Сравнительный анализ практики применения оценочных признаков в уголовном праве России и армении

Введение .

Введение оценочных признаков в уголовное законодательство представляет собой одно из наиболее дискуссионных явлений в современной правовой доктрине и практике. Особенно акту- альными данные проблемы становятся при сравнительном исследовании правовых систем, в которых оценочные признаки занимают устойчивое место в законодательстве и судебной практике.

В настоящей статье на основе эмпирического исследования и анализа судебных решений проводится сравнительный анализ опыта России и Армении, направленный на выявление общих закономерностей и специфических особенностей толкования и применения оценочных категорий в уголовном праве.

В научной литературе неоднократно подчёркивалось, что баланс между формальной определённостью и оценочными признаками представляет собой сложный и противоречивый процесс.

Так, М.В. Бавсун справедливо отмечает, что гипердетализация уголовного закона, вопреки ожиданиям, не приводит к большей ясности, а напротив – создаёт эффект гиперопределённости, разрушая традиционные механизмы юридического осмысления и превращая правоприменителя в исполнителя жёстко заданного алгоритма. Подобная ситуация, по мнению автора, не способствует предсказуемости, а напротив – снижает её, создавая иллюзию определённости при фактическом усложнении правоприменения [5, с. 23].

В то же время, Т.В. Кашанина подчёркивает, что оценочные категории выполняют функцию «смягчения» формальной определённости, не позволяя последней трансформироваться из правовой ценности в социальное зло. По её мнению, именно оценочные признаки служат своеобразным стабилизатором уголовного права, препятствующим чрезмерному догматизму и позволяющим учитывать многообразие жизненных ситуаций [8, с. 63]. Это положение важно в теоретико-доктринальном плане, поскольку подтверждает концепцию «двойственной природы» формальной определённости: оценочные признаки не противопоставляются правовой ясности, а напротив, обеспечивают её устойчивость за счёт гибкости и адаптивности.

Результаты .

Сопоставление российской и армянской практики применения оценочных признаков позволяет выявить две структурно близкие, но ценностно и концептуально различающиеся модели обеспечения баланса между принципом правовой определённости и необходимостью адаптивности уголовного права.

Представляется, что в обеих юрисдикциях правоприменители объективно и неизбежно сталкиваются с необходимостью толкования оценочных формул, что подтверждается и эмпирическими данными: так, большинство опрошенных прокуроров РФ и РА указывают на регулярность либо, по меньшей мере, частоту подобных ситуаций (совокупно 82,3 % и 89,4 % соответственно). Данное обстоятельство свидетельствует о глубокой институциональной укоренённости неопределённых категорий в уголовно-правовом регулировании и подчёркивает их неотъемлемую роль в механизме квалификации преступлений.

Вместе с тем, область наибольшей интерпретационной конфликтности в рассматриваемых странах представляется различными.

Для России ядро проблемности формируют такие признаки, как «существенный вред», «значительный ущерб», «тяжкие последствия» и смежные категории, что подтверждается как содержанием открытых ответов респондентов, так и типологией ошибок квалификации, выявленных в судебных актах. Характерной особенностью российского подхода являются частые указания на конструктивную неопределённость и сравнительно-оценочную природу соответствующих понятий.

Для Армении, напротив, при сохранении высокой значимости признаков «существенного вреда» и «тяжких последствий», существенно возрастает чувствительность правоприменителя к характеристикам субъективной стороны состава преступления (мотив, цель и т.д.), которые в 38,7 % случаев прямо названы одной из ключевых сфер интерпретационных затруднений.

Таким образом, с научной точки зрения, выявляется различный распределённый центр тяжести интерпретационной неопределённости (в Российской Федерации – в сфере количественнокачественных и пороговых оценок причинённого вреда; в Республике Армения – в сфере психологически нагруженных признаков субъективной стороны состава преступления).

Нормативно-конституционный уровень в обоих правопорядках демонстрирует согласованную установку на допустимость оценочных категорий при соблюдении критериев предсказуемости, ясности и системного толкования:

Конституционный Суд РФ подчёркивает, что требование определённости не исключает оценочных понятий, если их значение доступно для уяснения из текста закона, из системы взаимосвязанных предписаний и разъяснений судов; причём, судебная власть по природе своей предназначена для разрешения споров на основе норм с оценочными формулами [17].

Конституционный Суд РА, в том числе в постановлении от 15 ноября 2019 года ПКС-1488 [14] и в постановлении от 12 октября 2021 года ПКС-1613 [13], аналогично признаёт неизбежность неопределённых понятий, но акцентирует требование их узкого, обоснованного и единообразного толкования, исключающего расширительную криминализацию; тем самым судебное толкование выступает главным инструментом «формализации» оценочных категорий без потери их адаптивного потенциала. В теоретикодоктринальном плане это подтверждает тезис о «двойственной природе» формальной определённости: она не только не отвергает оценочные признаки, но использует их как механизм балансировки против гипердетализации и догматического формализма, переводя неопределённость в управляемую предсказуемость посредством институционализированного мотивирования судебных решений.

Эмпирика подтверждает различие в институциональных предпочтениях источника конкретизации: российские прокуроры чаще тяготеют к опоре на закон и официальные разъяснения (49,0 %), тогда как армянские в заметной доле указывают на комбинированный подход (48,9 %) и роль судебной практики как механизм конкретизации; при этом функция «стимулирования судебной практики» как функциональное предназначение оценочных признаков существенно выше в РА (39,1 % против 11,3 % в РФ), что указывает на большую «судоцентричность» армянской модели в придании содержания неопределённым терминам.

Одновременно, обе выборки фиксируют осторожный нормативный консенсус: использование оценочных признаков допустимо, но преимущественно в ограниченных случаях (РФ – 63,9 %; РА – 62,2 %), при более высокой доле безусловной допустимости в Армении (20,0 % против 12,4 % в РФ), что корреспондирует с более выраженной готовностью полагаться на судебную конкретизацию в целях адаптации к изменчивости социальной реальности. Наша позиция состоит в том, что эти различия не выражают противоположных парадигм, а лишь отражают разные траектории достижения одного и того же баланса.

Обсуждение .

Анализ судебной практики позволяет заключить, что источником переквалификационных рисков выступает:

Во-первых, тенденция к формализации оценочных признаков без должного учёта их сущностного содержания. Характерным примером здесь является ситуация, когда признак «значительный ущерб» трактуется исключительно в стоимостном измерении, при этом игнорируются имущественное положение потерпевшего, его социальный статус и иные индивидуализирующие обстоятельства [1; 11; 16].

Во-вторых, проблемным аспектом является подмена одного оценочного критерия другим в процессе нормативной трансформации уголовного закона. Так, показательной является практика, когда потеря стоимостного признака компенсируется введением категории «неоднократности», не обеспеченной достаточной доказательной базой. При этом кассационные инстанции Российской Федерации справедливо указывают на недопустимость вероятностной подмены фактических последствий и предупреждают о смешении составообразующих и квалифицирующих признаков, например, в разграничении «тяжкие последствия» и «упущенная выгода» [2; 3; 4; 7].

Подобная тенденция тесно связана и с проблемой так называемых «квазиоценочных признаков», на которую обращает внимание А.В. Иван-чин. Речь идёт о случаях, когда законодатель формально использует в диспозиции статей оценочные формулы («крупный размер», «особо крупный ущерб» и др.), но одновременно закрепляет их точное количественное выражение в примечаниях к норме. Как справедливо подчёркивает автор, такие конструкции утрачивают свой подлинно оценочный характер и фактически превращаются в признаки точного значения. Это внутренне противоречиво, поскольку исходное назначение оценочного признака заключается именно в гибкости и возможности учёта многообразия жизненных ситуаций [6, с. 189]. Превращение оценочных категорий в «квазиоценоч-ные» нивелирует их функциональное предназначение и на практике приводит к механическому правоприменению, искажая саму идею оценочных признаков в уголовном праве.

Армянская судебная практика, в свою очередь, фокусирует внимание на проблемах, связанных с качественными признаками соучастия («организованная группа» в противопоставлении «группе лиц») [9], характеристикой «особо активной роли» участника [10], а также на мотивационных критериях («месть» против «хулиганского мотива») [12]. Примечательно, что кассационный уровень в Армении последовательно требует строгой доказательной индивидуализации вклада каждого соучастника и настаивает на узком понимании квалифицирующих характеристик. Тем самым, исключается формальное приписывание характеристик без содержательного анализа устойчивости группы, степени доминирования роли отдельного лица и социальной направленности мотива.

Таким образом, российская практика в большей степени ведёт «борьбу с формализмом количественных показателей», тогда как армянская концентрируется на «борьбу с формальным приписыванием характеристик». Однако с функциональной точки зрения, обе линии развития судебной практики являются эквивалентными: они направлены на минимизацию произвольности правоприменения за счёт усиления стандартов мотивирования и доказуемости, что в конечном счёте способствует укреплению принципа правовой определённости.

При анализе результатов опроса обращает на себя внимание различие в том, какие факторы прокуроры двух стран считают ключевыми при конкретизации оценочных признаков.

Для российских респондентов главным затруднением, чаще всего, становится сама сравнительно-оценочная природа этих категорий (38,5 %); то есть, неопределённость их содержания.

Армянские же прокуроры чаще указывают на ситуативную адаптивность (32,6 %) и зависимость толкования от институциональной практики (30,4 %). Иными словами, в России трудности видят прежде всего в самом характере понятий, а в Армении – в том, что их применение сильно зависит от конкретных обстоятельств дела и позиции суда.

–– ЮРИДИЧЕСКИЕ НАУКИ ––

Заключение .

Из вышеизложенного следует вывод о том, что снизить количество переквалификаций можно не путём чрезмерной формализации и введения жёстких количественных критериев (что нередко приводит к искусственным и противоречивым конструкциям), а за счёт выработки устойчивых стандартов обоснования. Ключевую роль здесь должны играть мониторинг судебной практики и своевременные разъяснения высших судов по наиболее спорным категориям. Такой подход позволяет одновременно укреплять принцип правовой определённости и сохранять гибкость уголовного права, необходимую для его адаптации к новым социальным реалиям.

В завершение стоит отметить, что, несмотря на присущие им противоречия и трудности применения, оценочные признаки выполняют важные функции в уголовном праве. Они позволяют восполнять пробелы законодательства, обеспечивать гибкость регулирования и согласовывать правовые предписания с моральными и социальными нормами.

В то же время, общее отношение к оценочным признакам в обеих странах остаётся осторожным: большинство респондентов склонны признавать их значимость лишь «в определённой мере».

Вместе с тем, в Армении выше доля тех, кто полностью согласен с тезисом о необходимости баланса между правовой определённостью и адаптивностью (17 % против 5,3 % в РФ).