Теоретические основания соборности в российском ценностном нарративе

Сиденко А. А. Историко-философские основания соборности в российском ценностном нарративе // Вестник Бурятского государственного университета. Философия. 2026. Вып. 1. С. 39–46.

Введение. В условиях современной глобальной турбулентности и навязывания универсалистских социально-политических моделей для России представляется жизненно важным осознать и отстоять собственные основания бытия. Поиск уникального пути развития и постоянное отстаивание своих интересов как мировой державы обусловливают необходимость философского осмысления духовно-мировоззренческих основ, обеспечивающих историческую преемственность и цивилизационную идентичность России в условиях глобальных вызовов.

В связи с этим концепция соборности приобретает особую актуальность и вызывает огромный исследовательский интерес. Это обусловлено ее потенциалом служить подлинной философской основой для понимания уникальных черт российской цивилизации, а также ее способностью предложить решения для кризисов различного масштаба.

Объекты и методы исследования. Объектом проведенного исследования выступала историко-философская и социально-политическая динамика концепта соборности в российском интеллектуальном пространстве и ценностном нарративе. Также использован комплекс методов, характерный для междисциплинарного исследования: историко-философская реконструкция, сравнительный метод, герменевтический анализ, контекстуальный анализ.

Результаты и их обсуждение. Идея об особенном, мессианском, пути России красной нитью проходит сквозь всю отечественную историко-философскую мысль. Этот путь осмысливался не как эгоистичное превосходство, а как высокая ответственность и жертвенное служение, вытекающие из самого характера соборного единства. Если Запад строил общество на договоре и рациональном расчете, то Россия, согласно этой логике, призвана явить миру иной идеал — духовной общности и братства, основанного на взаимной любви и жертве. Таким образом, соборность становится не только способом организации общества, но и метафизическим оправданием уникальной исторической миссии России, придавая ее пути характер не политического проекта, а религиозно-нравственного долга. Вызовы XXI века — глобальная нестабильность в социально-политической сфере, кризис духовных ценностей, экзистенциальная разобщенность индивида — как никогда ранее обусловливают необходимость обращения к этому национальному наследию не как к ностальгическому жесту, а как к насущной интеллектуальной и практической задаче.

Вопросы культурной самоидентификации являлись одними из ключевых для отечественной мысли на протяжении долгих лет, выступая как источником острых споров, так и основой для созидания масштабных мировоззренческих систем, которые в той или иной мере становились «голосом эпохи» — способом ее самопознания и ответом на исторический вызов [7]. Каждая такая система — от споров западников и славянофилов до философии всеединства и евразийства — предлагала свой метафизический ключ к пониманию «русской идеи», стремилась осмыслить прошлое и спроектировать будущее нации. Таким образом, соборность как философская идея стала ответом на эсхатологический вызов историческому пути России.

Концепт соборности возникает в философии А. С. Хомякова как ответ на суровый чаадаевский диагноз об «историческом сиротстве» России. Стремясь опровергнуть тезис о «внемирности» и отсталости России, Хомяков совершил философское открытие: он перенес вопрос из плоскости исторических достижений в плоскость онтологического качества связи между людьми [10]. Любовь, свобода, истина, вера, нравственность и единство — основа, на которой, согласно Хомякову, строится «идеальный собор» [3, с. 86]. Соборность представляется как теологический принцип, выведенный из природы Церкви и сознательно перенесенный Хомяковым на социальное и национальное бытие, и как единственно верный путь развития российской цивилизации. Для Хомякова соборность — не просто церковный догмат, а принцип бытия, который в его неискаженном виде сохранил именно русское православие в отличие от рационализированного католичества и индивидуалистского протестантизма [10]. Следовательно, историческая «отсталость» России — не свидетельство ее неполноценности, а духовный выбор для сохранения истинного единства, утраченного Западом. Таким образом, «неразвитость» совершает парадоксальную инверсию и из признака слабости становится знаком силы и обретает историческую осмысленность. Соборность стала не просто понятием, а метафизическим аргументом в великом споре о русской идентичности, начатом Чаадаевым, и стала краеугольным камнем в фундаменте идеи об особом пути России.

Дальнейшая судьба концепта стала историей его осмысления как метафизического принципа и одновременно идеологического инструментария. В философии В. С. Соловьева идея соборности отрывается исключительно от церковного ее контекста и распространяется на все мироздание. Здесь соборность перестает быть чертой национального характера и обретает четкую мессианскую роль — синтезировать восточную и западную цивилизации и стать проводником в процессе воссоединения человечества с абсолютным началом [9].

Концепт соборности эволюционирует от характеристики исключительно человеческой общности и становится законом бытия, универсальным законом всеединства, что превращает его из национального идеала в абстрактно-философский проект. Этот шаг, с одной стороны, придал концепции соборности философскую глубину, а с другой — отдалил ее от первоначальной идеи Хомякова, основанной на свободе воли и национальном самосознании.

В философии Н. А. Бердяева концепция соборности претерпевает принципиальную смысловую трансформацию — он переосмысливает ее с позиции своих антропологических и экклезиологических взглядов, перенося фокус с теологического и социального контекста на внутренний мир и творческую свободу человеческой личности [1]. Соборность у Бердяева подвергается радикальной антропологизации и обретает эсхатологическую направленность. Для него соборность — это не заданная извне структура бытия, в которую должен встроиться человек, а, напротив, задача самого человеческого духа. Таким образом, соборность, по Бердяеву, становится не данностью, а ориентиром для творческого акта. Эсхатологический характер соборности (коммюнотарность) у Бердяева лишается социально-политического контекста, позволяя отстроить ее от любых форм коллективизма. Если коллективизм претендует на построение идеального единства силой и принуждением, то соборность осуществима только в свободе и любви, а любые попытки навязать ее обречены на вырождение в тиранию.

Историческая практика XX в. с жестокой наглядностью продемонстрировала эту двойственность. Советский проект, отбросив религиозную оболочку, совершил грандиозную секуляризацию самой логики соборного сознания. Идея о создании новой общности — советского народа, миф о монолитном единстве партии и масс, эсхатология коммунистического будущего — все это было мессианским нарративом, построенным на принудительной, идеологизированной соборности [8]. Таким образом, осуществилась наихудшая из бердяевских антиномий — потенциал соборного единства, оторванный от своей духовной и свободной основы, был использован для конструирования мощной идеологии государственного коллективизма, где жертва личностью во имя общего превратилась из добровольного служения в политическую норму. Советский период наглядно продемонстрировал реализацию критической антиномии, заложенной в концепте соборности, — потенциальная угроза трансформации свободного «собора» в тоталитарный «коллектив» перешла из области философского предостережения в историческую практику, что и составило суть ее кризиса в XX в. Однако говорить о полном разрушении основ соборности было бы некорректно. Ее глубинные структуры не были стерты, хотя и претерпели сложную метаморфозу, адаптируясь к новым историческим условиям [11]. И даже в эпоху наиболее радикальных трансформаций — будь то петровские реформы, советский коллективизм или либеральные эксперименты 1990-х, инерция соборного мышления проявляла себя как бессознательный культурный код — в стереотипах массового поведения, риторике взаимопомощи и как инструмент политической мобилизации в том числе. Именно эта устойчивость подготовила почву для глубокого кризиса идентичности в постсоветский период. Череда экономических, социальных и духовных кризисов, процессы глобализации и вестернизации, а также навязывание либерально-индивидуалистической парадигмы, чуждой культурному коду российского общества, закономерно углубили внутренний раскол. Несмотря на это, в российском обществе сохранилось фундаментальное, почти инстинктивное ощущение единства — в его культурно-историческом и экзистенциальном смыслах. Это единство, сформированное общей судьбой, коллективной памятью и выстраданной солидарностью перед лицом внешних вызовов. Таким образом, кризисы XX и XXI вв. стали не концом, а закономерной трансформацией соборной парадигмы, подтвердившей ее удивительную жизнеспособность как глубинной матрицы российского самосознания.

Однако ключевой вопрос современности заключается в том, способно ли это стихийное единство трансформироваться в осознанный, свободный и творческий союз, то есть в соборность в ее высшем, метафизическом понимании. Соборный идеал в эпоху постмодерна не может строиться только на апелляции к прошлому, он требует нового синтеза.

Новый 2026 год, объявленный в России Годом народного единства, предоставляет уникальный исторический и социальный контекст для практического осмысления и актуализации философского концепта соборности. Как уже было сказано, обращение к этому национальному философскому наследию в нынешней геополитической и социокультурной ситуации представляется закономерным и необходимым. И ключевая роль в поиске новой системы ценностей, на наш взгляд, принадлежит творческому переосмыслению традиционных идеалов. Особую значимость соборность приобретает для формирования общероссийской гражданской идентичности, способной интегрировать этническое, региональное и конфессиональное разнообразие в единый цивилизационный проект. При этом современное прочтение концепции должно избегать как архаизации, так и утопизма, предлагая третий путь — творческое развитие традиции в ответ на вызовы современности. В этом свете концепт соборности предстает как фундаментальный интеллектуальный инструмент, который не просто предлагает общие призывы к единству, но и формирует глубокую метафизическую и этическую основу для его осмысления.

В связи с этим сам концепт соборности обретает несколько новое звучание. Для адекватного понимания возможностей соборности в современном политическом и социальном контекстах требуется рассмотрение ее евразийской интерпретации, наиболее полно систематизированной А. Г. Дугиным.

Евразийцы осуществили радикальный поворот в понимании соборности, переведя ее из сферы богословской и экзистенциальной рефлексии в плоскость геополитики и цивилизационного проекта. И как отмечал Н. А. Бердяев, несмотря на его содержательную критику евразийских воззрений, «евразийское направление обращено к реальной России и реальным в ней жизненным процессам» [2, с. 141]. Эта характеристика раскрывает ключевую причину устойчивого влияния евразийства в поиске современной идентичности. В учениях евразийцев принцип соборности выступает фундаментальной основой цивилизационной модели и ее политического выражения — «симфонической личности», приматом над которой является не индивидуальное «я», а сверхличное, соборное «Мы», которое воплощается во взаимном служении граждан государству и наоборот. В интерпретации Дугина соборность обретает геополитическое значение, трансформируясь из философской категории в стратегический концепт, доходя до логического предела своей политизации [4]. Она составляет каркас идеологии, претендующей на то, чтобы дать России глобальную миссию — возглавить консервативную революцию и построение многополярного мира [5]. Это делает его версию соборности одной из наиболее влиятельных и спорных в современном российском идейном поле, напрямую связывающей глубинные пласты национальной философии с актуальной политической практикой и геостратегическим мышлением. Соборность в современном геопространстве выступает в роли «опосредования эмпирической и трансцендентальной интерсубъективности, обладающей условием возможности и значимости понимания и самопонимания» [6, с. 94].

Таким образом, евразийство, особенно в его неоевразийской версии, предлагает парадоксальный синтез: оно соединяет высокий метафизический идеал соборности с трезвым учетом реалий — географических, геополитических, этнокультурных. Именно эта двойственность делает евразийскую интерпретацию соборности столь востребованной в современных условиях, когда поиск духовных оснований нации смыкается с прагматикой государственного суверенитета и цивилизационного самоутверждения. Соборность здесь становится не только духовным идеалом, но и инструментом для «собирания» политического тела России-Евразии в эпоху глобальных вызовов.

Современный поиск формул единства часто выходит за рамки сугубо философского языка, находя выражение в публичной риторике и символических жестах. Яркой иллюстрацией этого процесса является реакция Президента России В. В. Путина на вопрос о символике единства в ходе прямой линии. Отвечая на реплику журналиста о том, какой шеврон он бы нашил себе в День народного единства, Путин акцентировал внимание не на формальных различиях, а на глубинной основе сплочения: «[Бойцы] сражаются плечом к плечу, независимо от национальности, вероисповеданий и ценностей. У нас общие ценности. Вот что главное. Вот что нас объединяет. Общие ценности традиционные у всех народов Российской Федерации»1. Эта формулировка, на наш взгляд, является прямой секуляризованной проекцией соборного идеала, где акцент смещается с церковного контекста на общность нравственных оснований как фундамент образа «Мы». Философская категория, таким образом, окончательно утверждается в качестве стержня официального ценностного нарратива, призванного ответить на вызовы исторического момента и обеспечить смысловую основу дл я национальной солидарности. По выражению О. Б. Истоминой, «имманентно принадлежащие субъекту свойства начинают характеризовать самого субъекта только в результате взаимодействия. Значимым показателем этнонациональной границы в этом смысле выступает оценка общих семантических зон межкультурного понимания» [6, с. 96], которая под воздействием соборного кода в России позитивно окрашена.

Официальный курс на укрепление единства, также подтвержденный словами Президента России В. В. Путина о том, что «власти будут делать все для укрепления единства», легитимирует данную модель как стержень государственной политики и помещает концепт соборности в самый центр современного ценностного и мобилизационного нарратива.

Заключение. Концепт соборности тесно вплетен в российскую ментальность и является не просто философской идеей, а глубинным структурным принципом, характеризующим восприятие мира, общества и личности. Рожденный как ответ на конкретный вызов, он прошел путь от теологической доктрины до концептуального ядра современного геополитического нарратива, каждый раз становясь интеллектуальным инструментом для выражения духа и тревог своего времени.

Таким образом, соборность демонстрирует удивительную жизнеспособность не как догма, а как гибкая парадигма. Ее можно оттеснить на периферию публичного дискурса, но ее архетипические установки: вера в высший смысл коллективного целого, ответственность перед общностью, интуиция органической, а не договорной связи — сохраняются в качестве мощного подспудного пласта национального самосознания, готового к новой актуализации в моменты кризиса. Именно эта неистребимая устойчивость делает соборность метафизическим ресурсом России, определяя не только способы ее прошлого самоописания, но и вектор будущего смыслопорождения в эпоху глобальных трансформаций.