Учителя, педагоги, наставники в произведениях Гоголя

Бесплатный доступ

В статье рассматриваются образы и типы учителей, педагогов, наставников, представленных, описанных и изображенных Гоголем в различных его произведениях, начиная с главы «Учитель» из незаконченной малороссийской повести «Страшный кабан» и завершая вторым томом «Мертвых душ». В незаконченной повести образ учителя оказался только набросанным, практикуемая же им воспитательная методика, здесь только упомянутая, стала предметом более детального описания в следующих гоголевских повестях. Приемы воспитания, описанные в «Тарасе Бульбе» и «Вие», указывали на прочную связь обучения и телесного наказания, посредством которого добивались от бурсаков и семинаристов беспрекословного подчинения. Подобные приемы применялись и в казенных школах и уездных училищах, в которых обучали учеников разным премудростям педагоги, описанные в повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка». В «Ревизоре» учителя не принимают непосредственного участия в действии. У Городничего, ожидающего приезда ревизора, вызывают опасения присущие им странные поступки, неотделимые, на его взгляд, от их профессии. Взаимоотражение в комедии характеров Хлестакова и других персонажей касается, как показано в статье, и учителей, по-своему вовлеченных в объединяющую персонажей комедии интригу. Не участвует в сюжетных событиях и учитель Чичикова, выведенный в заключительной главе «Мертвых душ», чьи требования к ученикам побуждают будущего приобретателя демонстрировать лицемерное подобострастие и показную почтительность. Совсем иного рода учитель, педагогические усилия которого направлены на строительство в его воспитанниках высокого внутреннего человека, появляется в начале второго тома поэмы. Его образ связан, как полагает автор статьи, с резко проявившимися во втором томе утопическими тенденциями.

Гоголь \ гоголевские повести \ «Ревизор» \ «Мертвые души» \ учителя \ педагоги \ наставники \ методы обучения \ приемы воспитания

Короткий адрес: https://sciup.org/149152188

IDS: 149152188   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-145

Teachers, Educators, Mentors in the Works of Gogol

The article examines the images and types of teachers, educators, and mentors presented, described, and depicted by Gogol in his various works, beginning with the chapter “The Teacher” from the unfinished story “The Terrible Boar” and ending with the second volume of “Dead Souls”. In the unfinished story, the image of the teacher was only sketched out, while the educational methods he practiced, which are only mentioned here, became the subject of a more detailed description in Gogol’s subsequent works. The educational techniques described in “Taras Bulba” and “Vye” pointed to a strong connection between learning and corporal punishment, which was used to achieve unquestioning obedience from bursaks and seminarians. Similar methods were used in state schools and district colleges, where teachers described in the story “Ivan Fedorovich Shponka and His Aunt” taught students various subjects. In “The Inspector General”, teachers do not take direct part in the action. The mayor, awaiting the arrival of the inspector, is concerned about their strange behavior, which, in his opinion, is inseparable from their profession. The mutual reflection of Khlestakov’s character and other characters in the comedy also applies, as shown in the article, to teachers, who are involved in their own way in the intrigue that unites the characters of the comedy. Chichikov’s teacher, who appears in the final chapter of “Dead Souls”, does not participate in the plot events, but his demands on his students encourage the future buyer to demonstrate hypocritical obsequiousness and ostentatious deference. A completely different kind of teacher, whose pedagogical efforts are aimed at building a high inner character in his pupils, appears at the beginning of the second volume of the poem. His image is associated, according to the author of the article, with the utopian tendencies that are sharply manifested in the second volume.

Текст научной статьи Учителя, педагоги, наставники в произведениях Гоголя

Gogol; Gogol’s stories; “The Inspector General”; “Dead Souls”; teachers; educators; mentors; teaching methods; educational techniques.

Биограф Гоголя посвятил специальный параграф страстному увлечению молодого человека, перебравшегося из Нежина в Петербург, педагогикой как новым для него делом жизни (см.: [Манн 2012, 259–267]). В 1830 г. он приступил к исполнению обязанностей домашнего учителя, а в следующем продолжил преподавательскую деятельность в качестве учителя истории в Патриотическом институте.

В том же году Гоголь публикует в «Литературной газете» главу «Учитель» (из оставшейся незаконченной малороссийской повести «Страшный кабан»). В качестве героя был выбран бывший семинарист, покинувший духовное учебное заведение, где подвергался насмешкам со стороны проказливых соучеников, много моложе себя, над «усами и колючею его бородой» [Гоголь 1937–1952, III, 264], и ставший в одном из селений домашним учителем в семье «обладательницы пятидесяти душ» [Гоголь 1937–1952, III, 263].

Мирянам скоро стало известно, что «два старшие внука» хозяйки дома и «домашние мальчишки», которых он обучал азам грамматики,

«боялись красноречивых лоз грозного педагога» [Гоголь 1937–1952, III, 267]. Пригодился, как можно догадаться, его собственный опыт учебы в семинарии, где лектор отсчитывал «удары линейкою ленивым своим слушателям» [Гоголь 1937–1952, III, 270], но не пренебрегал, видно, и розгами для более сурового наказания.

Жителей села, однако, интересовали не педагогические навыки новоиспеченного учителя, а не связанные прямо с его профессией знания и умения, включая «составление лекарства против укушения бешеных собак, искусство окрашивать посредством одной только дубовой коры и острой водки в лучший красный цвет». Используя их, он сумел «угодить на вкус всех», что вызвало самое почтительное к нему отношение, несмотря на «огромнейший рот его», который «поминутно строил гримасы приневоливая себя выразить улыбку» [Гоголь 1937–1952, III, 266].

Странная для профессии учителя мимика указывает на фольклорные истоки его образа, укорененного в жанре анекдотической сказки, персонажа которой, дурня, он своим непроизвольным гримасничанием невольно пародирует (ср.: [Мелетинский 1990, 20–21]). А обладание сведениями, не входившими в круг профессиональных познаний учителя, обнаруживает его сходство с характерным для интерлюдий типом великовозрастного семинариста, увлеченного «предметами, чуждыми строгой духовной науке» [Перетц 1902, 50–51].

Образ учителя оказался в незаконченной повести только набросанным, практикуемая же им методика воспитания, здесь только упомянутая, стала предметом более детального описания в следующих гоголевских повестях.

Так, в «Тарасе Бульбе» двенадцатилетний Остап, отданный отцом на «воспитание» в духовную академию, «в первый год еще бежал», после чего его «высекли страшно и засадили за книгу», а затем, когда он четыре раза закапывал «свой букварь в землю», столько же раз, «отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый» [Гоголь 1937–1952, II, 53]. Порядки в учебном заведении были таковы, что «ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей» [Гоголь 1937–1952, II, 54], и хоть Остап и «начал с большим старанием учить логику и даже богословие, но никак не избавлялся неумолимых розг» [Гоголь 1937–1952, II, 55].

Изображая типичные для описываемой эпохи нравы, Гоголь воспроизводит в повести церковный канон воспитания (см.: [Кон 2012, 179–180]), которому следовали в семинарии и академии строгие наставники, убежденные в необходимости и пользе для обучаемых телесных наказаний.

В «Вии» в первых же абзацах рассказывается, что грамматики, ученики низшего класса духовной академии, которые «были еще очень малы», получали за свои шалости «порядочные» удары линейками «в обе руки, а иногда и вишневые розги» [Гоголь1937–1952, II, 177]. А за участие в боях, кои в отсутствие педагогов вели между собой ученики уже всех классов, от низшего до высшего, один из профессоров «сек розгами по пальцам риторику, в другом классе другой профессор отделывал деревянными лопатками по рукам философию», богословам же, «по выражению профессора богословии, отсыпалось по мерке крупного гороху , что состояло в коротеньких кожаных канчуках» [Гоголь 1937–1952, II, 179], то есть плетках.

Хоме Бруту, когда тот отказался, почуяв «что-то недоброе», читать «отходную и молитвы» по находящейся при смерти дочке «именитого сотника», ректор академии, пообещал «так отстегать молодым березняком, что и в баню больше не нужно ходить» [Гоголь 1937–1952, II, 189]. И страх жестокого наказания пересилил овладевшее им предчувствие непонятной, но тревожившей его угрозы.

Приемы воспитания, описанные в «Тарасе Бульбе» и «Вии», указывали на прочную связь обучения и телесного наказания, посредством которого добивались от бурсаков и семинаристов беспрекословного подчинения. Общепринятым в то время методам авторитарной педагогики соответствовала практика обучения не только в церковных учебных заведениях, но и в казенных школах и уездных училищах, в которых служили учителя, описанные в других гоголевских произведениях.

Так, в повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка» Никифор Тимофеевич Деепричастие, учитель российской грамматики в гадячском поветовом училище, куда был определен Ванюша, «благонравный и престара-тельный мальчик», которого он особо выделял за такие его качества, «носил с собою в класс кленовую линейку, которою, как сам он признавался, уставал бить по рукам ленивцев и шалунов» [Гоголь 1937–1952, I, 284].

Фамилия учителя, не просто создавая комический эффект, но еще и подчеркивая его профессиональную принадлежность, отсылает к грамматической категории, обозначающей добавочное действие по отношению к основному. Что он делал? Учил (основное действие) и бил при этом по рукам тех, кто, если сравнивать их со Шпонькой, ни старательностью, ни послушанием не отличался.

А у учителя латинского языка, имевшего «лицо, изукрашенное оспою», и наводившего «страх на весь класс» склонностью к телесным наказаниям, «на кафедре всегда лежало два пучка розг и половина слушателей стояла на коленях» [Гоголь 1937–1952, I, 285]. Полученное благодаря владению мертвым языком «особое знание» [Софронова 2010, 71], к которому он приобщал учеников путем причинения им физических страданий, а также маркированный физический недостаток служат здесь, если следовать народным представлениям и верованиям (ср.: [Мазалова 2001, 149–150]), приметой пусть и неявной, но возможной близости «страшного учителя» [Гоголь 1937–1952, I, 285] к потустороннему миру.

Показательно, что именно ему суждено было оказать вредоносное влияние на судьбу Шпоньки, которому благоволил за благонравие, сделав своим помощником, пока тот однажды не провинился. И тогда «страшная рука» сначала «ухватила его за ухо и вытащила на средину класса», после чего, выбросив за окно блин, обольстивший голодного ученика, «высек он пребольно Ивана Федоровича по рукам», что сильно увеличило «на всю его жизнь» и без того присущую ему «робость» [Гоголь1937–1952, I, 285].

В «Ревизоре» учителя, о которых заходит речь в первом действии, не выведены на сцену и не принимают непосредственного участия в разворачивающейся далее интриге.

Городничий, раздавая советы и указания чиновникам, как им следует подготовиться к предстоящей ревизии, велит Луке Лукичу Хлопову, смотрителю училищ, «позаботиться особенно насчет учителей». Опасения его вызывает тот факт, что они «имеют очень странные поступки, натурально неразлучные с ученым званием». По логике Городничего, именно так и ведут себя люди «ученые», к которым относятся учителя; странные поступки являются свойством их профессии, а не чертой личности, почему он и не может даже вспомнить фамилию «вот этого», который «имеет толстое лицо» и «никак не может обойтись, чтобы, взошедши на кафедру, не сделать гримасу. Вот этак (делает гримасу)». Толстое же лицо запомнилось именно из-за гримасы, сделанной его обладателем, которую Городничий даже решил для пущей наглядности воспроизвести: ведь если учитель покажет «такую рожу» не ученику, а «посетителю», то как бы «господин ревизор или другой кто» не принял «это на свой счет» [Гоголь 1937–1952, IV, 15].

Лука Лукич, оправдываясь, что не может повлиять на поведение учителя, хотя «уж несколько раз ему говорил», вспомнил случай, что тот, «когда зашел было в класс» предводитель дворянства, «скроил такую рожу, какой я никогда не видывал», причем сделал ее «от доброго сердца», что, однако, не спасло смотрителя от выговора, «зачем вольнодумные мысли внушаются юношеству». Поступок, отнюдь не злонамеренный, но истолкованный как проявление опасного для учеников вольномыслия, подтверждает беспокойство Городничего, что из-за таких необъяснимых странностей «чорт знает что может произойти» [Гоголь 1937–1952, IV, 15].

Примером подобного рода необъяснимых странностей служит и поведение «учителя по исторической части», который тоже «ученая голова» и «сведений нахватал тьму, но только объясняет с таким жаром, что не помнит себя»; добравшись «до Александра Македонского», он «сбежал с кафедры и, что силы есть, хвать стулом об пол». Городничего, в отличие от предводителя дворянства, заботит исключительно «убыток», причиняемый, если «стулья ломать» на уроке, «казне» [Гоголь 1937–1952, IV, 15]. Нарушение порядка, за которым он обязан следить по должности, каковым является порча казенного имущества, дополняет картину пугающего его педагогического морока.

Используемый в «Ревизоре» «прием взаимоотражения характеров» [Маркович 1988, 138], прежде всего Хлестакова и других персонажей, касается и учителей с их очень странными поступками . Ср. простодушное признание, сделанное Хлестаковым в разговоре с почтмейстером: «Меня, конечно, назовут странным, но уж у меня такой характер» [Гоголь 1937–1952, IV, 61]. С учителем же истории сближает его привычка горячиться «все сильнее», когда, например, он дает волю своей фантазии, перемещающей его в высшие сферы общества, заставляя чиновников «трястись от страха» [Гоголь 1937–1952, IV, 50], а также свойственное ему «желание порисоваться» [Гоголь 1937–1952, IV, 118], побуждающее прибегать, чтобы произвести впечатление на аудиторию, к театральным эффектам (см.: [Кривонос 2024, 105]), не чуждым и поведению любителя ломать стулья.

Так учителя, поступки которых описывает Городничий, не появляясь на сцене и не играя какую-либо роль в сюжете, оказываются тем не менее вовлечены в объединяющую персонажей комедии «ситуацию ревизора» [Манн 1996, 195].

Не участвует в сюжетных событиях и учитель Чичикова, выведенный в заключительной главе «Мертвых душ», где излагается предыстория героя, начиная с детских лет и вступления в школьный возраст.

Определенный отцом в городское училище, Чичиков следует здесь его наставлению «больше всего» угождать «учителям и начальникам», в чем по-своему проявился присущий ему ум «со стороны практической» [Гоголь 1937–1952, VI, 225], помогавший не просто приспосабливаться к людям, которым хотел понравиться, но и манипулировать ими.

Учитель, любивший «тишину и хорошее поведение» и не терпевший «умных и острых мальчиков», смеявшихся, как ему мерещилось, над ним, за что он их «гнал и наказывал немилосердно», заставляя стоять «на коленях» и голодать «по суткам» [Гоголь 1937–1952, VI, 226], был для Чичикова не тем человеком, кто дает знания, а начальником , ожидавшим от находившихся в его власти абсолютного послушания. Применяемые им способы наказания не причиняли таких физических страданий, как розги и плети, но все равно приводили к насилию над личностью, заставляя, чтобы избежать его, демонстрировать, как и поступает будущий приобретатель, лицемерное подобострастие и показную почтительность.

Манипулировать учителем, считавшим способности и дарования «вздором» и отдававшим предпочтение тем из учеников, кто хоть «ни аза не знает», но зато «ведет себя похвально» [Гоголь 1937–1952, VI, 226], Чичикову удавалось потому, что очень скоро, как начал ходить в классы, «постигнул дух начальника и в чем должно состоять поведение», почему «все время» оставался «на отличном счету» [Гоголь 1937–1952, VI, 227]. Велико же было удивление «бедного учителя», когда, изгнанный из училища «за глупость или другую вину» и оставшись «без куска хлеба», услышал, что только Чичиков, в отличие от других бывших его учеников, отказался помочь ему: «Эх, Павлуша! вот как переменяется человек! Ведь какой был благонравный, ничего буйного, шелк! Надул, сильно надул ... » [Гоголь 1937–1952, VI, 227–228]. Чувствуя себя жертвой надувательства со стороны Павлуши и словно забыв о собственной роли в воспитании столь благонравного ученика, он так и не понял, почему не смог распознать в свое время подлинные мотивы его поведения.

Совсем иного рода учитель появляется в начале второго тома поэмы, когда автор приступает к рассказу об истории «воспитания и детства» Тентетникова, двенадцатилетним мальчиком попавшего «в учебное заведение, которого начальником на ту пору был человек необыкновенный» [Гоголь 1937–1952, VII, 11]. К тому времени, когда юноше предстояло пройти у него курс обучения, «необыкновенный наставник скоропостижно <умер>» [Гоголь 1937–1952, VII, 13], так что «не успел образовать<ся> и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек» [Гоголь 1937–1952, VII, 22–23]. Педагогические усилия «несравненного Александра Петровича» [Гоголь 1937–1952, VII, 11] были направлены как раз на образование и строительство в его воспитанниках именно такого человека.

Оценочные эпитеты, которыми награждает автор Александра Петровича, передают сложившееся представление об исключительном по своим качествам педагоге, одаренном редкостным «чутьем слышать природу человека» и заслужившем репутацию «дива воспитателей» [Гоголь 1937–1952, VII, 11]. Что касается специфических черт его фигуры, какой она предстает в авторском описании, то важно учесть ее несомненную связь с резко проявившимися во втором томе и пронизывающими повествование утопическими тенденциями (ср.: [Гончаров 1997, 223]).

Утопическим локусом (в ряду других такого типа локусов, изображенных во втором томе) предстает возглавляемое им учебное заведение, где от обучающихся он требовал «ума», а не одного лишь «хорошего поведения»; ученики были разделены на «малоспособных», проходивших «у него был коротенький курс», и «избранных», выделяющихся среди других своим умом и отобранных для «последнего класса» [Гоголь 1937–1952, VII, 12].

Их он знакомил с «наукой жизни», позволявшей очертить каждому «весь горизонт его поприща», чтобы «мыслями и душой жил уже там на службе» [Гоголь 1937–1952, VII, 13]. Это, однако, не значит, что юноше предстояло стать «всего лишь хорошим чиновником» [Анненкова 2005, 83]. На выбранном поприще выпускникам «нужно было показать» прежде всего «бо̀льшую силу души» [Гоголь 1937–1952, VII, 13]. Им открывался путь праведного служения, идя по которому они обрели бы высокую цель, не прописанную в должностной инструкции, и отвечающее ей направление движения.

Д.А. Оболенский, присутствовавший на чтении Гоголем первой главы второго тома, заметил автору, что «…Александр Петрович представляется каким-то лицом идеальным» и что «он, сравнительно с другими действующими лицами, как-то безжизнен». Признав замечание справедливым, Гоголь затем «прибавил: – Но он у меня оживет потом» [Оболенский 1952, 552]. Известная схематичность образа наставника, который он, как видно, собирался дополнить новыми чертами, более полно обрисовавшими бы его личность, объясняется между тем не только незавершенностью второго тома, но и характерной для его поэтики тенденцией к символизации изображенных здесь типов, не исключавшей и свойственную некоторым из них изначально заданную идеальность (см.: [Кривонос 2025, 315–317]).

Было отмечено, что «…в произведениях Гоголя школа – лишь часть мира (к тому же не самая главная)» [Бурдина, Мокрушина 2014, 100]. Изображенные и описанные в них учителя, педагоги и наставники, размещенные, как правило, на его периферии, не всегда даже становятся действующими лицами, однако являются, как мы попытались показать, пусть и не самой главной, но структурно необходимой и органичной частью созданной Гоголем художественной реальности.