу дисциплины, но и стратегии публикационной активности, критерии оценки научной работы и требования к диссертационным исследованиям.

Как готовить культурологов в условиях, когда рынок труда предъявляет к ним не всегда ясные требования? Как согласовать фундаментальную философскую подготовку с прикладными компетенциями? Российская школа культурологии предлагает прагматичный, институционально ориентированный ответ: культурология – это область, которая должна доказывать свою состоятельность через конкретные исследовательские результаты и образовательные практики. Это не означает отказа от философского фундамента, но предполагает его соединение с анализом актуальных социокультурных процессов.

Таким образом, и российская, и западная культурология в настоящее время представляет методологически открытую область, стремящуюся преодолеть границы между природным и культурным, теорией и практикой, исследованием и деятельностью. Это интегративная наука, которая находится в постоянном поиске новых онтологий и эпистемологий, способных ответить на вызовы антропологического, экологического и климатического кризиса, утраты биоразнообразия и растущего неравенства в мире. Ее сильной стороной является анализ актуальных процессов культуры – экологии культуры, новых медиа, культурной памяти поколений, городской антропологии, цифровых арт-практик. Наконец, важной особенностью современной культурологии является ее способность к саморефлексии и самокритике.