«Страх Божий» и «страх царский» в текстах повестей Смутного времени

П ^П остановка проблемы . Понятие страха в древнерусском текстах исследуется в работах различных направлений. Страх как одна из основных эмоций присутствует в различных культурах и в различные временные периоды. Проблема страха обсуждается в философии и культурологии [Гришин, 2015;

Гришин, 2016; Пустовойт, 2017], см. также сборник статей по итогам конференции 17–18 мая 2019 г. «Антропология страха» в рамках программы «Антропологизация гуманитарных и социальных наук» в Европейском университете в Санкт-Петербурге [Антропология…, 2019]. Появляется много исторических исследований, изучающих феномен страха в Древней Руси [Антонов, 2009; Богатырев, 2020], включая и диссертации1, также [Борисова, 2020].

Литературоведческие работы имеют большую традицию в области изучения эмоций древнерусского человека, см., например, работы [Адрианова-Перетц, 1958; Берман, 1982, Лихачев, 1951]. Современные исследования продолжают «антропоцентрическое» направление изучения текстов Древней Руси [Туфанова, 2019].

Лингвистические подходы к изучению эмоциональной жизни человека русского Средневековья связаны с описанием его ментальности, отраженной в языке.

Т.И. Вендина, реконструируя языковое сознание средневекового человека, отмечает, что в этот период чувство страха «было особенно обостренным, поскольку человек воспринимал себя как существо греховное, а тревога и страх исходят из грехопадения» [Вендина, 2002, с. 256]. Исследователь обращает внимание на то, что «напряженное языковое пространство страха, как и многие другие абстрактные концепты старославянского языка, строилось на противопоставлении божественного и земного» [Там же].

В.В. Колесов рассматривает семантику страха и ужаса в древнерусском тексте. Описывая «конкретно-чувственные истоки переживаний страха: бить, возбуждать, трепать, цепенеть», он обращает внимание на то, что «социальная жизнь общины и моральные обязательства перед обществом наложили свой мощный отпечаток на первоначальные инстинктивные ощущения страха, испытываемые человеком» [Колесов, 2019, с. 369]. Ученый отмечает, что развиваются новые представления, связанные со страхом. Эти ощущения закрепляются в «градуированной иерархии»: полох – трепет – страх – ужас . В средневековых русских текстах дифференцируются понятия страха, боязни, трепета, страха Божьего, страха как формы правления (и в государстве, и в семье), ужаса как реакции «на столкновения с тайной Божией» [Колесов, 2019, с. 368–370].

Л.А. Калимуллина в своей работе, посвященной истории эмотивов в русском языке, подчеркивает, что большинство древнерусских эмотивов, в том числе входящие в микрополе страха: боятися (в т.ч. от кого, чего), опаса-тися (в т.ч. о чем), ужасатися , трепетати , блюстися , обиноватися и т.д., – не имеют четкой противопоставленности по критерию интенсивности эмоций [Калимуллина, 2006, с. 260–261].

Исследователь обращает внимание на определенную диффузность значений и именных лексем страхъ , страхование , боязнь , боязньство , трепетъ , ужасъ , опасъ , гроза , обиновение , семантика которых включает в себя набор разных эмо тивных значений, например «эмоционального состояния страха

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

и интеллектуальной эмоции опасения», а лексема гроза характеризуется различными комплексными значениями [Калимуллина, 2006, с. 261].

В работе М.А. Бурякова исследование происхождения и развития эмотив-ного значения основывается на наблюдениях над древнерусскими эмотивными суждениями и предикатами. Он обращает внимание на то, что семантика таких предикатов отражает не только внутренний мир человека, они «служат для описания событий, окрашенных… соответствующим эмоциональным восприятием» [Буряков, 2024, с. 5]. Вследствие множественности элементов эмоциональной ситуации в древнерусском языке существует много способов обозначения одной эмоции (так называемая «подобозначность»).

В работах, посвященных проблемам аксиологической лингвистики в древнерусских текстах, рассматриваются взаимоотношения семантики эмотивов, ценностных доминант и способов выражения оценки [Дмитриева, 2024; Михайлова, Михайлов, 2024].

Авторы статьи понимают «страх» как комплекс эмоций, проявляющихся в специфической ситуации опасений персоны или сообщества перед лицом обстоятельств непреодолимой силы за жизнь, как за собственную безопасность, так и за выживание социального строя государства в целом, за сохранность сообщества.

Смутное время в истории Русского государства отличается особенным драматизмом событий. Древнерусские книжники, писавшие свои тексты либо во время Смуты, либо спустя небольшое время после, были участниками этих событий. С одной стороны их тексты наполнены собственным восприятием и оценками очевидцев, с другой стороны, их рефлексия (не у всех) была скорректирована последующим приходом к власти рода Романовых.

Страхом и ужасом наполнены многие описания в текстах повестей Смутного времени. Современные исследователи древнерусских текстов исследуют различные формы социальных девиаций (отклонений от общественных норм), отраженных в исторических повествованиях, так называемые «девиантные» тексты [Туфанова, 2024].

В указанных повестях описано большое количество ситуаций, относящихся к девиантным, вызывающих в качестве реакции страх и ужас. Эти эмоциональные состояния могут охватить как отдельного человека, так и определенные социальные группы, представленные в текстах. Оценочные смыслы сопутствуют описанию эмоциональных состояний субъектов, что позволяло авторам проявить свою точку зрения на ситуацию Смуты.

В относительно большом количестве конструкций с семантикой страха (112 контекстов), представленных в Повестях Смутного времени, можно выделить такие виды страха, как страх Божий , страх царский , страх , трепет и ужас во время видений , страх перед иноземными захватчиками и внутренними врагами , страх , возникающий вследствие различных бедствий (голод, пожары, разбои, грабежи, убийства и т.п.).

Цель данной статьи – семантический анализ оценочных высказываний, включающих в себя эмотивы страха, анализ и экспликацию ценностей авторов древнерусских текстов путем изучения коммуникативно-прагматических и риторических смыслов, выраженных в повестях Смутного времени.

Методы и материал исследования. Методы работы включают в себя семантический анализ оценочных высказываний страха, метод ситуационного анализа. В текстах повестей Смутного времени отбираются конструкции, репрезентирующие ситуации страха. В корпусе из 19 повестей, вошедших в 13-й том указанного выше издания, вычленено 112 контекстов с семантикой страха. В настоящей работе процитированы 16 фрагментов из 7 повестей.

Далее выделены виды страха в зависимости от субъекта (кто испытывает страх), от объекта (по отношению к кому испытывается страх), причины и последствия страха. Виды страха, отраженные в повестях, имеют свою историческую конкретику, без упоминания которой не всегда понятны испытываемые человеком эмоции страха в период Смуты. Кроме того, при анализе текстов повестей нами учитывалось, что описания событий Смуты и их оценки были созданы книжниками – очевидцами и участниками описываемых событий.

Результаты исследования

• 1.    Страх Божий. Страх перед Богом – важное понятие для христианина. Древнерусские книжники описывали события, предварявшие период Смуты, а потом саму Смуту, опираясь на православные представления об ответственности каждого человека за свои мысли, чувства, поступки. Царь держит ответ перед Богом за державу и своих подданных, как, в частности, говорится в трактате VI в. дьякона Агапита, известном на Руси. Бог, по мнению Агапита, «дал императору власть, чтобы он научил людей хранить справедливость. В этом заключается смысл императорской власти», «недостатки и грехи императора приносят вред не только ему одному, а отражаются непременно на всем государстве» [Вальденберг, 2006, с. 55].

Эти идеи об особой роли страха Божия и страха «царского» были хорошо усвоены древнерусской интеллектуальной элитой. Во времена Смуты идеи о важности того, что благой царь имеет благие мысли, чувства и совершает благие деяния, и потому его держава процветает, а враги боятся, стали особенно актуальными.

И даже если царь жестокий, но в вере крепок, он, по мнению книжников, выполняет свою главную задачу – сохранение порядка в государстве:

• (1)    И много времяни сего бысть собрания злодеемъ отъ летъ царя Ивана Васильевича, даже и до Розстриги Гриши; разумомъ же и жестостию царя Ивана Васильевича не смеюще двизатися таковии змиеве ; царь же Феодоръ, яко ужемъ твердомъ, молитвою своею всехъ связа ².

Страх как обязательный элемент государственного управления в представлении средневекового общества опирался на понятие иерархического подчине ния: Бог – ц арь – подданные. В основе строгой иерархии лежит понятие «страх

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

Божий». Эта иерархия обязательна при правлении благого царя. Неблагочестивый же царь разрушает эту выстроенную систему.

Исследователи отмечают присутствие в древнерусской культуре оппозиции «страх Божий» vs «страх перед каким-либо жизненным явлением, событием, человеком» [Борисова, 2020].

Божий Страх, описанный в библейских текстах, избавляет от других видов страхов: «Боязливость есть уклонение от веры, в ожидании нечаянных бед» [Иоанн Лествичник, 2013, Слово 21, п. 2, с. 251]. Страх Божий связан с «сознанием личной ответственности перед Богом человека, пребывающего в боязни греха, проявляемой как благоговение, благочестие и послушание»3. Страх Божий делает человека в земной жизни бесстрашным. Помнить о страхе Божием – это значит помнить о смерти и Божьем суде.

Обращение к ценности страха Божия присутствует во многих высказываниях, имеющих негативный смысл. Это ценностное понятие может выражаться с помощью нескольких словосочетаний: забыть страхъ Божий , страхъ и судъ Божий , ( не ) убояться Бога , отъ Бога судъ принять и под.

Рассказывая о появлении у Бориса Годунова намерения убить царевича Дмитрия, автор создает цепочку из оценочных высказываний, среди которых есть словосочетание забыть страхъ Божий :

• (2)    не наполнилъ своея утробы, а сколко неповинныхъ людей пояде, крови полакалъ, аки песъ, забывъ окаянный богоотступникъ страхъ Божий , и восхот-елъ царские крови испити ⁴.

В той же повести в риторическом обращении используется традиционная оппозиция (польза себе / великая погибель) для усиления идеи страха Божьего:

• (3)    О Борисе! како ты не убоялся Бога , сиe сотворилъ не на ползу себе, но на великую погибель?⁵

Иван Тимофеев объясняет страшные пожары в Москве происками Бориса: не отъ Бога убояся , указывает, что Борис умыслительнымъ повелением приказал поджечь богатые дома столицы в самый полдень, и многие не успели спастись, погибли раждающии матери со младенцы огня зелостию .

Интересно, что апелляция к страху Божьему часто используется при описании действий «властолюбца» Бориса, но почти никогда не появляется в контекстах, связанных с Гришкой Отрепьевым, вероятно, вследствие восприятия последнего как явления «антихриста», к которому это понятие неприменимо.

Понятие страха Божьего в повестях Смутного времени тесно связано с семантикой всеобщего молчания. Книжники с горечью констатируют, что страх перед грешником, неблагим правителем оказался сильнее страха Божия.

По Авраамию Палицыну, страх людей заступиться за обижаемый боярский род порождает события, сотворенные Господом в назидание и вызывающие у людей состояние ужаса.

Тема молчания из-за страха связана с понятием воздаяния за пролитую кровь во многих текстах повестей о Смуте. «Кровь» сочетается с понятиями мести, наказания, Божьего суда. Книжники связывают причинно-следственной связью пролитие крови младенца из царствующего рода, необличение «святоубий-цы» и последующие беды Московского царства: за грехи наша , ради страсти въ молчании , всехъ немужство .

Для таких контекстов характерны словосочетания, характеризующие действия Божественного субъекта: изволилъ , попустилъ , попущение , отъ Бога судъ отомстилъ . Обращение к понятию Божьего страха присутствует и при описании различных народных волнений.

Страх Божий должен помочь пересилить страх перед внешними и внутренними врагами и «губителями» Русского царства, как писалось в «Новой повести о преславном Российском царстве». Эта повесть, как известно, была создана в начале 1611 г., в период «семибоярщины» и оккупации польских интервентов на фоне широко распространенных в стране агитационных патриотических грамот, и потому в ее текстах присутствуют многие черты агитационных грамоток и воззваний.

Правда, как отмечает исследователь, «вместо обычных для воззваний всего периода интервенции обращений с точным указанием социальной принадлежности адресатов, автор “Новой повести^” начинает свое агитационное произведение обобщенным обращением к “ православным християном ”» [Дробленкова, 1960, с. 96].

В тексте актуализировались смыслы о защите православной веры всем народом и о необходимости всем поддержать Гермогена в его противостоянии. В целом религиозная семантика представляет характерную черту патриотических воззваний этого периода, опирающихся на церковную лексику [Дробленкова, 1960, с. 80–81].

Императивные смыслы этой повести-воззвания строились на обращении к тем, кто готов за православную свою веру стояти до крове 6 . Один из аргументов этого текста – апелляция к идее преодоления страха, с тем, чтобы отъ Бога не отступить и душами своими не пасть . Авторы приводят в пример действия патриарха Гермогена, разумного и твердого адаманта , который всех укрепляет и поучает , чтоб страха и прещения не боялися и душами своими отъ Бога не отщетитися :

• (4)    Сами вси видите <…> давно бы страха ради прещения отъ Бога отступили , душами своими пали и пропали 7 .

  СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

  
  
2. «Царский» страх.

В призывах повести постоянно присутствует противопоставление «смерть» / «вечная жизнь»; «бояться умереть» / «страх отступить от Бога».

В Смутное время мы знаем нескольких венчанных на царство правителей до воцарения Михаила Романова: Борис Годунов в 1598 г., Лжедмитрий в 1605 г., Василий Шуйский в 1606 г. Это были, казалось бы, легитимные цари, имеющие свои истории получения царской власти на российском престоле. При этом тексты повестей Смутного времени выражают отрицательные оценки относительно этих персон, исключая Василия Шуйского (зависит от времени создания текстов). Кроме того, во многих текстах Смутного времени рассказывается о царствованиях Ивана IV и Федора Ивановича (часто в целях пояснения появления Смуты).

Страх перед великим царем . Как уже отмечалось выше, согласно библейским представлениям, страх перед благим царем подобен страху человека перед Богом и потому держит порядок в государстве. Дьяк Иван Тимофеев в начале своего Временника уделяет много внимания пояснению этой мысли:

• (5)    … елико по Писанию быти достоитъ ко своимъ владыкомъ рабомъ noвиннемъ во всехъ служебне не уже до крове токмо, но и до самоя смерти бы-хомъ имъ самопослушнии 8 .

В конце своего повествования, после описания трагических событий Смуты, которые Российское царство испытало по причине разрушения принципа «благой царь – благие подданные», он яростно осуждает « огнь самовластия » города Пскова и « прочихъ городовъ », потерявших страх перед царем-«пастырем»:

• (6)    … паче не восхотевшемъ имъ учиненымъ во градехъ отъ Бога царей су-щимъ властемъ повиноватися и покаряти, но безначално желающимъ и безъ строения самовласно, разбойнически во всемъ жителствующе <…> сами собою водитися умыслиша 9 .

По причине сохранения в царстве «правой веры во Христа» и «Троичеекое поклонение во единстве» царя Ивана Васильевича он считает «превеликим» царем, и потому не осмеливается подробно рассказывать о его жизни из-за величия его сана. Царь Иван, как верный слуга церкви, был непоколебим в стоянии за веру и сумел держать людей в страхе:

• (7)    Оно же и совершенъ страхъ ему на люди приемшу 10 .

Как видим, страх перед царем Иваном IV в основном имеет положительные оценочные коннотации.

• ⁸    Временник Ивана Тимофеева // Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному Времени / Русская историческая библиотека. Т. XIII. СПб.: Археографическая комиссия; Тип. И.Н. Скороходова, 1891. Стлб. 262.

• ⁹    Указ. соч. Стлб. 418.

• ¹⁰    Там же.

Страх и печаль из-за смерти царевича. Убийство царевича Дмитрия Борисом Годуновым - действительный ли факт или удачная выдумка боярско-аристократического клана в борьбе с «выскочкой» Годуновым - послужило пропагандистским мифом, легшим в основу официальных исторических нарративов с приходом к власти рода Романовых. Описание этого события относится к одним из постоянных топосов повестей.

Эмоциональное состояние, появившееся у «народов московских» вследствие смерти царевича Дмитрия, связано с высокой степенью интенсивности чувств ужаса и печали. В описании появляется традиционная формула ужасати-ся страхомъ . Лексема «ужас» по происхождению обладает значениями ‘угаснуть, подавить, кончиться’ – в результате некоего изумления [Колесов, 2019, с. 367]. (В.В. Колесов обращает внимание на то, что современные западные славянские языки сохранили значение ‘изумляться, поражаться’. - Прим. авт. ) По наблюдениям В.В. Колесова, в древнерусском языке ужас близок к отчаянию, смятению и даже исступлению [Колесов, 2019, с. 367].

В повести князя С. И. Шаховского такое же состояние людей после смерти царевича передается с помощью понятий скорби и печали:

• (8)    ... и оскорбешася вси людие зело 11 .

Страх перед неблагим царем .

Борис Годунов в текстах представлен как царь, «восхитивший» престол. Оснований для такого восприятия у книжников было много, хотя все они, видимо, могут вызывать определенные сомнения. Тем не менее авторы повестей относятся к Борису как к «окаянному святоубийце».

Тексты о Борисе Годунове описывают страх, который испытывали люди, окружавшие его в разные периоды жизни: когда он был правителем при царе Феодоре Ивановиче, когда он избирался на царство и когда стал царем Московского государства. Во всех описаниях этих периодов указания на страх присутствует обязательно: великий страхъ , смертный страх, Борисовъ страх, неповинная погибель , безумное молчание , не смеюще глаголати о неповинныхъ погибели .

Понятие страха может быть представлено в парных наименованиях: страхъ и ужасъ , страхъ и гроза , страхъ и трепетъ , страхъ и печаль :

• (9)    и повеле на всехъ путехъ… стражие крепки поставити и страхомъ великимъ и грозою запретити, да никто же пропущенъ будетъ и известить царю о семъ 12 .

  СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

  
  

Реже встречается триада наименований, имеющих семантику страха:

• (10)    И нападе во граде Угличе страхъ велий, и трепетъ , и боязнь во всемъ народе все боятся : кто молвитъ правду, того велитъ безъ милости казнить 13 .

Возможны сочетания друг с другом парных наименований, близких по смыслу: страхъ и трепетъ и плачь и рыдание . Когда Борис некоторых из боярских родов (в том числе и из Романовых) отправлял в ссылку, некоторых повеле безъ пытания казнить , то автор Сказания описывает высокий уровень страха, используя одновременно несколько парных наименований:

• (11)    И на всехъ наиде страхъ и трепетъ и плачь и рыдание велие, и вси стали страху его боятися и волю его во всемъ чинити и слушати повеления его 14 .

Древнерусские книжники, анализируя причины прихода к власти Бориса, считали, что он владел искусством создавать свою систему устрашения.7

Одно из главных последствий страха – молчание людей, знающих правду. В одной из первых работ, посвященных всеобщему страху конца XVI–XVII вв., это явление было названо «безумным молчанием» [Яковлев, 1909; Солодкин, 2021]. В текстах показывается, что очевидцы боялись сказать правду из-за угроз Бориса.

Авторы повестей часто поясняют появление у Бориса желания восхитить московское царство страхом людей сказать правду об убиении царевича Дмитрия - не смеяху глаголати страха ради смертнаго . В текстах показана рефлексивная ( видит , мыслит , помышляет ) и эмоциональная ( возгордеся ) реакция Бориса на страх окружающих.

Иван Тимофеев, анализируя систему страха, созданную Борисом, изумлялся, как вси величайши отдревле столпы (князья) бездействовали в выступлении против агарян, охваченные страхом перед этим властолюбцемъ: они токмо имя и место паче оного имяху, существомъ же отнюдъ ни в чемъ не действени ¹⁵. Тимофеев объясняет такое явление путем сравнения пчел и матки (князья и бояре – пчелы; управитель Годунов – матка).

Иван Тимофеев далее заключает: тако той единъ онехъ всехъ преоблада (‘так один он властвовал над всеми’).

В контекстах, посвященных Борису, описание страха постоянно переплетается с описаниями лжи, лести, славолюбия: хваление словесъ , притворное по-гнание , славоловитель , притворное свое мудрование .

Появляется образ паутины, сотканной из ложной славы Бориса, наброшенной на царя Феодора и ближний круг царя: яко въ паучиномъ ткани, славолюбия одежду16. Борис обволакивал людей лаской, дарами, мздою и в конечном счете страхом. О такой же системе страха, используемой Годуновым уже после прихода на царствие, говорит и Авраамий Палицын.

«Борисов» страх в ПСВ - это страх перед хитрым, умным, владеющим своей системой устрашения правителем, который на первое место поставил свое желание власти и славы. Лишь в некоторых текстах мы можем видеть положительную оценку страха перед Борисом. В повести князя Катырева-Ростовского с одобрением отмечается наступление порядка и повиновения царской власти после венчания на царство Бориса:

• (12)    И потомъ утвердися рука его на всемъ Московскомъ царстве, и напа-де страхъ и трепеть велий на вся люди, и начаша ему верно служити oтъ мала даже и до велика 1 ⁷.

Страх перед самозванцем. Как и при описании Борисова страха , страх перед самозванцем постоянно сопровождается молчанием людей. Многие авторы повестей обвиняли своих современников именно в необличении самозванца (например, Аврамий Палицын обвинял в этом настоятеля Чудова монастыря Пафнутия, в котором был иноком Григорий Отрепьев).

Однако контексты, связанные с описанием страха, вызванного самозванцем, имеют и свою отличительную особенность. Первые появления Отрепьева в качестве настоящего царевича Дмитрия у некоторых вызывали радость, у некоторых сомнения, у некоторых сильное недоверие.

При этом грады ему везде отворяху и относились к нему с почтением, яко-же подобаетъ царскому величеству . Многие с радостью встречали, чающе его истиннаго природнаго своего государя царя . В текстах часто подчеркивается, что многие города повиновались расстриге по свободному желанию:

• (13)    Еще ему вне сущу пределъ Руския земля, самохотне повинушася вси, идолу сущу, яко царю, поклонишася _ 18 .

В повестях также описываются и сомнения в истинности царевича. Контексты, описывающие движение самозванца к царствующему городу, часто включают в себя ментальную семантику: размышление , мневше , въ уме себе внимали , начаша думати .

Сомнение в правильности выбора (к каким войскам присоединяться - царевича Дмитрия или правительственным) рождало смятение, колебание, громкие споры в народе, что отмечалось во многих текстах. Авторы описывают разделение людей на группы в зависимости от состояния их души.

Сочетания сомнения и страха являются регулярными при описании эмоционального состояния общества. По мнению князя Хворостинина, именно смятение и страх всех людей допустили появление на царском престоле самозванца.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

Описание страха перед еретикомъ беззаконнымъ, когда он уже оказался в Москве, становится более интенсивным: необычной страхъ , страхъ и смерть предо очима бяше , и словомъ изрещи не возможно .

Также используются традиционные тавтологические формулы ужаснулися великимъ ужасомъ , парные наименования страха ради и великие нужды , во удивлении быша и ужасе . Страх и ужас вызывают прежде всего действия самозванца против православной веры и церкви: разорение на крестьянское государство и на православную веpy . Описания низвержения самозванца с престола насыщены идеями борьбы за истинную православную веру:

• (14)    Mнoгиe распалишася неопалнымъ огнемъ и желаннымъ сердцемъ по-ревноваша по Божией той дерзости, многие касахуся пострадати по Христе и хотящи умрети за истинну и за благочестие ¹⁹ . ⁹

Как одно из важных событий в истории сопротивления еретической власти на Руси воспринимается борьба будущего патриарха Гермогена с самозванцем – нарушителем православных традиций и обычаев. В повести князя Катырева-Ростовского рассказывается, что патриархъ Ермогенъ отъ Ростриги в заточении бысть , поскольку бесстрашными словесами обвинял самозванца за его желание жениться на Маринке, ибо не достоитъ православному христианину отъ ино-племенныхъ жену себе поняти . Книжник подчеркивает стойкость и бесстрашие Гермогена:

• (15)    И много ему бысть отъ оного Ростриги прещения смертнаго и же-стокихъ словесъ; онъ же, яко крепкый поборникъ, никако сего ужасеся 20 .

Такие эпизоды открытого противоборства сначала редки. Напротив, как уже говорилось, существует большое количество высказываний, описывающих страхи всех людей. Самозванец, демонстрирующий в начале своего появления в Москве добрую волю, впоследствии так же, как и Борис, начинает использовать свои меры по устрашению.

Преодоление страха начинается с осознания, что царь - самозванец. В текстах вместе с понятием страха появляются понятия, связанные с истиной , знанием , пониманием , осознанием , веданием . Многие книжники указывают, что некоторые сразу понимали, что перед ними не «прямой» царевичь, но молчали из-за страха.

Как известно, Отрепьев сначала совершил ряд действий, демонстрирующих восстановление справедливости и правды, вернул из ссылки боярские роды Нагих, Романовых, Головиных, пожаловал имения и т.п. [Ульяновский, 2006, c. 153–185]. В текстах, благожелательно относящихся к Василию Шуйскому, присутствуют оправдательные мотивы в рассказе о Шуйском, который сначала поверил самозванцу, в отличие от других, знавших и молчавших страха ради.

Но позднее, особенно после венчания самозванца и Марины Мнишек в Москве, процесс понимания истины у русских людей усиливается, они стали вознаватися , начаша думати , совещатися , другъ со другомъ спрашиватися, кто его знаетъ . Осознание истины вызывало чувства удивления и ужаса, изумления и страха .

Разоблачение законопреступника Гришки Отрепьева произошло, когда Василий Шуйский по действу Святаго Духа узревши сердечными очима сущего еретика и начал об этом велегласно глаголати и проклятую его ересь обличати. В Сказании о царстве показано, что чувство страха у людей было преодолено в момент коллективного узнавания:

• (16)    И тогда по боярскому обличению многие людие доразумешася и его окаяннаго узнаша 21 .

Выводы . Таким образом, авторы исследования пришли к заключению, что страх божий и страх царский имеют разные смыслы, но принципиально связаны друг с другом. Оказывается, что в системе властных представлений православного царства важным фактором поддержания устойчивости сообщества является благочестие царя, а страх перед благим властителем имеет положительные коннотации. Страх же перед неблагим властителем, проявляющийся прежде всего в «молчании» окружающих, с одной стороны, осуждается книжниками, с другой – оправдывается вследствие жестоких действий со стороны царей. Но в итоге такой страх поощряет распад единства страны. И Борис Годунов, и Лжедмитрий использовали страх как систему управления, но «Борисов» страх и страх перед воромъ и еретикомъ имели различные оттенки.

Кроме того, состояние страха перед правителем в текстах повестей представлено книжниками характерным для всех слоев населения, при этом описания касаются не «всех людей», а в основном ближайшее окружение правителей, т.е. различные боярские роды. В отличие от «царского» страха, страх перед иноземными врагами, перед различными внутренними врагами, разбоем, голодом и другими бедами был действительно всеобщим и касался всех православных людей Русского царства.

Анализ высказываний, включающих в себя эмотивы страха, характеристика экспликации ценностей авторов древнерусских текстов приводит авторов данной статьи к мыслям о сущности коммуникативно-прагматических устремлений книжников – обнажить благо страха Божьего для персоны и общества, обличить страх перед неблагим как деструктивный фактор для страны и людей. Все же риторические смыслы контекстов с ситуацией страха побуждают читателя избегать неблагого страха, сохраняя страх Божий.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)