Трилогия М. Горького в контексте истории жанра романа воспитания
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Русская литература и литература народов России
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
В статье рассматривается вопрос о своеобразии художественных решений М. Горького как создателя автобиографической трилогии на фоне западноевропейской и отечественной литературной традиции в жанре романа воспитания. Исходным в рассуждениях становится определение принципиальных различий русской и западной версии этой романной формы, обусловленных разностью моделей мира, лежащих в их основании. Западный подход обусловлен трактовкой мира как метафоры «потерянного рая». Мир здесь предстает изначально агрессивным по отношению к герою. Художественная концепция западноевропейского романа воспитания подчинена логике построения личной защиты от него. В основании русской версии романа воспитания лежит признание исходной точки биографии героя, детства как принципиально гармоничной, безмятежной и счастливой поры (Н.М. Карамзин, Л.Н. Толстой). И это обстоятельство диктует иные художественные решения. Ф.М. Достоевский вводит в русскую литературу тему детских страданий. Но и его решения отличаются от подходов западного романа воспитания. В художественной модели, предложенной М. Горьким в его трилогии, наблюдается синтез подходов, найденных в русской и европейской прозе. Несомненным открытием последней, которым воспользовался писатель, было сопряжение биографии взросления героя с историческим временем (М.М. Бахтин). Вместе с тем поиск М. Горьким новой версии романа воспитания стал ответом на исторически обусловленный кризис этой романной формы в западной и русской литературе рубежа XIX–XX вв.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152193
IDS: 149152193 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-204
Gorky’s Trilogy in the Context of the History of the Educational Novel Genre
This article examines the distinctive artistic approaches of M. Gorky as the creator of an autobiographical trilogy against the backdrop of the Western European and Russian literary traditions in the genre of the bildungsroman. The starting point for this analysis is the identification of fundamental differences between the Russian and Western versions of this novelistic form, stemming from the different worldviews that underlie them. The Western approach is shaped by its interpretation of the world as a metaphor for “paradise lost”. Here, the world is initially aggressive toward the hero, and the novel’s artistic conception is subordinated to the logic of constructing a personal defense against it. The Russian version is based on the recognition of the hero’s starting point – childhood – as a fundamentally harmonious and happy time (N.M. Karamzin, L.N. Tolstoy). This circumstance dictates different artistic approaches. F.M. Dostoevsky introduced the theme of childhood suffering into Russian literature. However, his approaches also differ from those of the Western bildungsroman. The artistic model proposed by M. Gorky reveals a synthesis of approaches found in Russian and European prose. An undoubted discovery of the latter, which the writer capitalized on, was the connection of the protagonist’s coming-of-age biography with historical time (M.M. Bakhtin). At the same time, Gorky’s search for a new version of the bildungsroman was a response to the historically conditioned crisis of this novelistic form in Western and Russian literature at the turn of the 19th and 20th centuries.
Текст научной статьи Трилогия М. Горького в контексте истории жанра романа воспитания
С момента своего появления и до настоящего времени трилогия М. Горького «Детство» (1913), «В людях» (1916), «Мои университеты» (1923) с удивительным постоянством подталкивает ее интерпретаторов к сопоставлению с трилогией Л.Н. Толстого «Детство» (1852), «Отрочество» (1854), «Юность» (1857). При этом оценки современников полны разочарования. Ф. Сологуб сокрушался, что во время чтения «Детства» М. Горького «невольно вспоминаешь благоуханное детство Льва Толстого»: «<…> По контрасту. Такое злое и грубое это детство» [Сологуб 1914, 17]. А К.И. Чуковского и вовсе охватывает негодование: «<…> ах, это не “Детство” Толстого! <…> толстовское благотворнее горьковского» [Чуковский 2012, 629].
В современных исследованиях противопоставление повестей о детстве Л.Н. Толстого и М. Горького не ограничивается личными эмоциональными оценками. Здесь оно вытекает из особенностей автонарративности. Л.Н. Толстой создал «“поэтическую” автобиографию», тогда как М. Горький сосредоточен на изображении процесса «обновления всей русской жизни в целом» [Цирулев 2011, 239–240].
При этом обращает на себя внимание и то, что в трилогиях М. Горького и Л.Н. Толстого обнаруживаются общие черты, например, в использовании формы «повествования о себе» [Тюпа 2021, 123]. Повествование от первого лица служит цели «возвращения к себе» (В.И. Тюпа), позволяет зафиксировать в слове, осмыслить личный событийный опыт детства. Для других исследователей Л.Н. Толстой и М. Горький одинаково раскрывают «диалектику души человека» [Бялик 1968, 246]. В установках писателей очевидно просматривается стремление воссоздать жанровую модель романа воспитания, для которой характерен линейный хронотоп, позволяющий представить «путь человека от детства через юность и зрелость к старости с раскрытием всех тех существенных внутренних изменений в характере и воззрениях человека, которые совершаются в нем с изменением его возраста» [Бахтин 1986, 212]. Однако составляющие трилогии М. Горького и Л.Н. Толстого разделы, посвященные детству, построены иначе, нежели это представлено в западноевропейской версии романа воспитания. Линейные связи с остальными периодами жизни героя здесь выглядят более ослабленными, а их причинно-следственная обусловленность не столь очевидна, как у западных предшественников в этом жанре (Ж.-Ж. Руссо, Ч. Диккенс, И.В. Гёте). Русские авторы более сосредоточены на противопоставлении сознания ребенка и взрослого героя, нежели на преемственности этих жизненных этапов.
Трилогия Л.Н. Толстого в определенном смысле возникла как альтернатива западноевропейскому роману воспитания. Детство героя здесь представлено временем абсолютного счастья, нравственной чистоты и гармонии. Оно рождает ностальгические настроения у зрелого повествователя. Нарративный дискурс повести Л.Н. Толстого «Детство» формируется противопоставлением точек зрения героя-ребенка и взрослого, что обнажает несовпадение их нравственно-этических оценок. Открытием стал тип романа воспитания, который включил в себя модель «счастливого детства». Важно отметить, что это не случайная, а исторически обусловленная особенность толстовской повести как составляющей трилогии. Попытку представить счастливое детство, являющееся органичной частью биографии героя, предпринял еще Н.М. Карамзин в романе «Рыцарь нашего времени» (1803). Хотя близкий этому подход обнаруживает себя и в его первой повести «Евгений и Юлия» (1789). В своих установках Н.М. Карамзин отличается от Ж.-Ж. Руссо как автора романа «Эмиль, или О воспитании» (1762), где идеальное детство – искусственно созданная декорация, условие педагогического эксперимента [Николаев, Шестакова 2025]. В западноевропейском романе воспитания в основание положена модель мира, где детству изначально отведена печальная участь. Наиболее ярко эта тенденция выражена в романах Ч. Диккенса. Мир здесь предстает местом духовного изгнания человека – метафорой «потерянного рая». Ребенок изначально чужд ему, вынужден пребывать в агрессивной среде. Эти базовые условия не меняются и тогда, когда взрослым удается купировать враждебность среды, как у Ж.-Ж. Руссо в «Эмиле, или О воспитании». Впоследствии герою удается выстроить защиту от такого мира, и в этом состоит смысл взросления, определяющий концепцию романа воспитания в его западной версии.
По наблюдениям М.М. Бахтина, европейский роман воспитания открыл историческое время, и тем самым сумел представить «становление человека в неразрывной связи с историческим становлением» [Бахтин 1986, 213]. Но в первоначальных образцах русской версии романа воспитания мы не обнаруживаем таких установок. Идиллическое время «Детства» Л.Н. Толстого, замкнутое в границах мира ребенка, менее всего расположено к тому, чтобы быть встроенным в историческую динамику.
Несколькими годами ранее опыта Л.Н. Толстого и под влиянием европейской романной традиции была предпринята первая попытка в русской литературе представить несчастливое детство. Она принадлежит Ф.М. Достоевскому («Неточка Незванова», 1849). Однако автора постигла творческая неудача, вследствие которой (а вовсе не по причинам событий биографии писателя, как полагают современные комментаторы) роман остался незавершенным [Николаев, Шестакова 2026]. В отечественной литературе было положено начало развитию темы «тяжелого детства», получившей впоследствии весьма стремительное развитие не только в творчестве Ф.М. Достоевского.
С формальной точки зрения трилогия М. Горького в изображении детства идет по пути, намеченному Ф.М. Достоевским, а не Л.Н. Толстым. Однако невозможно не заметить, что в поиске своей стратегии изображения детства он порой откровенно иронизирует над художественными решениями своего предшественника, предложенными, например, в «Мальчике у Христа на елке» (1875). В горьковском рассказе «О девочке и мальчике, которые не замерзли» (1894) появляются герои, обладающие «подходящими для выживания на улице чертами» [Плющ 2015, 117]. Автор иронично замечает: «<…> лично я не решусь заморозить ни одного бедного мальчика или девочки» [Горький 1949, 487]. М. Горького, похоже, не устраивает позиция классика, стремящегося выжать слезу у читателя. У Ф.М. Достоевского тема сострадания униженным и оскорбленным – одна из ключевых в характеристике его художественного мира. Жестокость, безразличие входит в ткань его произведений (в том числе и о детстве), чтобы на фоне этого представить сострадание главным источником «очеловечивания человека». Такого рода оценки подтверждаются и наблюдениями современных исследователей [Есаулов 2021; Тихомиров 2005].
Однако сострадание у Ф.М. Достоевского, как правило, не порождает у героя импульса, направленного на изменение социального мира, а если такие установки и появляются (например, как у Раскольникова), то они порочны в своей практической реализации. Вся обновляющая энергия направлена у него на внутренний мир героя, в преображении которого и усматриваются основные обнадеживающие писателя перспективы. Но здесь и обнаруживает себя существенное расхождение с позицией М. Горького, целью которого становится представить зарождение в своем герое импульса, направленного на переустройство социального мира, историю нарастающего внутри него протеста. Историческое время входит в повесть как доказательство неизбежности поражения зла. По своей природе это социальное зло отличается от всех предшествующих в литературе трактовок. В отличие от Ф.М. Достоевского, у М. Горького оно не является продуктом случившихся локальных неустройств в человеческом общежитии, разобщения людей, утраты ими чувства взаимного сострадания. Но при этом зло в горьковском мире и не носит тотальный, всеобъемлющий характер, лежащий изначально в основании мира, от которого можно уберечь себя, только выстроив личную защиту, как это представлено в европейском романе воспитания. У М. Горького появляются совершенно иные смысловые оттенки, здесь зло бессмысленно в своей жестокости и неоправданной повторяемости. Мотив вечной вражды близких людей становится определяющим в трактовке темы семьи в первой повести: «Дом деда был наполнен горячим туманом взаимной вражды всех со всеми…» [Горький 1949, 19] (далее указание на страницу приводится в круглых скобках). Дяди Алеши, одержимые местью, грозятся убить деда, врываясь в его дом, устраивая скандалы. Отношения героя с окружающими строятся на фоне постоянных драк, неизбежной утраты связи с близкими по духу людьми.
Детство в повести М. Горького – время, пронизанное ощущением бесконечности страданий, повторяющихся конфликтов. Оно сопровождается чередой событий, связанных с насилием, пьянством, унижениями, болезненной разлукой. Алеша словно находится в плену бесконечного хождения по замкнутому кругу, очерченного носителями зла, находясь на грани отчаяния, не видя путей выхода. Его дед убежден в необходимости физического насилия в воспитании детей, приносящего, на его взгляд, благотворную «пользу»: «Меня так обижали, что <…> сам Господь Бог глядел – плакал! А что вышло? Сирота, нищей матери сын, я вот дошел до своего места, – старшиной цеховым сделан, начальник людям» (29). Изнуряющий труд (в молодости дед был бурлаком) и связанные с ним страдания тоже ведут к успеху. Во всей этой философии жизни угадываются смысловые ориентиры, актуальные для западноевропейского романа воспитания, где зло в мире тотально и неустранимо, а герой, брошенный в этот мир, должен смириться с этим и выстроить свою личную систему защиты. Но у М. Горького незыблемость такой конструкции подвергнута глубокому сомнению, что даже заметно в речи самого деда – в его оценочной фразе («сам Господь Бог глядел – плакал!»). «Плачущий Господь Бог» – доказательство его непричастности тому мироустройству, с которым сталкивается человек. А значит, и незыблемость такого миропорядка по своей сути эфемерна. Обстоятельства, в создании которых не участвуют сакральные силы, оцениваются как вполне устранимые.
Но пока на смену одному поколению «зверья» приходит другое («дядья»), для которого норма – невежество, избиение близких, злоба, порождающая невинные жертвы: «– Дядя твой жену насмерть забил, замучил <…> Зачем? А он, поди, и сам не знает» (40). В подчеркивании бессмысленности зла и насилия в мире и состоит отличительная особенность горьковского произведения на фоне западноевропейской романной традиции. Зло нерационально, алогично, а значит, обречено в исторической перспективе. Историческое время входит в текст как доказательство его неизбежного крушения.
Эволюция героя горьковской трилогии – это не выстраивание личной защиты, как в европейском романе воспитания, а рождение нового отношения к себе, окружающим людям, миру. Герой наблюдает, как приходит к концу «темная жизнь “неумного племени”» (19). И в этом состоит неумолимая логика естественного исторического процесса. Даже бабушка Алеши замечает, что со временем все меняется: «Все-таки теперь уж не бьют так, как бивали!» (52). Но юному герою представляется неправильным и то, что бабушка не пыталась защитить себя от насилия. Ее позиция терпеливого ожидания оценивается им как противоестественная. В Алеше рождается чувство сострадания к другому человеку – важная черта героя, указывающая на его безусловную генетическую связь с образами Ф.М. Достоевского, с той лишь разницей, что в сознании горьковского персонажа она становится первоначальным импульсом, направленным на тотальное изменение социального мира.
С толстовской традицией повесть М. Горького «Детство» сближает образ матери героя: трогательные воспоминания о тепле, любви и заботе. В таком контексте страдания ребенка, на которых сфокусировано основное внимание, не являются изначально предопределенными, им предшествовала идиллия детства, утраченная вместе с потерей матери. А значит, для М. Горького сохраняет актуальность толстовская модель мира, в которой господствует изначальная гармония. Все эти черты, извлеченные из национальной романной традиции, соединены у М. Горького с открытием западноевропейского романа воспитания – историческим временем. Таким образом, предложенные в трилогии решения говорят не только об отталкивании от опыта исторических предшественников, но о весьма продуктивном синтезе его различных проявлений, в котором и рождается новая концепция романа воспитания.
Понять логику горьковских исканий в трилогии невозможно, опираясь только на предшествующий жанровый опыт. Здесь необходимо еще учитывать художественные решения его современников как на Западе, так и в России в родственном тематическом поле. Время написания трилогии М. Горького – это эпоха больших катаклизмов: революции, мировая и Гражданская войны. Мир приходит в неустойчивое состояние, и это не могло не сказаться на литературных настроениях и исканиях.
В жанре романа воспитания на Западе становится заметно отклонение от ранее созданной продуктивной схемы повествования, где история героя (например, у Ч. Диккенса) превращалась в опыт построения личной надежной защиты в агрессивном мире [Шестакова 2009]. Аналогичные установки наблюдаются у писателей новой эпохи: «Сестра Керри» (1900) Т. Драйзера, «Будденброки» (1901) Т. Манна, «Путь всякой плоти» (1903) C. Батлера, «Учитель Гнус, или Конец одного тирана» (1905) Г. Манна, «Под колесами» (1906) Г. Гессе, «Мартин Иден» (1909) Д. Лондона, «Зловещая улица» К. Маккензи (1913–1914), «Портрет художника в юности» (1914) Д. Джойса и др. Однако герои этих произведений выражают сомнение в возможности построения надежного «убежища» в мире, утратившем равновесие. У Т. Манна в «Будденброках» в фокусе внимания – семейная история. Художественная конструкция здесь «определяется жизнью семьи как объектом описания» [Лебедева 2013, 64]. Между отцом и сыном царит отчуждение, но отец, движимый традиционными установками, стремится «воспитать в нем стойкость, здоровый эгоизм, житейскую хватку» [Манн 1953, 468] (далее цитаты из романа даются по этому изданию с указанием страниц в круглых скобках). Годы учения (обязательная составляющая романа воспитания) проходят в школе, где «не только учителя, но и ученики чувствовали себя чиновниками и заботились лишь о продвижении по службе да о том, чтобы быть на хорошем счету у начальства» (537). Все это знакомые элементы базового романного сюжета, но разнится его исход. У Ганно Будденброка формируется устойчивое ощущение «тяжкого бремени жизни», которое «давит на душу» (523). Надежный способ отгородиться от них видится лишь в смерти. Она становится желанной обителью, решением, при котором изолированность от враждебного мира обретает абсолютный характер. Историческое время, врываясь в течение жизни рода, приводит к его упадку. Дом как инструмент защиты для нескольких поколений семьи, источник уюта и тепла оказывается разрушенным, налаженный семейный уклад распадается. Тема разрушающегося «родового гнезда», идеальной защиты от агрессивного мира меняет смысловую структуру европейского романа воспитания.
В русской литературе в это время наблюдаются близкие процессы, хотя природа художественных решений здесь несколько иная. Еще в трилогии Л.Н. Толстого, как отмечалось выше, противопоставление детства и взрослого мира, их тотальная несовместимость становится одним из важнейших составляющих художественной конструкции. Оценка детства как «счастли- вой», «невозвратимой поры» [Толстой 1992, 45] – это то, что принципиально невозможно в западноевропейском романе воспитания, поскольку в нем преемственность жизненных этапов носит безусловный характер, и все ценностно-значимое сохраняется в герое на протяжении всей его жизни. При таком решении актуальность ностальгической тоски по детству резко снижается. Но она переживается особенно обостренно тогда, когда, как и в толстовском произведении, мир детства сознательно противопоставлен миру взрослого повествователя [Николаев, Шестакова 2025]. Однако если у Л.Н. Толстого это противопоставление служит тому, чтобы очертить этапы взросления героя, его внутренние изменения, то в русской литературе начала XX в. оно порой доводится до своего логического предела. Несовместимость детства и последующих жизненных периодов становится у ряда авторов самодовлеющей идеей (повесть А. Белого «Котик Летаев», 1915). Детство превращается в единственно возможный период гармонии в жизни человека. И на этом фоне «призыв» к смерти, оправдание ее на исходе детства становится естественным выводом (рассказы Ф. Сологуба «Червяк», 1896; «Жало смерти», 1903).
Бесперспективность взросления героя является общей чертой в ряде значимых произведений западной и русской литературы начала XX в., что свидетельствует о кризисе традиционной формы романа воспитания. М. Горький в своей трилогии предлагает уникальное решение выхода из этого тупика. Оно никак не совпадает с общепринятыми в современной ему литературной практике. В поисках оптимистического начала в социальном мире, его исторических перспектив писатель выстраивает абсолютно оригинальную повествовательную стратегию. В его модели детство признается в своих исходных объективных составляющих абсолютно гармоничным периодом. Но в дальнейшем трагические обстоятельства (смерть матери) превращают героя в жертву социальной среды, противостояние которой закаляет его, позволяет выработать навыки выживания. А чувство достоинства и сострадания ближним порождает потребность истребить, устранить социальное зло, которое по своей сути не имеет глубоких корней в мире. Оно бессистемно и иррационально, и по этой причине неизбежно будет сметено историческим процессом. Становясь на сторону истории, ее неумолимого движения, герой обретает гармонию с миром. В этой конструкции легко усматриваются элементы, характерные для различных версий романа воспитания в его эпохальных и национальных проявлениях. Используя их в своей синтезированной версии, М. Горький и создает оригинальную жанровую модель. Ее продуктивность вполне доказывается последующей историей русской литературы в ее советский период.
Конечно, при всей своей несомненной оригинальности М. Горький не был одинок в поисках. Близкие ему оптимистические сюжетные решения в аналогичном жанровом формате можно увидеть и у его современников: в повести Н.Г. Гарина-Михайловского «Детство Темы» (1892), включенной в тетралогию «Гимназисты» (1895), «Студенты» (1895), «Инженеры» (1906), в «Истории моего современника» (1906) В.Г. Короленко. Однако их опыты в историко-литературном плане следует оценивать как предваряющие художественные открытия М. Горького в жанре романа воспитания. Оригинальность его художественной стратегии ощущается не только на фоне западноевропейской традиции, или предшествующей русской традиции, но и, например, в сопоставлении с той романной версией, которая обретет свою актуальность в художественных поисках писателей первой волны русской эмиграции (И.С. Шмелев, Б.К. Зайцев, И.А. Бунин, М.А. Осоргин).