Трансформация сюжетного архетипа «героя поневоле» в романе Максима Лео «Герой со станции Фридрихштрассе»

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 2} (³⁵)

за имеющую автобиографическую основу книгу «Держи свое сердце наготове: история восточногерманской семьи» («Haltet euer Herz bereit: eine ostdeutsche Familiengeschichte»)3. Повествование Максима Лео в «Истории восточногерманской семьи», как и в романе «Герой со станции Фридрихштрассе» («Der Held vom Bahnhof Friedrichstrasse», 2022)4, лишено политической экзальтации, автор избегает как постмемориального травматизма, так и обостренной «остальгии». Максим Лео связывает противоречия и противостояние в судьбах своих дедов и героев следующего романа с историческими противоречиями самой Германии (и Европы в целом) в ХХ в.2

Проблема формирования исторической памяти и ее соответствия субъективной памяти очевидцев становится ведущей и в романе «Герой со станции Фридрихштрассе». Писателя занимает индивидуальная судьба рядового человека, попавшего в водоворот глобальных исторических событий, в данном случае падение Берлинской стены. «Герой со станции Фридрихштрассе» – это книга, повествующая, как ненамеренный обман фантастически изменяет человеческую жизнь. Главный герой книги – ничем не выделяющийся человек, владелец убыточной видеотеки Михаэль Хартунг. Благодаря амбициозным планам журналиста Александра Ландмана, кстати, немца-переселенца из Казахстана, разыскавшего в архивах Штази сведения об «организаторе» бегства 127 жителей ГДР летом 1983 г. со станции Фридрихштрассе на Запад, происходит мгновенное перевоплощение бывшего стрелочника в легендарную личность. Ошибка – почти техническая, будничная – приводит к незапланированному отправлению поезда в Западный Берлин. Уже здесь задается важный ракурс. Хартунг не является ни диссидентом, ни лидером сопротивления. Перед нами «маленький человек», винтик в технической системе, неожиданно давшей непредвиденный сбой. Его поступок не вырастает из политического расчета. И уж точно не тянет на осознанный жест сопротивления. Скорее наоборот: Максим Лео настойчиво возвращает ситуацию к уровню человеческого фактора – сбой, случайность, нестыковка в системе. Лишь постфактум это событие начинает обрастать статусом «исторического эпизода», который требует фиксации, интерпретации, символического оформления и создания необходимого для этого события «псевдогероя», в данном контексте «героя поневоле». Пафос героизации здесь последовательно размывается. Несоответствие реального человека и навязываемого ему масс-медиа образам очевидны уже в начале процесса мифологизации. Сначала незадачливый владелец небольшого доходного предприятия отказывается от предлагаемой авантюры, но материальные возможности подталкивают его к обману. Статья Ландмана становится бестселлером, тем более что приближается юбилейная дата – тридцатилетие Объединения. «Герой поневоле» приглашен на телевидение, где он знакомится не только с выдающейся немецкой фигуристкой Катариной Витт, которая выступает соведущей в посвященной ему программе, но и с федеральным президентом. Однако автор, а затем и герой задаются вопросом, а стоят ли полученное благо и сомнительная слава той лжи, что возвели вокруг простого бывшего стрелочника? По сути, всех участников разыгравшегося фарса волнует вопрос о подлинном происшествии, случившемся тридцать лет назад на Фридрихштрассе. В живой занимательной форме и ироничной манере на примере незаметной заурядной жизни Михаэля Хартунга Максим Лео воспроизводит процесс рождения ложного героического политического мифа, «героя поневоле». Писатель логично переносит заинтересованность читателя с самого события на технику его интерпретации в социокультурном пространстве, принимающую символический характер. Подобный сдвиг фокуса позволяет показать, каким образом частная биография оказывается втянутой в производство коллективного нарратива. Для того чтобы информация была воспринята массой в нужном западногерманским политикам ключе, в масс-медиа произошедшее должно было иметь соответствующую эмоциональную атмосферу, включающую подготовку, напряженную кульминацию и идеологические последствия. Однако реальность, в которой «ошибка» не имеет героического содержания, выглядит слишком будничной и «непродаваемой». Поэтому Александр Ландман не столько фиксирует факт, сколько стремится его переработать: он ищет скрытый мотив, предполагаемую внутреннюю борьбу, намек на сознательное сопротивление. Лео показывает, что нарративный порядок конструируется не в соответствии с действительностью, а в соответствии с требованиями жанра и формата – теми правилами, по которым «история» должна быть рассказана. Медийная логика требует персонализации: событие должно иметь лицо. Случайность же лишена персонального смысла. Поэтому и начинается поиск «героического ядра»: журналист, а затем и создатели общественного дискурса в целом стремятся обнаружить признаки диссидентства, сознательной позиции, внутреннего сопротивления. Иначе говоря, миф здесь не столько «ложь», сколько социальный механизм смысло-производства. Не менее показательно и то, что интерпретация произошедшего в романе принципиально не заканчивается. Открытый финал подчеркивает: событие продолжает существовать в форме множества версий, а его смысл не стабилизируется окончательно. В этом контексте интересен и еще один образ романа, чья официальная должность или функция напрямую связана с формированием образов «героев поневоле». Специалист по протоколу и связям с общественностью Антье Мунсберг, работающая с «героем» Михаэлем Хартунгом. В тексте упоминается, что Антье и ее команда старались передать в речи Хартунга «специфический восточногерманский взгляд», чтобы создать атмосферу правдивости, хотя ей, уроженке Ольденбургской земли западной части Германии, это было достаточно сложно. Происхождение и семья Антье Мунсберг в романе намеренно не раскрываются. Это сознательный авторский прием: персонаж служит символом системы, которая конструирует «героев» и управляет нарративами. Ее профессиональная деятельность (манипуляции с архивами, подготовка речи, контроль над образом Хартунга) полностью вытесняет личную историю, подчеркивая тему

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 2} (³⁵)

отчуждения и власти политических институтов над личностью. Антье не столько индивидуальность, сколько функция системы. Она воплощает механизм создания пропагандистских нарративов, который действует независимо от личных качеств исполнителя. Ее отстраненность от Хартунга (наблюдение через камеру, контроль вместо эмпатии) усиливается отсутствием «человеческих» черт, таких как семья или личные переживания. Ее безликость – метафора безличной машины власти. Писатель предлагает осмыслить то, как создается историческая память и каким образом трансформация событий помогает в формировании ложного героического мифа. Однако Максим Лео в своем произведении показывает читателю, что масс-медиа и добивающиеся успеха любой ценой журналисты могут использовать для своих целей и более «действенные» средства. Так, «разубедить» Михаэля Хартунга открыть общественности глаза на правду Александру Ландману помогает отсидевший пять лет в тюрьме за распространение наркотиков и вышедший на свободу брат Евгений, который жестоко избивает и запугивает желающего раскаяться «героя поневоле». Писатель, показав свой вариант «героя поневоле», поднимает проблему создания политических мифов вообще и влияния лжи на их формирование в частности. Максим Лео рассматривает и анализирует мотивы, причины и результаты обмана, пусть и случайного, непреднамеренного, а также скептически рассуждает о значение современных медиа в процессе создания «героев и мошенников поневоле». В этом контексте значим эпизод, когда Михаэля Хартунга – «героя поневоле» – приглашают на открытие очередной мемориальной доски. Герой масс-медиа, у которого уже начался процесс прозрения, бросает фразу: «Мемориальные доски слишком окончательны. А вдруг однажды выяснится, что настоящая история была совсем иной?»5 Ответ дамы-историка Ариадны фон Шульценбург-Глохау звучит поистине многозначно: «Вы знаете, история всегда совсем иная. Она сложная, запутанная, противоречивая. В ней нет одной правды. Большинству с этим трудно смириться, людям хочется ясности и однозначности, хочется, чтобы история была логичной и простой, чтобы из нее можно было извлечь какие-то уроки. Для этого и придумали памятники и мемориалы <…>. Нам необходим рассказ о нас самих, иначе мы пропадем.3

– И этот рассказ не должен быть правдивым? <…>

– Это миф, который помогает нам стать самими собой.

– И каков же миф восточных немцев?

– Таков, что они освободили себя от стен и колючей проволоки.

– А потом были съедены западными немцами…

– Сосредоточьтесь на первой части, в которую вы тоже внесли свой вклад, господин Хартунг <…>6.

• – В ко нце концов, господин Хартунг, историю всегда пишут победители»⁷.

Максим Лео представляет читателю сам механизм выстраивания медиасредствами исторической памяти и создания фиктивных героических личностей на пустом месте, доказывая читателю, как хрупка и прозрачна граница ложью и истиной. Писатель создает увлекательный портрет обычного человека, ставшего национальным героем наперекор своей скромности и своему желанию. Михаэль Хартунг – классический пример «героя поневоле». Бывший стрелочник-неудачник, не совершавший ничего героического, оказывается помимо своей воли вовлеченным в мифологизацию собственной личности. Максим Лео выводит в своем произведении инварианты так называемого фантомного типа личности, группы людей, стремящихся постоянно быть на виду, ориентированных на известность и претендующих на славу и безусловную возможность выражать общественную точку зрения. Подобные фантомные типы личности чаще всего появляются на крутых поворотах истории, в периоды глобальных перемен общественных и государственных структур, как это и случилось в Германии эпохи «поворота» («Wende»). Среди представителей фантомного западногерманского менталитета в анализируемом произведении можно увидеть несколько типов «героев поневоле», а также любопытного персонажа, постепенно приходящего к осознанию своего, возможно, ложного «героизма». Так, государственный чиновник высшего уровня, начальник «Центра документации неправового государства ГДР» Хольгер Рёсляйн всю сознательную жизнь и деятельность посвятивший разоблачению политической системы Восточной Германии, неожиданно через тридцать лет начинает втайне учить тюрингский диалект, поскольку осознает, что он родом из Айзенаха – Тюрингии, где когда-то жили его предки, его родители, впоследствии бежавшие на Запад, но так и не достигшие желаемого благополучия и счастья, всю оставшуюся жизнь тосковавшие по Айзенаху. Рёсляйн изучает историю Германии, чтобы разобраться, как «неправовое государство» (ГДР) разрушило его семью: мать вновь вернулась на восток страны, расставшись с его отцом. Пытаясь разобраться, как думается, прежде всего в собственной судьбе, Рёсляйн становится одним из лучших знатоков Восточной Германии, хотя во взрослом состоянии он так не побывал ни разу в родных местах. Посещение Айзенаха заставляет его переосмыслить многие события прошлого, и он внезапно «обнаружил, что истории, которые рассказывал ему отец, были лишь малой частью правды»⁸.⁴В Рёсляйне росло желание примириться – с прошлым, с Айзенахом, с самим собой. Он больше не испытывал злости, больше не хотел мстить. Он стал «уставшим бойцом, жаждущим покоя». Таким образом, биография Рёсляйна – это история человека, который из радикального борца с прошлым постепенно приходит к осознанию сложности истории и желанию внутреннего примирения. Любопытно подана встреча Рёсляйна с бывшим подполковником Штази Фрицем Тойбнером, единственным человеком, знавшим правду о так на зываемом п одвиге Хартунга. Писатель весьма правдиво показывает читателю,

• ⁸ Лео М. Герой со станции Фридрихштрассе / пер. с нем. А. Приймак. СПб.: Polyandria NoAge, 2024. С.125.

  СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 2} (³⁵)

  
  

  почему чиновник, всю жизнь служивший идее разоблачения «штазистов», поняв злую иронию псевдомифологической героизиции Мартина Хартунга, чувствует подлинное уважение к своему «врагу», в 1983 г. участвовавшему в абсурдной ситуации с 127 «псевдоэмигрантами» из Восточного Берлина и в судьбе попавшего в «историческую» переделку несчастного стрелочника. Это приносит Рёсляйну неожиданное успокоение: «Уже давно у него на душе не было так легко и радостно. Почему никто никогда не говорил, как весело голым и пьяным купаться в Бранденбургском озере? С головой окунаться в ледяную воду, с раскрасневшейся кожей вылезать на берег и скорее бежать обратно в дом вместе с подполковником Штази, который перед отъездом накормил его бутербродами с ливерной колбасой и домашними маринованными огурцами»⁹. Максим Лео создает очень любопытный, отнюдь не отрицательный и не сатирический, а привлекательный в своей внутренней силе образ бывшего работника Штази: «А в самом конце дорожки, широко расставив ноги, стоял Тойбнер с голым торсом и полотенцем на плече. Рёсляйн направился к нему. Тойбнер не двинулся с места, ждал, когда он сам подойдет, и пристально следил за каждым его движением. Он совсем не выглядел на свои семьдесят восемь, и его грудные мышцы были как у десятибор-ца»¹⁰. Всем своим поведением Тойбнер показывает, что он по-прежнему может контролировать ситуацию – даже на пенсии. Внутренняя и физическая сила, его манера держаться, ироничный склад ума подтверждают, что его чистая совесть позволяет ему не бояться ни возможного обнародования правды, ни визитов государственных чиновников. На замечание Рёсляйна о том, что в сложившейся нелепой ситуации Хартунга лучше было бы оставить в тюрьме, он с достоинством отвечает: «Потому что ГДР была правовым государством, пусть вам и неприятно это слышать. Но у нас тоже были законы, и мы сами должны были им подчиняться»¹¹.⁵Тойбнер успешно уходит от раскрытия какой-либо значимой информации о произошедшем. Его позиция остается незыблемой: прошлое должно оставаться прошлым. Общение с Тойбнером подтвердило мысль Рёсляйна о том, что «подвиг» Хартунга и последующие события в этой истории весьма неоднозначны. Противоречия в документах и уклончивость Тойбнера указывают на возможную фальсификацию или намеренное сокрытие фактов.

В своем романе Максим Лео создает целую любопытную галерею так называемых фантомных личностей, предоставляющих возможность создавать при определенных условиях так называемых «героев поневоле», востребованных в той или иной общественной ситуации. Г. Вишневский – так называемый восточногерманский правозащитник, активный деятель фонда «Против забвения», теперь борющийся за право произнести речь перед президентом вместо Хартунга в бундестаге. В момент откровенной беседы оба «мошенника поневоле» вдруг осознают, что похожи на персонажа из американского фильма «Тутси», вынужденного переодеться женщиной, чтобы иметь возможность сняться в фильме: «Думаю, мы все в каком-то смысле носим маски, чтобы нас любили. По большому счету я тоже всего лишь играл роль, прямо как вы. С одной только разницей – я этого не замечал»12. На замечание Хартунга о храбрости, с которой Вишневский идет раздавать листовки, он замечает: «Я не был храбрецом, я был глупцом. Эти понятия часто путают, потому что храбрость и глупость зачастую приводят к одному результату. <…> Я хотел помочь кому-то, кто еще глупее меня. <…> Я вышел и не успел ничего сделать, как меня повязали. Не добился ничего и за это просидел три года за решеткой. Так герой я или дурак?»13 Воскресшая память о реальных событиях истории заставляет его самого усомниться в своем героическом прошлом. Борьба против псевдогероя, а по сути, «героя поневоле» Хартунга, заставляет его пересмотреть свое героическое прошлое: вся правозащитная деятельность псевдогероя ограничилась неудачно закончившейся попыткой помочь знакомому в раздаче листовок. Размышляя о своей судьбе при встрече с таким же «псевдогероем», Вишневский иронично констатирует, что «дураков на востоке и без того было достаточно, а вот героев не хватало, так что меня объявили заслуженным борцом за гражданские права»14. Так что перед нами еще один «герой поневоле». Интересен эпизод выступления Гаральда Вишневского в школе, куда его пригласили для рассказа о казарменных условиях жизни на Востоке: «Вишневский начинал злиться. На эту учительницу, на этих школьников, на этот день и эту осень. На самого себя. <…>.

– Может. Мы и были беднее некоторых людей с запада, но у нас не было ни безработных, ни бездомных. Жилье и еда обходились дешево. Дети ездили в летние лагеря, а в школе на переменах нам давали клубничное и шоколадное молоко <…>.

Вишневский, к собственному удивлению, вдруг заговорил классическими аргументами ностальгирующих по ГДР, обычно это не входило в его программу.

– Мы не были одни, мы всегда были вместе. Не существовало частных репетиторов, мы сами помогали друг другу с уроками. Отличное было время! – Вишневский вдруг почувствовал себя очень хорошо.

Девочка подняла руку:

– Если тогда было так хорошо, почему же вы боролись против всего этого?»15.6

Метаморфозы личностного восприятия истории и «остальгическое» восприятие бывшей родины – Восточной Германии – в книге Максима Лео свойственны

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 2} (³⁵)

не только бывшему стрелочнику Михаэлю Хартунгу, но и Гаральду Вишневскому. На пути к этому и чиновник государственного аппарата Берлина Хольгер Рёсляйн. Все они, попадая в трагикомические ситуации, начинают экзистенциально так или иначе в контексте трагикомических ситуаций вынужденно экзистенциально переоценивать как глобальные события, так и их мифологическую трансформацию.

Произведение Максима Лео имеет открытый финал. Читатель так и не узнает, как сложится судьба несостоявшегося «героя поневоле» после его неожиданного признания в момент официального торжества в честь Объединения в присутствии президента, международных деятелей, в том числе и Михаила Горбачева, когда бывший стрелочник и неудавшийся предприниматель объясняет своим простым соотечественникам и власть предержащим, что, наконец, может привести их к желанному взаимопониманию: «Политики, историки, журналисты, издатели, кинопродюсеры, издатели. У всех у них были две общие черты: они все родились на западе и хотели разъяснить мне, что такое восток <…>. Мы как братья и сестры, выросшие при разведенных родителях. У нас одна кровь, но нет совместного опыта. Тридцать лет мы ищем правду, которая удовлетворит всех, но чем дольше длятся эти поиски, тем сложнее становятся наши отношения. Иногда мне кажется, что маленькая история любви пойдет нам на пользу»16. Мы не найдем в произведении Максима Лео душераздирающих трагедий, экшена или преследований, в этом повествовании много противоречивых и неоднозначных персонажей, иронии и юмора, с которым автор представляет нам своих неоднозначных «героев поневоле».

Выводы. Размышляя над причинами появления феномена «остальгии», профессор К. Шрёдер (Klaus Schroeder) (Свободный университет Берлина) констатирует то, что «жизнь в ГДР была для многих более понятной и простой»17. Сходное высказывание встречаем у профессора и психоаналитика из Йены Юргена Хардта (Jurgen Hardt): «…в период воссоединения страны политики давали много обещаний, что будило много надежд, которые для большинства так и остались нереализованными»18. Ученый считает, что даже по прошествии десятилетий «осси» и «весси» остаются во многом непонятными и чуждыми друг другу. Об этом же высказывался и известный писатель Бернхард Шлинк в интервью «Нам нужно говорить» («Wir műssen reden»)19,7замечая, что после Объединения Германии от бывших восточных немцев ждут безоговорочного принятия правил жизни западных немцев и осуждения их социокультурного прошлого на Востоке. Процесс ментального объединения может оказаться длительным, поскольку Берлинскую стену было разрушить проще, чем «стену», все еще существующую в сознании людей. Характерно в этом плане название лекций, прочитанных в Институте исследований Германии: «Еще сто лет со стеной? Разделенная Германия до и после мирной революции».

Однако у феномена «остальгии», на наш взгляд, есть еще один аспект, отмеченный Д. Бойером, профессором антропологии из Университета Райса. Феномен «остальгии», с его точки зрения, уходит корнями в историю Германии. Ученый предлагает наряду с Ostalgie ввести в оборот неологизм Westalgie, который, подобно так называемой восточногерманской ностальгии, представляет собой иллюзию своеобразной западногерманской утопии. Наличие этих феноменов Д. Бойер связывает с исторически сложившейся и идущей еще из раздробленности средневековой Германии тоской «по общему дому» – das Heimweh – с этим национальным прошлым и национальным бременем, для преодоления которого должна быть более гуманная и эффективная ментальная и социокультурная терапия, чем унижение достоинства восточных немцев [Boyer, 2006]. Анализируемые в данном исследовании произведения Максима Лео – яркое тому подтверждение.