Трансформация модусов человеческого существования в условиях цифрового общества

Техническая эволюция, протекавшая параллельно с социально-политическим и экономическим развитием на протяжении всей человеческой истории и особенно актуализировавшаяся в эпоху промышленных революций (от первой индустриальной в конце XVIII ‒ середине XIX вв. до третьей), приобрела совершенно новое качество в условиях Четвертой промышленной революции (Индустрии 4.0., начало XXI в.). Это способствует кардинальным сдвигам в подходах к пониманию и прогнозированию самой природы человека (от человека к постчеловеку) и векторах осмысления антропологической эволюции (от гуманизма к постгуманизму). Причем происходит это сегодня в двоякой роли. С одной стороны, свобода человека в обращении с техникой и овладении ей сама по себе есть составная часть его свободы в широком смысле, т. к. именно «техническая свобода», освобождающая от рутины и механического выполнения тривиальных операций, есть самоцель. Именно она позволила человеку отвоевать значительную часть времени у того, что на протяжении многих веков и тысячелетий забирало энергию, силы и внимание. Сложно теперь представить возврат к практике ручного средневекового переписывания книг, если уже произошло не только создание печатного станка Иоганном Гутенбергом в XV в., оказавшего революционное влияние на западную цивилизацию, но и первого электростатического принтера в 1938 г. американским изобретателем Честером Карлсоном.

С другой стороны, «техническая свобода», создавшая иллюзию прогресса в области бесконечного расширения всех других возможных свобод, в большей степени трансформировала рутину тяжелого физического труда в цифровую рутину, чем полностью освободила от нее человека.

Вторую из этих двух ролей «технической свободы» следует подчеркнуть особо, т. к. у классической философской интенции всегда было некое стоическое предубеждение против того, чтобы придавать внешним факторам большое значение, поскольку истинно свободен тот, кто свободен «внутри», т. е. независим от чего-либо внешнего. Марк Аврелий писал: «Либо судьба с ее необходимостью и нерушимый порядок, либо милостивый промысел, либо беспорядочная мешанина случайного. Так вот, если нерушимая необходимость – что противишься ей? если промысел, допускающий умилостивление, – будь достоин божественной помощи. Если же не предводимая никем мешанина, ликуй, что средь волн таких в самом тебе есть ведущий ум. И если понесут тебя волны, пусть твое тело несут или дыхание и прочее – ума не унесут» (Марк Аврелий Антонин, 1993: 68).

Некий умозрительный аристократический интеллектуализм, презрительно относившийся к материальной стороне жизни, почти всегда выдвигал на первый план высокие трансцендентальные ценности как куда более заслуживающие внимания в сфере чистого и свободного мышления, берущего в качестве отправной точки декартовское «Cogito, ergo sum» (Декарт, 1953: 446). Однако для сегодняшнего большинства пользователей, живущих в эпоху «восстания масс» (Ортега-и-Гассет, 2002), цифровую эпоху и эпоху «умных толп» (Рейнгольд, 2006), умных домов, умных телефонов, и в условиях квазирациональности (или псевдорационального поведения в контексте трудов К. Лоренца (2025), т. е. поведения, кажущегося разумным, но приводящего к иррациональным результатам в области экологии, безопасности, экономического благополучия), важность «технической свободы», по меньшей мере, сравнима по значимости с важностью уменьшения трудозатрат ‒ т. е. уменьшения усилий на пути к достижению банальных и необходимых вещей, фундированных первыми уровнями пирамиды А. Маслоу (2013). Следует учитывать и факторы, трансформирующие и облегчающие не только физический, но и интеллектуальный труд. Многочисленные версии LLM (большие лингвистические модели), чат-боты искусственного интеллекта (ИИ), обученные преимущественно на англоязычных данных, сегодня оказывают серьезное воздействие на культуру мышления. Польза от ИИ в ускорении поиска и обработки информации несомненна, но и не бесспорна: с одной стороны, это действительная революция в области искусственной мысли, это осуществление идеи Г.В. Лейбница о создании «думающей машины» ( machina rationatrix ) (Нар-ский, 1972: 214), способной формализовать человеческое мышление и разрешать споры путем вычислений; с другой стороны – уже накоплен фактический материал¹, касающийся инцидентов, связанных с некорректной работой ИИ, показывающий, что последний не застрахован от ошибок.

В целом ИИ (LLM), являясь дизруптивной технологией, представляет собой основной движущий элемент Индустрии 4.0. И.В. Анохов пишет следующее: «Разворачивание киберфизических систем и Индустрии 4.0 приведет к фундаментальной личной и общественной трансформации общества. Индивидуальная жизнь потеряет прямую связь с производством, что поставит на первый план вопрос ценностей и смыслов (вопросы “Зачем?” и “Почему?”). Кроме того, с исчезновением производственной необходимости исчезают устойчивые связи между людьми, что грозит распадом общества и его превращением в рыхлую пескообразную массу. Индивид и общество в целом оказываются в тревожном поиске новых ценностей, причин своей жизни и высших смыслов» (Анохов, 2019: 385).

Дизруптивная технология (от англ. disruptive technology ‒ «подрывная технология») несет в себе так называемое «разрушительное созидание» или «созидающее разрушение» (Шумпетер, 2008: 459): разрушая одно, она создает нечто другое, создавая другое ‒ разрушает третье. И не всегда это диалектическое снятие идет по гармоничному пути, чаще это полное снятие прошлого, радикальный разрыв с ним при его полной аннигиляции. Кардинально вытесняя существующие технологии, дизрупция уничтожает вместе с ними и старые профессии, за которыми стоят выработанные десятилетиями и даже столетиями традиции, ценности и системы социовитальных связей, позволяющих социальному воспроизводиться как социальному. Недаром современные прогнозы неумолимы. Так, согласно «Атласу профессий будущего» (Московская шк. упр. Сколково), университетский лектор – это профессия «пенсионер»¹. Она должна исчезнуть в недалеком будущем, т. к. будет заменена интерактивными образовательными системами, GPT-чатами и ботами ‒ т. е. по сути технологиями ИИ, так же как некогда парус и весло уступили место пару и дизелю, аналоговая камера сменилась цифровой, а «царица полей» пехота и танковые клинья уже на наших глазах вытесняются роями дронов с искусственным интеллектом распознавания цели.

Итак, одна из основных задач цифрового общества по цифровизации социального достигнута: автоматизация проникла во все сферы. Однако также следует признать, что в условиях информационного взрыва возникает проблема фрагментации как самого общечеловеческого мировоззрения, так и методологии его изучения в социальных науках. Нарастает разница между данными и «пониманием». Работа нейросетей и самого ИИ остается непрозрачной и необъяснимой не только для рядового пользователя, но даже для сообщества программистов. В связи с этим возникло целое направление XAI (Explainable AI ‒ «объяснимый ИИ»), цель которого ‒ сделать работу нейросетей более понятной и интерпретируемой для людей.

В этих условиях остаются актуальными знаменитые кантовские вопросы: «Что я могу знать? Что я должен делать? На что я могу надеяться?» (Кант, 1964: 661). Они формализуются И. Кантом в его категорическом императиве: «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом» (Кант, 1965: 260). С учетом цифровых трансформаций призыв философа к смелости ‒ «Sapere aude!» (имей мужество пользоваться своим умом) ‒ приобретает новые грани, т. к. пользоваться собственным разумом человеку сегодня приходится не только как свободно действующему субъекту, сохраняющему свободу воли, но и как участнику тотального алгоритмического контроля.

Примечательны в этом плане слова М. Кастельса: «Общества информационной эпохи не могут быть сведены к структуре и динамике сетевого общества… Вместо трансформации институтов у нас будут общины всех сортов. Мы станем свидетелями того, что вместо социальных классов возникнут племена. И вместо конфликтных взаимодействий между функциями пространства потоков и смыслом пространства мест мы сможем наблюдать, как господствующие мировые элиты окапываются в нематериальных дворцах, созданных из коммуникационных сетей и информационных потоков. В то же время опыт людей будет ограничиваться многочисленными сегрегированными локальностями, подчиненными в их существовании и фрагментированными в их сознании» (Кастельс, 2000: 506).

Таким образом, можно констатировать существенную трансформацию фундаментальных модусов человеческого существования. Под модусами мы понимаем различные грани человеческой природы, способы деятельности и поведения, которые в современном мире подвергаются изменениям, кризису или переосмыслению. Традиционно в философских и социологических концепциях они обозначаются путем соединения латинского понятия Homo (человек) с его фундаментальной функцией, выраженной понятиями Faber , Sapiens , Politicus , Economicus и т. д. Не вдаваясь в дискуссию об акциденциальности и субстанциональности этих функций, рассмотрим то, что можно назвать глубинным антропологическим сдвигом (поворотом) (Асмолов и др., 2022). Эти функции являются способами бытия человека, через которые он находит себя в мире.

Учитывая тот факт, что информационное общество существенно фундируются прогрессом вычислительной техники, микроэлектроники и телекоммуникаций, следует определить и сущность самой техники. Так, М. Хайдеггер в своем знаменитом «Вопросе о технике» полагал, что сущность техники ‒ это «постав» (Розин, 2023: 52), то есть способ, каким техника «ставит» человека и мир, заставляя их раскрываться как «поставленный» ресурс (Bestand). В результате человек перестает быть самостоятельным и начинает рассматриваться лишь как материал, резерв, «запас» для использования.

Следует также отметить, что объяснение человека через призму его модусов может показаться чрезмерно упрощенным синтетически-эклектическим подходом. Попытка редуцировать понятие «человек», все его полисемантическое содержание к определенному числу модусов, избрать один или несколько из них в качестве основания, а затем аргументировать неизбежность антропологического сдвига из-за трансформации граней человеческого в цифровую эпоху – такая попытка ответить в новых условиях на знаменитый антропологический кантовский вопрос может показаться совершенно безнадежной. Тем не менее человек, как и другие сложные феномены, в том числе и сама социальная жизнь с ее высшей формой становления в качестве личности, критического разума и духовности, возникает в результате взаимодействия множества факторов, которые, как правило, невозможно свести к абсолютно объяснимым, прогнозируемым и прозрачным основаниям.

Итак, подход к человеку через анализ трансформации его модусов оправдывается чрезвычайным своеобразием самого социального сюжета, в котором классические функции человеческого бытия-в-мире погружаются в пространство цифры и технологий. Рассмотрим процесс трансформации основных антропологических модусов в цифровую эпоху.

Первое, на что необходимо обратить внимание, – кризис продуктивного (творящего) и познающего (осознающего) субъекта. Его можно определить формулой: Homo Faber ( Homo Economi-cus ) и Homo Sapiens под ударом цифровых вызовов. Происходит превращение Homo Faber (человека-созидателя, труженика) и Homo Economicus (экономического эгоиста, преследующего максимизацию прибыли) в субъекта, лишенного созидательной идентичности, а также имманентных ей мастерства и целеполагания. Экзистенциальный кризис труда в цифровую эпоху сопровождается утратой его смысла, аутентичности и уникальности под давлением алгоритмизации, автоматизации и искусственного интеллекта. Человеческий труд ( Homo Faber ) в эпоху цифры ‒ это уже не просто четырехэлементное классическое марксовское отчуждение: от продукта труда, от процесса труда, от «родовой сущности» и от других людей (Маркс, 1974: 88‒89). В цифровой среде происходит процесс «расчеловечивания», т. к. сам «человек трудящийся» не может ответить на вопрос: «Зачем я работаю, когда алгоритмы делают это гораздо быстрее, точнее или креативнее?». Если в классические эпохи под гнетом обстоятельств труд все же был ориентирован на идеал свободного и творческого неотчужденного труда (т. е. на установки «труд делает человека человеком» или «возвращение плодов труда трудящимся»), то сегодня дизрупция не просто отменяет ненужные профессии, она фундирует в дискурсе о будущем человека еще более далекоидущие выводы. Так, современный философ Юваль Ной Харари, считающийся одним из интеллектуальных рупоров глобалистской повестки и идей, продвигаемых ВЭФ в Давосе, в рамках своей работы «Homo Deus: Краткая история будущего» разрабатывает концепцию «бесполезного класса» ( useless class ). Если в предыдущие эпохи элитарное меньшинство нуждалось в эксплуатации огромного количества людей (рабов, крестьян, рабочих, солдат), то в будущем, в условиях развития ИИ и технологий, массы уже не нужно будет эксплуатировать: они превратятся в бесполезный (ненужный) класс. Ю.Н. Харари пишет: «Самым важным для экономики XXI века может стать вопрос о том, что же делать со всеми этими бесполезными людьми. Чем будут заниматься человеческие существа с высокоразвитым сознанием, когда не обладающие сознанием сверхумные алгоритмы почти все станут делать лучше?.. Представление, будто бессознательным алгоритмам никогда не угнаться за гениальной человеческой мыслью, ‒ не что иное, как самообман»¹.

Разумеется, такая трактовка будущего не устраняет институты управления, но существенно меняет смысл того, что сегодня называется народом, этносом, цивилизацией, национальной культурой. Ю.Н. Харари рисует футурологическую реальность, в которой смыслом жизни для «бесполезного класса» станет виртуальная реальность компьютерных игр и цифровых миров: «Ненужные люди могли бы зависать в виртуальной реальности формата 3D, намного более волнующей и увлекательной, чем их серые будни»2. Удовлетворение материальных потребностей будет основано на безусловном базовом доходе, а единственным шансом покинуть «бесполезный класс» и стать «полезным» станет пожизненное переобучение. Опираясь на возможность «законно» говорить о будущем, которую предоставляют исследователю футурология и научная фантастика (от Ж. Верна до С. Лема), Ю.Н. Харари прогнозирует риск разделения человечества уже не на классические капиталистические группы (эксплуатируемых и эксплуататоров, где рабочая сила всегда становилась товаром, который в свою очередь продавался собственникам средств производства), а на биологические касты: крошечную элиту «суперлюдей», «улучшенных» с помощью биотехнологий, и массу «бесполезных» Homo sapiens1. Согласно Ю.Н. Харари, «в XXI веке мы можем стать свидетелями появления многомиллионного неработающего класса: людей, лишенных какой бы то ни было экономической, политической и даже культурной ценности, никак не содействующих процветанию, силе и славе общества. Этот “бесполезный класс” будет не просто неработающим ‒ он будет неработоспособным»2.

Как известно, нечто подобное задолго до Ю.Н. Харари описали О. Хаксли в романе-антиутопии «О дивный новый мир» (1932) и советский фантаст И.А. Ефремов в романе «Час Быка» (1968). В романе И.А. Ефремова на планете Торманс люди делились на «КЖИ» (короткоживущих) и «ДЖИ» (долгоживущих) ‒ социальные страты, символизировавшие крайнее неравенство. Торманс у автора ‒ это символ тупикового пути развития цивилизации и пример того, как высокая научнотехническая революция при олигархическом строе становится инструментом порабощения, а не освобождения человека. Примечательно также в этом плане понятие «служебный человек» ³ (или «человек служебный»), введенное членом-корреспондентом РАН М.В. Ковальчуком⁴. Это концепция гипотетического подвида Homo sapiens , обладающего заданными физическими и психическими характеристиками для выполнения определенных функций под контролем элит. Среди современных исследователей существует попытка «вписать» человека в будущую эпоху за счет пересмотра экономических взаимоотношений и появления Homo Collaborans (Peters, Jandrić, 2019). Он станет неким балансом между тем, что М. Питерс называет «капиталистическим поведением социалистов и социалистическим поведением капиталистов» (Peters, 2016: 2).

Возвращаясь к характеристикам Ю.Н. Харари в отношении «бесполезного класса», следует отметить, что смыслом жизни для этого класса станет виртуальная реальность компьютерных игр. Это на новом уровне трансформирует один из классических модусов саморазвертывания культуры ‒ концепцию Й. Хёйзинги (2011) о «человеке играющем» ( Homo Ludens ). Конечно, Й. Хёйзинга писал в эпоху до компьютерных игр и он, видимо, даже не предполагал, что игра выйдет на глобальный уровень для большинства представителей будущего человечества, где геймификация и монетизация станут важными элементами экономики внимания и постправды. Как известно, Й. Хёйзинга в феномене игры видел то начальное условие, которое позволяет возникать состязательным социальным формам, т. е. правосудию, поэзии, военному делу, науке. Это породило многочисленные экономические, политические, научные игры и соответствующих субъектов: политических, экономических, геополитических игроков. Д. Деннет назовет философские и научные мысленные эксперименты «игровыми площадками для воображения» (англ. wonderful imagination grabbers, jungle gyms for the imagination ) (Brockman, 1995: 182). Недаром основная метафора З. Бжезинского в отношении геополитической концепции США в Евразии была названа им «Великой шахматной доской», где Евразия – это «Евразийская доска»⁵, которая не является двусторонней, т. к. в ней участвуют несколько игроков с разной степенью влияния, а правила игры устанавливаются США.

Культура, согласно концепции Й. Хёйзинги, возникает из игры и в ней разыгрывается, однако в XX в. она утрачивает свое жизненное начало, превращаясь в псевдоигру, которая представляет собой способ манипулирования, создания «фантомов» и «ложных сияний». Мыслитель писал: «Чтобы это игровое содержание культуры было культуросозидающим или ‒ способствующим, оно должно оставаться чистым. Оно не должно состоять в оболванивании или в отступничестве от норм, предписываемых разумом, человечностью или верой. Оно не должно быть ложным фантомом, маскирующим замысел достижения определенных целей с помощью намеренно культивируемых игровых форм. Подлинная игра исключает всякую пропаганду. Ее цель ‒ в ней самой. Ее дух и ее настроение ‒ атмосфера радостного воодушевления, а не истерической взвинченности. В наши дни пропаганда, которая норовит проникнуть в каждый участок жизни, действует средствами, рассчитанными на истерические реакции масс, и поэтому ‒ даже там, где она принимает игровые формы, ‒ не в состоянии выступать как современное выражение духа игры, но всего лишь ‒ как его фальсификация» (Хёйзинга, 2011: 292). Такая позиция ‒ теоретический мост к тому, что Ж. Бод-рийяр назовет позже «симулякрами». Анализируя процессы игроизации реальности, Ж. Бодрийяр писал: «Массам преподносят смысл, а они жаждут зрелища. Массам вручают послания, а они интересуются лишь знаковостью. Массы ‒ это те, кто ослеплен игрой символов и порабощен стереотипами, это те, кто воспримет все, что угодно, лишь бы это оказалось зрелищным» (Бодрийяр, 2000: 11‒12).

Примечательно также и то, что симулякр ведет к подрыву Homo symbolicus ( Animal symbolicum ) (Кассирер, 1998: 472). Человек символический в цифровую эпоху и эпоху ИИ трансформируется, т. к. символы, лежащие в основе культуры, языка, мифа, религии, искусства и социальных институтов, перестают быть результатом человеческой деятельности и способности человека быть источником смысла. Цифровая среда посредством внедрения генеративных моделей (GPT, диффузионные сети) порождает бесконечные потоки лишенных смысла знаков; имитируя символическую продуктивность человека, она лишает его внутреннего интеллектуального переживания и интенциональности сознания, направленной на истину. Результатом становится избыток символических форм, которые парадоксально ведут к «символическому вакууму», нарушению герменевтической интерпретации знаков и символов культуры. Некогда единая символическая общность конкретной культуры фрагментируется, искажая символические универсумы любви, смерти и долга, складывавшиеся на протяжении тысячелетий.

Возвращаясь к игровому компоненту, следует отметить, что геймификация окажет существенное влияние на экзистенциальное и духовное измерения, вызвав кризис связи и смысла. Это создаст вызов для экзистенциального и духовного самоопределения Homo Existentialis и Spiritualis . Игровая индустрия сможет в полной мере эксплуатировать экзистенциальные тревоги человека, предлагая взамен цифровые суррогаты смысла, идентичности и аватаризацию. Аватар как «цифровое Я» позволяет сохранять анонимность, примерять новые роли, экспериментировать с образом собственной личности и конструировать онтологию своей цифровой сущности. Изменение восприятия собственного тела и возможностей, конечно, будет приводить к размыванию границ с реальностью, дезадаптации и бессмысленности жизни в ней.

Игровая симулятивная сфера, видимо, окажет влияние на Homo Peccati (человек греховный), т. к. предоставит виртуальные возможности для эксплуатации человеческих слабостей, страстей и пороков. В противовес этому вполне возможен ренессанс ницшеанского идеала Сверхчеловека (Ницше, 1996: 8) (нем. Übermensch ‒ «сверхчеловек»), когда человек, соединенный с вычислительными мощностями в рамках концепции киборгизации, будет задумываться о трансгуманистическом самопреодолении, о границах «самосовершенствования» и цене такого «улучшения». По-новому в цифровую эпоху звучит знаменитый тезис Ж.О. Ламетри о человеке как умном механизме ‒ Homo Machina ( L’homme Machine ) (Ламетри, 1983: 169‒226), что в современном дискурсе актуализируется понятием киборга (Дождиков, 2025: 253‒273). Все это ведет к кризису модуса природного человека Homo Natura , усиливая противоречие между природным человеком и техно-утопическими проектами преодоления человеческого (Соколовский, 2020).

Цифровая эпоха обновила и древнейший вопрос о бессмертии человека. Речь идет о гипотетически достижимом модусе Homo immortalis (с лат. ‒ «человек бессмертный»), который чаще всего встречается в философско-религиозном аспекте: от сансары и кармы, пифагорейского переселения душ, воскрешения умерших (как фундаментального религиозного догмата, преимущественно в ав-раамических религиях, до концепции «Воскрешения отцов» в «Философии общего дела» Н.Ф. Федорова (Федоров, 1982: 86)), гилозоизма и панпсихизма К.Э. Циолковского (Ишутин, 2021) и его уникального понимания бессмертия. В цифровую эпоху модус Homo immortalis представлен концепцией постмортальной идентичности ( Mind uploading ‒ «Загрузка разума», Connectome ‒ «Коннектом»¹), которая уже реализуется на уровне проекта². Ключевая идея здесь заключается в создании «работающей цифровой копии» (аватара) после смерти реального человека, что порождает сложнейший комплекс этических вопросов об отношениях с «живым» симулякром умершего.

Трансформации подвергнется и модус Homo Ethicus , традиционно отвечавший за способность к моральному выбору, этической оценке, рефлексии и принятию ответственности в различных ситуациях. В условиях гегемонии алгоритмов у человека возникнет соблазн переложить ответственность за принятие морального решения на алгоритмизированные системы в области права, медицинской биоэтики, морального поведения автономных военных роботов (Мартынов, 2019: 231‒246). В условиях становления машинной этики и искусственных моральных агентов возникает угроза подмены морального суждения машинным. В настоящее время уже существует практика автоматизации судебной рутины, анализа доказательств и снижения нагрузки на судей. На данный момент ИИ не заменяет судей, выступая вспомогательным инструментом для обработки данных, однако существуют и определенные прецеденты (Губайдуллина, Барабошкина, 2024).

Что касается ключевого модуса человека разумного ( Homo Sapiens ), связанного с познанием, то здесь также наблюдается некий эпистемический переворот . Искусственный интеллект не только генерирует тексты, но и достаточно эффективно обрабатывает информацию, создает прогнозы, пишет музыку, романы и стихи, претендующие на авторскую самостоятельность и объективность. Это ведет к развитию все большей когнитивной зависимости познавательных возможностей человека от различных видов LLM, контролируемых платформами и IT-гигантами. Наибольшая опасность возникает в системе образования, где учащиеся все больше некритично опираются на выводы ИИ. Бессистемное использование ИИ в образовании, несомненно, приведет к снижению умственной нагрузки, утрате академических навыков, снижению «живого» общения, исчезновению важнейшего элемента познания, связанного с передачей так называемого неявного знания (от англ. tacit knowledge ( tacit knowing ) в понимании М. Полани (1985), т. е. такого знания, которое сложно или практически невозможно формализовать и алгоритмизировать.

Нет сомнений в том, что существенно трансформируется и политическое бытие Homo Politicus по той причине, что оно будет существовать в рамках сетей, в сфере деятельности цифровых партий, движений или даже целых цифровых государств (Иванов, 2022). Политическая воля субъекта может быть редуцирована до профиля данных. Поведение Homo Politicus будет предсказываться, т. к. оно начинает целенаправленно формироваться алгоритмически управляемым микротаргетингом, а фундаментальный принцип демократии, предлагающий человеку «отдать голос» за что-либо, окончательно превратится в ритуализованное онлайн-голосование. Это приведет к возможному разрушению или фрагментации публичной сферы (Хабермас, 2016; Gitlin, 1998), которое не позволит выработать жизненно важные консенсусы по тем или иным вопросам. Гражданин превратится в « дата-гражданина ». Активность такого субъекта будет сведена к цифровому следу, который станет сырьем для алгоритмического капитализма (Parisi, 2015), опирающегося на систему фильтров и «оценочную фильтрацию» политической реальности.

Эли Паризер пишет: «Код, лежащий в основе новой версии Интернета, довольно прост. Фильтры нового поколения изучают то, что вам, судя по всему, нравится: ваши предшествующие действия или то, что нравится людям, похожим на вас, ‒ и пытаются экстраполировать эти данные. Это механизмы предсказаний, постоянно уточняющие теорию о том, кто же вы на самом деле, что вы сделаете и чего захотите дальше. Вместе они творят уникальную информационную вселенную для каждого из нас ‒ я называю этот процесс возведением “стены фильтров” ‒ и фундаментально меняют наш подход к восприятию информации»1.

Все это породит вопросы о заключении нового общественного договора ‒ теперь уже, видимо, «цифрового общественного договора» для оправдания того субъекта общественных отношений, который будет иметь право распоряжаться «оцифрованным» общественным благом. Существуют серьезные сомнения, что этим субъектом будут широкие массы.

А.И. Алексеенко и В.В. Зотов отмечают: «Общественный договор не следует понимать буквально, как это делает большинство авторов. Это не соглашение, под которым ставят подпись два или более представителя заинтересованных сторон общества… под общественным договором следует понимать “правила” взаимодействия органов власти и населения в цифровом пространстве» (Алексеенко, Зотов, 2021: 643).

В заключение следует отметить, что цифровая эпоха действительно подготовила почву для системной перекодировки человеческого существования. Классические модусы сохраняются, но подвергаются существенной деформации. Ответом на вызов мог бы стать целостный новый философский антропологический синтез. Его контуры еще не созданы, но требуют от социальной философии сложнейшей работы, направленной на преодоление редукции человека к данным, защиту уникальной витальной силы человеческой культуры от негативных эффектов тотальной алгоритмизации и создание смысловых условий для реализации этих новых синтетических модусов.

Это требует пересмотра философии образования, осмысления принципов защиты человеческой агентности, смыслопорождения и способности к подлинным отношениям как последних бастионов человеческого в мире алгоритмов. И. Кант задавался вопросом: «Что такое человек?». Цифровая эпоха и искусственный интеллект ставят перед человечеством другой вопрос: «Что значит быть человеком?». Совсем недавно вышла в свет книга заведующего кафедрой философской антропологии Ф.И. Гиренка с кричащим названием «Критика искусственного разума» (Гиренок, 2026). Ответ, вероятно, лежит именно в таких попытках ‒ посмотреть на новейшие феномены человеческой цивилизации, учитывая неисчерпаемое богатство философской мысли, прошедшей более чем две с половиной тысячи лет собственной эволюции. Речь, конечно, должна идти о новом осмыслении человеческой уникальности, возрождении способности к подлинному сопереживанию и любви.