«Теперь пришло время говорить “во весь голос”»: к вопросу о замысле и источниках одной главы из «книги скитаний» К.Г. Паустовского

Paustovsky; The Book of Wanderings; The Story with Geography; textology; creative history; sources of the text.

Предметом нашего исследования является глава «История с географией» из повести «Книги скитаний», шестой части автобиографического цикла «Повесть о жизни» К.Г. Паустовского. Центральные события этой главы связаны с командировкой писателя как специального корреспондента РОСТА на Урал в конце 1931 г., на стройку Березниковского химического комбината.

«История с географией» посвящена не только впечатлениям о поездке в Березники. Автор начинает текст со вступления, в котором объясняет выбор заглавия, а в итоге формулирует особенность своего творческого метода: тесную связь героев книг с окружающей обстановкой и природой. Последовавший за этой преамбулой рассказ о Березниках он предлагает рассматривать как демонстрацию данного метода. В конце главы автор упоминает о событи- ях весны 1932 г., когда закончил работу над повестью «Кара-Бугаз» и получил первые восторженные отклики друзей и критиков. Таким образом, «История с географией» занимает особое место в «Книге скитаний»: она завершает ряд глав («Девонский известняк», «Не выйдет!», «Старинная карта», «Обертка голландского сыра», «Испытание пустыней»), затрагивающих напрямую или косвенно историю создания «Кара-Бугаза», одного из центральных произведений писателя начала 1930-х гг.

Л.А. Левицкий указывал, что в последних трех из шести книг цикла «Повесть о жизни» Паустовский изменил повествовательную стратегию:

Раньше лирический герой, за которым стоял сегодняшний, умудренный жизненным опытом автор, комментировал, а порой и корректировал поступки и размышления героя, если так можно выразиться, – действующего. В последних трех книгах оба героя как бы слились и совместились в одном лице. На сцену выступает автор-повествователь. <...> Вспомнить то, что за давностью лет начинало стираться в памяти, и то, что из памяти было вычеркнуто, – в этом Паустовский видел свою задачу. Писательскую и гражданскую. Он сознает, что годы, в которых разместилась его собственная жизнь, принадлежат уже истории [Паустовский 1981–1986, IX, 570–571].

Выявленные нами материалы и источники подтверждают справедливость этого замечания. Задача данной статьи заключается в подведении первых итогов изучения творческой истории главы «История с географией».

Рассказывая о своей жизни в «Книге скитаний», Паустовский допускал ряд обобщений. По этой причине эго-документы писателя позволяют уточнить биографические сведения и определить степень достоверности повествования.

Так, в «Истории с географией» автор упоминает, что был в Березниках в декабре, а вернулся в Москву в начале весны. В действительности командировка длилась два месяца. Хронику этой поездки мы можем восстановить по письмам Паустовского матери и жене (Е.С. Загорской-Паустовской) в конце 1931 г.: 27 октября он уехал из Москвы [Паустовский 1981–1986, IX, 94], 30 октября прибыл в Березники [Паустовский 1981–1986, IX, 96]; в течение ноября изучал работу разных предприятий, отправлял телеграммы в РОСТА [Паустовский 1981–1986, IX, 97]; в промежутке между 28 ноября и 7 декабря ездил на 2–3 дня в Соликамск [Паустовский 1981–1986, IX, 101–102]; до 11 декабря написал 10 очерков для «Рабочей газеты»; в конце декабря вернулся в Москву [Паустовский 1981–1986, IX, 101–103].

В личных документах отразились непосредственные впечатления Паустовского о поездке. В первом письме жене из Березников он описал город как место, соединяющее разные эпохи:

Березники – химический комбинат из ряда отдельных громадных заводов – сернокислотного, хлорного, содового, аммиачного. Громадные очень красивые и причудливые корпуса стоят в низине, в яме, на берегу Камы. Кое-где рядом с бетонными застекленными зданиями торчат совершенно черные бревенчатые башни древних солеварен времен Ивана Грозного. Вокруг строительства все изрыто на несколько километров, но за Камой стеной стоят еловые леса [Паустовский 1981–1986, IX, 97].

Оказавшись в Соликамске, Паустовский также почувствовал себя в XVI в.: «Изумительный город, сохранившийся почти нетронутым со времен Грозного. <…> Древний кремль, прекрасные соборы, на улицах висят чугунные доски – в них бьют часы» [Паустовский 1981–1986, IX, 101].

При описании Березников в «Истории с географией» автор использует прием столкновения старого и нового времени, только «солеварни времен Ивана Грозного» заменяет на варницы А.Ф. Строганова, «некоронованного уральского царя»:

Варницы почернели от времени. Стены их блестели, как антрацит. Огни строительства отражались в этих стенах в течение всей долгой ночи. Варницы были похожи на хмурых строгановских соглядатаев, оставленных здесь для надзора за новыми непрошенными хозяевами этой сумрачной земли [Паустовский 1981–1986, V, 525].

Рассказывая о Соликамске, он также подчеркивает ряд деталей старинного уклада жизни города, в том числе чугунные била:

Соликамск. Бешеная гонка мохнатых троек от маленького вокзала до сурового городка, красные валенки ямщиков, пронзительный присвист, бой ошалелых бубенцов под расписными дугами <…> низкие каменные дома, похожие на лабазы, белые алебастровые соборы, чугунные доски, висевшие на низких столбах на перекрестках улиц. В эти доски сторожа в тулупах мерно отбивали ночные часы [Паустовский 1981–1986, V, 528–529].

Следует отметить, что тема столкновения эпох была разработана Паустовским при описании Березниковского химического комбината и в очерках, написанных непосредственно в ноябре–декабре 1931 г. и вошедших затем в книгу «Великан на Каме». Вероятно, в восприятии писателя уникальность Березников, Усолья, Соликамска заключалась в существовании на стыке разных временных эпох, не случайно данная тема встречается во всех текстах об этих местах, созданных Паустовским на протяжении 30 лет (в письмах, очерках, в «Золотой розе» и «Книге скитаний»).

Сопоставление очерков «Великана на Каме» с текстом главы «История с географией» позволяет выявить ряд текстуальных пересечений между произведениями. Например, приведенная выше цитата про ямщиков в Соликамске из «Книги скитаний» («бешеная гонка мохнатых троек от маленького вокзала до сурового городка, красные валенки ямщиков, пронзительный присвист, бой ошалелых бубенцов под расписными дугами») представляет собой перечисление наиболее ярких деталей из большого фрагмента в «Великане на Каме»:

Соликамские ямщики притоптывали красными валенками и сдирали лед с русых бород. Строптивое ямское племя сохранилось здесь со времен Ивана Грозного, когда через Соликамск лежал «великий тракт» на Верхотурье, Тобольск и Пелым.

Разливаясь колокольцами, дикие лошади сразмаху вынесли пестрые сани на пригорок и, пыля снегом, помчались в глухую ночь.

Весь Соликамск звенит, орет, свистит от бешеной зимней езды. <…>

Они гикают, стоя на облучках, и раскатывают сани, сшибая трухлявые афишные столбы [Паустовский 1934, 37–38].

Очерки помогают прокомментировать ряд деталей, которые автор лишь вскользь упоминает в «Истории с географией»: описание конкретных мест, которые он посетил, особенности производства, роль иностранных инженеров в монтаже Березниковского химического комбината и многое другое. В шестой книги «Повести о жизни» ему, вероятно, было важно уделить внимание другим тяжелым и трагическим темам, о которых он не мог писать до 1963 г.

В рассказе В.Т. Шаламова «Визит мистера Поппа» (1967) содержится упрек Паустовскому:

Я жил в той же самой гостинице близ содового завода, где в одной из комнат Константин Паустовский строчил свой «Кара-Бугаз». Суда по тому, что Паустовский рассказал о том времени – тридцатый и тридцать первый год, – он вовсе не увидел главного, чем были окрашены эти годы для всей страны, всей истории нашего общества. Здесь на глазах у Паустовского проводился великий эксперимент растления человеческих душ, распространенный потом на всю страну и обернувшийся кровью тридцать седьмого года [Шаламов 2013, 260].

Вероятно, Шаламов имел в виду здесь книги Паустовского «Великан на Каме» или «Золотая роза», поскольку глава «История с географией» из «Книги скитаний» – первый текст писателя о Березниках, в котором он сообщил, что на производстве работали ссыльные, а условия жизни даже для корреспондента из Москвы были крайне тяжелыми. Частично эти проблемы он затрагивал в письмах жене, например, от 7 декабря 1931 г.:

Я переменил комнату в той же гостинице. Теперь моя комната № 1. В той было беспробудное пьянство (пьют здесь как в «Унтиловске» Леонова), дебоши, драки, швыряние бутылками и т.д. Ни работать, ни отдыхать было немыслимо. Сейчас со мной три очень тихих и славных инженера – комната № 1 специально отводится для непьющих [Паустовский 1981– 1986, IX, 102].

На страницах «Книги скитаний» автор подробно рассказывает о бутылках, которые швырял «бывший актер, а ныне бухгалтер – старик, весь в седых игривых кудряшках, как некий спившийся купидон» [Паустовский 1981–1986, V, 525]; об «изоляторе», той самой комнате № 1 для непьющих, где соседом был «милейший человек – ссыльный химик, кажется, приват-доцент»: он беседовал с Паустовским о литературе, но однажды ночью с химиком случился нервный припадок и его, связав, увезли санитары [Паустовский 1981–1986, V, 526].

В архиве писателя сохранились две машинописи (РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 131, 132) с ранним вариантом главы «История с географией», которые создавались, вероятно, последовательно. Они наиболее приближены к тексту, который был опубликован при жизни Паустовского сначала в журнале «Новый мир» [Паустовский 1963], потом в отдельном издании «Книги скитаний» [Паустовский 1964]. Три фрагмента из машинописей не вошли в опубликованный вариант. Один из них касался подробностей работы аммиачного завода. Другой был связан с условиями, в которых автор пытался работать в Березниках над повестью «Кара-Бугаз» в отделении маленькой газеты. После фраз, вошедших в печатный текст: «Редакция помещалась в старом пустом бараке, в каморке за дощатой перегородкой. Я запирался на огромный железный крюк и чувствовал себя в безопасности» [Паустовский 1981–1986, V, 530] – в машинописи следовал фрагмент (авторская орфография и пунктуация здесь и далее сохранены):

Вокруг бушевало пьяное море. Хотя крики пьяных и достигали до каморки, но они не могли ворваться ко мне. Они долго и злобно колотили в дверь, пытались ее вышибить и кричали:

– Трефка, не вынесешь литр – пожалеешь!

Дело в том, что за соседней дверью ютился «шалман». Там некая Трефка торговала самогоном и пьяные часто ошибались дверью.

Я иногда встречал эту Трефку. То была явная престарелая бандерша – ярко крашеная рыжая старуха с рачьими глазами. Казалось, глаза ее вот-вот выпадут из глазниц. Она хрипела, задыхалась, но встречаясь со мной, каждый раз неожиданно ласково здоровалась и говорила:

– Вы же труженик, дай бог вам здоровья! А по наружности вы – вылитый мой сын Женечка, которого уже нет на свете.

Она отворачивалась и уходила, торопясь, спотыкаясь. Вскоре ее выслали из Березников. Стало спокойнее. Пьяные уже не ломились в дверь и не требовали водки (РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 165–166).

Возможно, Паустовский отказался от этого отрывка, потому что похожие сцены, связанные с пьянством и шумом, были описаны им в начале главы. В то же время в итоговом варианте из-за сокращения чувствуется противоречие: редакция располагалась в «старом пустом бараке», при этом писатель запирался на железный крюк «для безопасности». Логичным продолжением в машинописи выглядит фрагмент про Трефку, который пояснял, в чем заключались опасения Паустовского. Неизвестно, по чьей инициативе был сокращен текст: автора или редактора.

Вероятно, по цензурным соображениям был убран из «Истории с географией» большой фрагмент, посвященный О.Э. Мандельштаму. В раннем варианте главы автор, описывая посещение Соликамска, признается, что воспоминание о городе на протяжении многих лет было связано у него с определенными чувствами: «Необъяснимая грусть преследовала меня потом несколько дней. До сих пор воспоминание о Соликамске вызывает у меня легкую печаль» [Паустовский 1981–1986, V, 530] – эти фразы вошли в печатный вариант. В машинописи за ними следовал переход к биографии Мандельштама:

Она связана с воспоминанием о девушках. Недавно эта печаль еще усилилась после того, как я узнал, что в Соликамск был сослан замечательный наш поэт Осип Мандельштам. В Соликамске он пытался покончить с собой, выбросился из окна третьего этажа больницы, но уцелел. Потом он долго жил в «вольной» ссылке в Воронеже, снова был арестован и отправлен на Дальний Восток. Там он умер от тоски и полного истощения в лагере «Вторая речка» вблизи Владивостока (РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 163–164).

Описав в общих чертах трагическую судьбу Мандельштама, автор затем переходит к оценке его творчества, приводит цитаты из четырех стихотворений поэта:

Мандельштам войдет в историю русской поэзии, как тончайший поэт, озаренный пронзительной красотой и нежностью своих поэтических видений, как один из ближайших преемников Пушкина, как мастер неожиданного по верности образов, поющего и точного стиха.

Мне холодно. Прозрачная весна

В зеленый пух Петрополь одевает…

Его стихи необъяснимы. Как и все прекрасные стихи, они действуют на человека сразу, на все его существо и не поддаются расчленению и исследованию.

Ну а в комнате белой, как прялка, стоит тишина

Пахнет уксусом, медом и свежим вином из подвала.

Помнишь, в греческом доме любимая всеми жена, – Не Елена – другая – как долго она вышивала.

Все в этих строчках подчинено нетленной поэзии. «Как прялка, стоит тишина». Никто не сможет объяснить этот образ (да и не нужно его объяснять), но каждый, в ком есть живое сердце почувствует этим вздрогнувшим сердцем простую сельскую тишину.

Мандельштама надо цитировать целиком, не раздробляя строки. И читать его все больше, все дальше, не в силах оторваться от магических слов:

Сестры – тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы.

Медуницы и осы тяжелую розу сосут.

Человек умирает – песок остывает нагретый, И вчерашнее солнце на черных носилках несут…

Но надо все же остановить себя хотя бы на этой строфе:

Уведи меня в ночь, где течет Енисей

И сосна до звезды достает, –

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьет… (РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 164–165).

В тексте машинописи за последним четверостишьем идет прочерк, затем начинается финальная часть главы со слов: «В Березниках я ходил по вечерам в редакцию маленькой газеты, выпускавшейся на строительстве, и писал там “Кара-Бугаз”» (РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 165).

Отказ от приведенного выше текста, безусловно, обеднил замысел главы. В итоговом печатном варианте печаль автора обусловлена только мимолетной встречей в Соликамске с двумя молодыми девушками, практикантками из Ленинграда. Тогда как машинописи с ранним вариантом главы свидетельствуют о том, что замысел Паустовского имел определенную логику: не просто упомянуть о трагической кончине Мандельштама и выразить отношение к творчеству поэта, но связать биографию конкретного человека (Мандельштама и отчасти свою) с определенной местностью (Соликамском и Северным Уралом вообще), то есть написать «историю с географией».

Прежде чем перейти к выводам по поводу замысла «Истории с географией», необходимо сказать несколько слов о самом раннем известном нам наброске этой главы.

В машинописи 130 сохранился текст, который изначально Паустовский озаглавил как «История с географией» (РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 130. Л. 44– 46). В этот документ он внес много исправлений от руки. Например, несколько раз менял название главы: зачеркнул первый напечатанный вариант «История с географией», от руки вписал еще три варианта и не отвергнул только один – «Поездка без цели».

В начале текста автор осмысляет свою жизнь 1923–1924 гг. как очень насыщенное время, связанное с путешествиями, встречами с новыми людьми и личными событиям, некоторые указанные события нашли отражение в ряде глав «Книги скитаний».

Основную идею данной главы Паустовский выразил в следующих словах:

Я успокаивал себя тем, что все это – хороший материал для писательства, хотя и видел, что жизнь зачастую задевает меня только вскользь, и это вряд ли плодотворно для будущих книг. Я понимал, что только хорошая и точная память может спасти меня, как писателя, при таком характере жизни. Очевидно поэтому и в юности, и тогда в 1923 году в Москве, и сейчас – на склоне лет – я все время стремился и стремлюсь к спокойствию во времени и пространстве. Оно нужно мне, чтобы, не торопясь, разобрать как это делают рыбаки, полные сети и найти всему, что попало в эти сети свое место и объяснение (РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 130. Л. 44–45).

Далее автор рассказывает о спонтанной поездке в Ростов-на-Дону как попытке оказаться вдали от привычной и суетной жизни и «дать полный разворот своему воображению» (РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 130. Л. 45). Глава осталась не оконченной.

Таким образом, текст, имевший изначально название «История с географией», не был посвящен событиям зимы 1931 г. и поездке в Березники. Но связь между данным наброском и поздним текстом существует. В начале главы после перечисления основных имен, событий, мест, в которых автору удалось побывать в 1923 г., шла фраза: «Мне просто везло на постоянные перемены, встречи, расставания. Недаром Евгений Иванов, знавший мою жизнь, говорил, это “не жизнь, а ‘история с географией’”» (РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 130. Л. 44). Мы предполагаем, что в данном случае Паустовский имел в виду Евгения Иванова, технического редактора газеты «Моряк», с которым он работал в Одессе и упоминал в четвертой книге «Повести о жизни» – «Время больших ожиданий» [Паустовский 1981–1986, V, 58–59, 69–72].

Данная фраза была перенесена в окончательный вариант главы «История с географией» в измененном виде. Паустовский теперь начинает текст со своеобразной преамбулы, в которой объясняет выбор заглавия. Отправной точкой служит реплика, но уже не Евгения Иванова, а писателя Семена Григорьевича

Гехта: «Гехт сказал мне, что у меня все романы и рассказы – сплошные “истории с географией”» [Паустовский 1981–1986, V, 523]. Далее автор соглашается, что определяющим для сюжета и характеров героев его книг всегда являлась окружающая обстановка:

Я никогда не мог писать о людях вне обстановки, вне географических координат, вне пейзажа и самых простых явлений природы. Я не мог отделить человека от окружающей его разнообразной действительности, иначе этот человек тотчас умирал [Паустовский 1981–1986, V, 524].

Таким образом, словосочетание «история с географией» не следует рассматривать как точную цитату конкретного современника Паустовского. Писатель дважды использовал это выражение, чтобы зафиксировать, видимо, существовавшую точку зрения на его жизнь и творчество.

В окончательном варианте «Истории с географией» рассуждение об авторском методе вышло на первый план. Не случайно Паустовский постоянно упоминает фамилии русских писателей. Ему оказался неблизок Достоевский, который «нарочито ставил людей в мучительные положения, придуманные в тиши сумрачного и темного кабинета» [Паустовский 1981–1986, V, 524]. Но оказавшись на Северном Урале автор вспоминает, что эти места вдохновили на создание произведений Д.Н. Мамина-Сибиряка и Б.Л. Пастернака. Вероятно, по этой же причине в раннем варианте главы был большой фрагмент о Мандельштаме. О функции цитат в данном отрывке и в раннем варианте всей книги подробно написала И.Н. Коржова [Коржова 2024].

Из писем мы узнаем о том, как воспринимал Паустовский этот период своей жизни. В письме жене от 28 ноября 1931 г. содержались наиболее откровенные признания в том, что командировка в Березники дала возможность Паустовскому почувствовать поворотный момент в творческом самосознании. Вспоминая поездку в Кара-Бугаз весной 1931 г., он писал:

…после весенней поездки я чувствовал себя, как писатель, мертвецом – новое пугало меня, давило, и я не знал никаких путей, чтобы вложить в него весь тот блеск, который я чувствую и знаю в себе. Мне казалось, что как писатель современности, как писатель новых поколений – я ничто, я кончен, мой удел – более или менее удачное эпигонство [Паустовский 1981–1986, IX, 99].

Командировка в Березники изменила восприятие Паустовского себя как писателя:

…первая же поездка, оставившая меня наедине с собой, создал спокойную твердость, знание своих сил, сознание переделанной наново жизни. <…> Превосходство моего стиля – и только стиля – не давало мне полной уверенности в своих силах. В этом и был разрыв между творчеством жизни и творчеством художественным, и это портило и мою жизнь, и мое творчество. Теперь пришло время говорить «во весь голос» [Паустовский 1981–1986, IX, 100].

Результатом этого нового этапа стало для Паустовского завершение повести «Кара-Бугаз» весной 1932 г. По мнению Д.В. Мызникова, «в “Кара-Бугазе”

комплексно употреблен целый спектр новых для Паустовского художественных средств. <…> Это стало результатом тематико-идеологической стратегии автора, не одобрявшего, как показывают его дневники и другие документы, многих сторон советской действительности» [Мызников 2010, 19].

За восемь лет до «Книги скитаний» – в «Золотой розе» – Паустовский писал о Березниках как месте, где он нашел в себе силы интенсивно работать над «Кара-Бугазом»:

Я возвратился в Москву, но через несколько дней мне опять пришлось уехать корреспондентом на Северный Урал – в Березники и Соликамск. Из неправдоподобной азиатской жары я попал в край сумрачных елей, болот, покрытых лишаями гор и ранней зимы. Там я начал писать «Кара-Бу-газ» – в гостинице в Соликамске [Паустовский 1981–1986, III, 218].

Далее, как и в предшествующих текстах, при описании Соликамска Паустовский с помощью звуков, запахов и зрительных образов вновь подчеркивает средневековую атмосферу города.

Таким образом, круг источников данной главы достаточно широк и включает в себя эго-документы и произведения писателя 1930–1950-х гг. Прежде всего это письма Паустовского, отправленные близким во время поездки. Сопоставление писем и «Истории с географией» позволило установить текстуальные пересечения, а также сделать выводы о замысле главы. Еще одним источником является книга очерков «Великан на Каме» (1934), составленная писателем по итогам поездки. Ее материалы помогли прокомментировать ряд описаний и кратких характеристик главы «История с географией». К источникам следует отнести небольшой фрагмент романа «Золотая роза» (1955). Изучение трех машинописей с правкой автора, хранящиеся в РГАЛИ, позволило сделать выводы о ходе работы писателя над текстом главы. На основании раннего наброска к «Истории с географией» было установлено, как изменился замысел писателя.