Уникальный бронзовый идол из музея «Самартай» в Якутии: «Вещь в себе» и «Знаковость»

В коллекции историко-этнографического музейного комплекса «Самартай» им. Р.К. Захарова (с. Кердём Жемконского 2-го наслега Хангаласского улуса Республики Саха (Якутия)) имеется древняя бронзовая скульптура – крылатый медведь с изображениями антропоморфной личины и медвежьей головы посередине. Она была найдена летом 1992 г. возле развалин древнего жилища в местности Улахан Kyoсaгac на территории Мальжагарского 2-го наслега Хангалас-ского улуса пятиклассником В.С. Алексеевым, передавшим находку в данный музей*.

Экспонат (инв. № 20) привлекает внимание не только своей уникальной иконографией, но и очевидной иноэтничностью. В паспорте он обозначен как «нагрудный оберег шамана - ойуун ымыы кыыла». В литературе по шаманству якутов не встречается атрибут с подобным названием. По-видимому, сотрудники музея исходили из наличия на изделии петелек/от-верстий, явно предназначенных для крепления, например, к одежде. По мнению известного краеведа республики, члена Русского географического общества П.Р. Ноговицына, экспонат можно обозначить как кётёр эмэгэт ** (якут. «птица-идол»), беря во внимание родовые предания хангаласцев о тотемной птице – хотой-тангара («орел-божество»)***. Судя по состоянию артефакта и собственным якутским названиям, он длительное время мог служить культовым атрибутом в ритуальной практике местного населения.

Подобные образцы культового литья были распространены на обширной территории от водораздела Оби и Енисея на востоке до Камы на западе. О роли, значении и функциях древней бронзы в поздней обрядовой практике обских угров имеется довольно обширная литература, историографический обзор которой представлен в монографическом исследовании А.В. Бауло [2004, с. 3–10].

В свое время нами на примере культовой атрибутики, имеющей китайские истоки, была рассмотрена проблема культурных заимствований якутов в соответствии с собственными мифоритуальными традициями. В силу своей необычности и редкости такие предметы чаще попадали в руки избранных, в т.ч. и служителей культа, и постепенно наполнялись новым религиозно-мифологическим содержанием. В этом отношении культура якутов проявляет высокую адаптивную способность [Бравина и др., 2016].

Задачи настоящего исследования – атрибуция артефакта, определение места и времени его изготовления («вещь в себе»), возможных путей проникновения, выяснение семиотического образа в соответствии с традиционным мировоззрением и верованиями, а также функций предмета в обрядовой практике якутов.

«Вешь в себе»: описание и методика исследования

Описываемое бронзовое литое териоморфное изделие представляет собой синкретичный образ, сочетающий медвежьи и птичьи черты, дополненный расположенными на груди основного персонажа изображениями лица человека и перевернутой вниз затылком головы медведя у подбородка личины.

Сохранность изделия не вполне удовлетворительная, посередине имеется трещина, кончики рельефной морды медведя и крыльев отломаны и утрачены. Масса предмета 119 г. Высота фигурки 12,8 см, максимальная ширина 13,25 см. Изделие выполнено в технике литья в двухчастной форме, изготовленной с использованием модели. Вторичная обработка заключалась в удалении литника и выплесков вдоль швов с дальнейшей полировкой лицевой поверхности. Оборотная сторона не имеет орнамента и каких-либо петелек, она вторично не обработана.

Териоморфную фигуру с распахнутыми и опущенными вниз птичьими крыльями венчает рельефно выполненная анфас голова медведя конусообразной формы с короткими ушами и широкой мощной шеей. Глаза обозначены прочерченными овалами. Максимальная ширина шеи 4,3 см, высота головы с ушами – 3,8, длина сохранившейся части морды 2,6 см (рис. 1).

Верх крыльев окантован двумя валиками, между которыми проходит ряд «жемчужин», имеющих округлую или овальную форму. От нижней рельефной линии вниз крыльев спускаются чередующиеся спаренные прямые валики (посередине каждого крыла один одиночный) и одинарные ряды из перлов. Они обозначают стилизованные маховые перья птицы. На концах обоих крыльев пробиты отверстия для пришивания или привязывания фигурки. На правом крыле сохранились три целых отверстия, заполненные металлической шпатлевкой-замазкой, и два наполовину обломанных, на левом – одно, также заполненное замазкой. На верхних краях крыльев имеются сточенные сверху петельки-ушки для привязывания изделия, выглядящие как коготки, направленные друг к другу. Ниже просверлены дополнительные округлые отверстия.

Рис. 1. Птицевидный идол. Из собрания историко-этнографического музейного комплекса «Самартай», Россия. а – фотография; б – рисунок.

Похожий на птичий хвост продолговатый, с закругленным концом. Вся его поверхность покрыта таким же орнаментом, как и крылья, только он полузатертый. На конце пробиты три овальных отверстия для пришивания или привязывания, среднее обломано. У основания хвоста в обе стороны отходят подтреугольные выступы, окантованные валиком, посередине каждого ряд из трех «жемчужин». Ширина хвоста 2,7–3,2 см, в месте с подтреугольными выступами – 4,4 см.

Между крыльев, в самой середине предмета имеется рельефная антропоморфная личина с «прической» в виде волнистых линий («косы»), расходящихся в стороны параллельно орнаментальным линиям на крыльях. Кончики «кос» упираются в знаки, похожие на стилизованные фигурки свернувшихся зверей или личинок насекомых с одной передней конечностью. Контур антропоморфной личины овальный, глаза обозначены выпуклыми окружностями с точкой-выпуклиной посередине. Остальные физиономические детали, такие как нос и рот, либо отсутствовали, либо стерлись в процессе использования предмета. Длина овала антропоморфной личины 1,9 см, ширина – 1,2 см. На уровне «щек» с обеих сторон дугами обозначены уши, возле них по две «жемчужины» (снизу и сбоку). Ниже антропоморфной личины расположен распространенный в обь-иртышской культурно-исторической общности геральдический знак – стилизованная голова медведя, обращенная носом к личине. Уши обозначены полукруглыми затертыми выступами, глаза – прочерченными кружками. Длина головы 2,6 см, ширина – 2,2 см. Лапы с имитацией когтей являются как бы продолжением декоративной окантовки хвоста птицы, выполненной валиками. Если считать когти по выпуклостям, учитывая кончик боковых абрисов окантовки хвоста птицы, то их пять, а если по желобкам между валиками, то их четыре, что согласуется с другими подобными культовыми изображениями четырехпалых медведей, связанных с образом покойного «великого» шамана, ставшего духом-помощником другого шамана, а также с представлениями о большом пальце как вместилище души и шаманской силы [Гемуев, 1985, с. 140–143; Троицкая, 2000, с. 45].

На портативном рентгенофлуоресцентном анализаторе «МетЭксперт» из научного оборудования ЦКП ФИЦ ЯНЦ СО РАН был проведен анализ металла данного предмета. Для этого небольшой участок с тыльной стороны механически очистили от окислов. Установлено, что изделие изготовлено из бронзы, содержащей 60,843 % меди, 29,132 % олова и 10,025 % железа. Анализ металлической шпатлевки-замазки в отверстиях на крыльях показал наличие железа, меди и алюминия, в одном месте соответственно 60,773; 38,172 и 1,055 %, в другом – 64,089; 34,687 и 1,224 %.

Поиск аналогий такому сложному полиморфному образу, ранее не встречавшемуся на территории Якутии, вывел на круг археологических культур Западной Сибири, где было распространено культовое художественное бронзовое литье, объединяемое в т.н. западносибирский или обской звериный стиль, который, в свою очередь, имел параллели с пермским и печорским звериными стилями [Муратбакиева, 2021]. Общим для них является мотив птицы, в т.ч. с антропоморфной личиной на груди [Белавин, Игнатьева, 2010, с. 75]. В.А. Могильников отмечал, что, согласно представлениям обских угров, птица сопровождала душу умершего в загробный мир, и личина на груди птицевидного существа, возможно, символизировала душу покойного [1987, с. 190]. По мнению М.Ф. Косарева, древние бронзовые синкретичные птицевидные идолы, сочетавшие также зооморфные и антропоморфные черты, могли быть и тотемными [1984, с. 188]. В этой связи стоит вспомнить изображение крылатого медведя Шелаба – могучего духа обских просторов. Фигурки птице-зверей с личиной на груди, подобные селькупскому Шелабу, встречаются на огромной территории от водораздела Оби и Енисея на востоке до Камы на западе [Пелих, 1992, с. 89].

Раннесредневековые изображения птицевидных существ с личиной на груди имеют корни в культурах раннего железного века таежной зоны Западно-Сибирской равнины, в частности в кулайской, от которой произошли рёлкинская, потчевашская, верхнеобская и другие культуры [Чиндина, 1991, с. 3]. Согласно данным картографирования, проведенного А.М. Белавиным, В.А. Ивановым и Н.Б. Крыласовой [2009, с. 246–249, рис. 72–74], такие изображения были распространены на обширной территории от Верхнего Приобья на востоке до Ветлужско-Вят-ского междуречья на западе, но наибольшая их концентрация наблюдается в Пермском Предуралье в ареале ломоватовской культуры. Довольно часто они встречаются также в Приобье и Прииртышье, отдельные находки известны в Республиках Коми, Удмуртия, Татарстан, Марий-Эл [Там же, с. 214–215].

Иконографически наиболее близкий к самартайско-му крылатый идол был найден в Омском Прииртышье в могильнике Окунево III конца VII – VIII в. н.э., относящемся к потчевашской культуре раннего Средневековья [Могильников, 1987, табл. XXVIII, 33]. Это фигура птицы с антропоморфной личиной и головой медведя посередине (рис. 2). Геральдическая композиция на птицевидном идоле, включающая не только антропоморфную личину, но и голову медведя, – ред- кое явление, хотя само по себе изображение голов медведей в «жертвенной» позе – весьма распространенный мотив на территории от Прикамья до Западной Сибири включительно [Троицкая, 2000, с. 45]. Кроме общего иконографического типа в целом, самартай-ского идола сближает с окуневским наличие петелек для привязывания и своеобразное оформление крыльев рядами из перлов. Вместе с тем потчевашская фигурка в отличие от самартайской действительно представляет собой птицу с головой ушастой совы, т.е. это разные сакральные персонажи.

Вопрос о том, когда и как самартайский крылатый медведь с личиной на груди попал в столь отдаленный от основного ареала таких идолов регион, остается открытым. Это могло быть результатом различного рода межэтнических контактов древних племен. Показательна в данном отношении находка из слоя IV стоянки Улахан-Сегеленнях на р. Токко в бассейне нижней Олёкмы, датируемого ранним железным веком. Это фрагмент слегка изогнутой пластины из рога северного оленя (рис. 3, 1 ). Изделие орнаментировано двойными продольными и диагональными резными линиями. Исследователи находят параллели таким пластинам уже в металлическом варианте в традиционном костюме нганасан [Степанов, Кириллин, 2003, с. 91–92]. Похожие по форме серповидные бронзовые пластины входят в состав предметного комплекса рёл-кинской культуры (VI–IX вв.) Томско-Нарымского Приобья [Чиндина, 1991, с. 172, рис. 32, 38 , 39 , 41 ] (рис. 3, 2–4 ). По мнению исследователей, эта культура имеет ряд сходных с кулайской признаков, но в то же время сопоставима с этнографическими материалами современных угров и самодийцев Западной Сибири. Обнаружение в бассейне Олёкмы костяной нашивной пластины, сходной по своему облику с бадямуо

Рис. 2. Птицевидный идол потчевашской культуры из могильника Окунево III в Омском Прииртышье (масштаб не указан). а – фотография [История Сибири, 2019, рис. 122, 60 ]; б – рисунок [Могильников, 1987, табл. XXVIII, 33].

традиционного нганасанского костюма, а также наличие в топонимике Якутии большого самодийского пласта указывают на то, что в раннем железном веке здесь наряду с юкагирами могли широко расселяться уралоязычные племена угро-самодийского происхождения [Степанов, 2004, 2005; Бравина, Петров, 2018].

В эпоху Средневековья в связи с активизацией миграционных процессов контакты между регионами Западной и Восточной Сибири приобрели еще более интенсивный характер, о чем свидетельствуют многочисленные параллели в культурах якутов и племен «саамай» (якут. самодийцы) [Бравина, Петров, 2018]. В.А. Туголуков допускал, что автохтонное доякутское население Вилюя составляли предки древних племен, принадлежавших к уральской (финно-угорской и самодийской) языковой семье [1985, с. 216]. В этом контексте определенный интерес представляет уникальный фольклорный текст – «Медвежья песня», записанная С.И. Боло в 1938 г. у вилюйских якутов, она имеет аналогии с медвежьими песнями финно-угорских и самодийских народов [Мухоплева, 2022, с. 107–108].

И наконец, «крылатый медведь» мог быть привезен из Западной Сибири русскими землепроходцами для обмена на пушнину или попасть сюда в более позднее время вместе с торговцами и про- мышленниками.

Однозначно только то, что рассматриваемая скульптура имеет неместное происхождение, она слишком узнаваема и принадлежит угорским народам – это явно инокультурный для Центральной Якутии культовый атрибут.

«Знаковость»: этнографические интерпретации

А.В. Бауло на основе изучения религиозно-обрядовой практики обских угров, у которых в качестве культовых атрибутов выступают образцы древнего бронзолитейного производства, сделал вывод о том, что процесс культурного заимствования включает три этапа: опознание, использование и влияние [2004, с. 36–44]. Опознание происходит прежде всего на смысловом уровне. Примечательно, что тотемом хан-галасского рода, на территории проживания которого найдена скульптура, является орел. Согласно мифу, он стал для хангаласцев божеством, сбив гуся для

Рис. 3. Нашивные пластины изогнутой формы.

1 – костяная пластина со стоянки Улахан-Сегеленнях в Якутии (по: [Степанов, Кириллин, 2003, с. 91]); 2–4 – металлические пластины рёлкинской культуры Среднего Приобья (по: [Чиндина, 1991, рис. 32, 38 , 39 , 41 ]).

их умирающего от голода предка [Предания..., 1995, с. 178–179]. Якуты боялись громко называть орла, используя вместо слова хотой («орел») подставные наименования: улахан кыыл («огромное животное»), тойон кыыл («господин-животное»), кынаттаах кыыл («животное с крыльями») [Скрябина, 2017, с. 180], подтверждающие поклонение могуществу и величию птицы. Обращает на себя внимание название «животное с крыльями», которое как нельзя более соответствует иконографии рассматриваемой нами скульптуры, что напоминает изображение «крылатого дьявола» Шелаба в образе семикрылого медведя у селькупов [Пелих, 1992, с. 77, рис. II, 1 ].

По мнению Н.А. Алексеева, в результате мифологического развития тотемистических воззрений об орле возникли представления о добром божестве (айыы) Хомпоруун Хотой (Горбоносый Орел) – прародителе людей и орлов [1975, с. 58, 190–191]. Счи- талось, что он жестоко карает человека, убившего орла, направляя на него духов болезней. «По просьбе провинившегося шаман приступает к камланию, изготовив из гнилого дерева (эмэх мас) изображение этого животного. Если это был орел, то шаман обращается бастынг (=бастыкы) тюннюгюнэн, т.е. через лучшее (переднее) окно, на юго-запад. В жертву приносится в этом случае лошадь темной масти с оплечьями (хара дьагыл сылгы). Кровью сердца принесенной в жертву скотины шаман разрисовывает приготовленное изображение (рисует глаза и пр.), затем, при камлании, обещает от имени хозяев почитать орла (если был убит орел) как “духа-покровителя” (тангара), назначенного Урунг Ар-ом (верховный правитель небесных божеств-творцов айыы. – Р.Б., В.Д.). Сделанное шаманом изображение, в которое внедряется сюр (душа) убитого орла, помещают в переднем углу дома. По окончании камлания оно выносится в лес. По другой моей записи, оно вешалось в переднем углу (басык усукка)...» [Ионов, 1915, с. 53–54]. По данным фольклора, деревянную фигуру орла с распростертыми крыльями называли хотой эмэгэтэ («орлиный идол») [Большой толковый словарь..., 2005, т. 2, с. 106].

Как отмечал В.М. Ионов, в некоторых случаях бездетные женщины обращались с просьбой о даровании детей к орлу-предку [Ионов, 1913, с. 7–8]. С этой точки зрения, якутов в необычном для них изображении мог привлечь мотив птицевидного существа с антропоморфной личиной на груди, который можно было толковать как образ божества-предка, приносящего на своей груди душу кут испрашиваемого ребенка. Все сказанное выше допускает возможность того, что бронзовый птицевидный медведь мог служить у якутов изображением тотема-предка – «животного с крыльями», занимающим почетный угол дома.

Наиболее архаичными из мифов о тотемных божествах являются легенды о тотеме-медведе, восходящие к древнейшему евразийско-американскому пласту культа медведя. Б.А. Васильев, автор работы о медвежьем празднике, пришел к выводу, что этот культ является чрезвычайно древним, относится к «дошаманскому» периоду истории религиозных воззрений и был занесен колонизационным потоком из Сибири в Северную Америку в конце палеолита, что свидетельствует о древности культа [1948, с. 103].

Среди якутов бытовало поверье, что медведь слышит, если человек говорит о нем плохо, и может за это наказать. Именно поэтому они заменяли слово эсэ («медведь») эвфемизмами: тыатаа-гы («лесной»), хара («черный»), харанга тююлээх («темношерстный»), кырдьагас («старый»), адьыр^а кыыл, сиэмэх кыыл («огромный кровожадный зверь»), арба^астаах («имеющий доху»), маамыктаах («име ющий должность»)*, тыа кинээсэ («князь леса»), улуу кыыл («великий зверь»), тойон («господин») и т.д. [Скрябина, 2017, с. 179].

«Медведь был когда-то женщиной, и в этом легко убедиться, если снять с него шкуру и положить на спину (иттэнэри уурдахха): он тогда имеет вид женщины (дьахтар дьахтарынан). Кроме того, на теле видны женские украшения (симэх). Украшения, которые когда-то носила эта женщина, оставили следы и снаружи, так как на местах, где обычно носятся эти украшения, шерсть оказывается вытертой (симэгэ бысыта сиэбитэ – сырҕаннаах) – на шее от кольца (кылдьыы), на груди от передних украшений (илин кэбисэр), в пахах от нижних украшений (кыабакка си-мэгэ). Женщина эта вскоре по прибытии в дом мужа... стала избегать людей, прятаться и наконец ушла в лес, где и превратилась в медведя» [Ионов, 1915, с. 51].

Медведя в качестве предка почитали на севере якуты урюнейского рода, эвенкийского по происхождению. Однако и у центральных якутских родов сохранились некоторые следы тотемистических верований о медведе. Из этнографических данных известно, что тунгусы кочевали по обширной территории современного Хангаласского улуса [Ушницкий, 2018, с. 15–16]. По преданиям, предком нёмюгинского рода хангалас-цев являлся внук легендарного Тыгына – Бас Харын-ньы/Харанньа [Ксенофонтов, 1977, с. 87]. Имя родоначальника, согласно родовым преданиям нёмюгинцев, переводится как «голова медведя» ( бас (якут.) – «голова», хара – эвфемизм слова «медведь» (якут.) + ньа – суффикс, передающий цвет (эвенк.)). И действительно, на территории наслега можно встретить в глухой тайге деревья, на ветвях которых до сих пор висят медвежьи черепа, считавшиеся оберегами от злых духов. Примечательно, что сын Харынньы по имени Хапырал впоследствии стал князьцом Нёмюгинского наслега и получил кортик** [Исторические предания..., 1960, с. 137–138]. Таким образом, вполне возможно, что нё-мюгинцы идентифицировали себя с потомками весьма родовитого таежного предка, занимавшего высокое положение среди животного мира тайги.

Орел и медведь считались духами-покровителями шаманов. По сведениям В.М. Ионова, у якутов самыми сильными слыли «орлом врученные» (хотой-тон туттарбыт), т.е. ниспосланные орлом шаманы [Ионов, 1913, с. 8]. По рассказам хангаласских якутов, «у каждого шамана бывает так называемый мать-зверь (“иньэ-кыыла”), который имеет, будто бы, вид большой птицы с клювом, напоминающим железную ле- доколку, с крючковатыми цепкими когтями и с хвостом длиной в три маховых сажени. <...> Мать-зверь, сойдя в нижнюю страну с душой (“кутун-сюрюн”) имеющего быть шаманом, воспитывает его там в ветви елового дерева. Душа большого шамана воспитывается на девятом ряду ветвей (считая снизу)» [Ксенофонтов, 1992, с. 44–45].

Нередко среди подвесок шаманского костюма народов Сибири встречаются фигурки разных птиц – духов-помощников, которые вырезали из листового металла, а не отливали. В отличие от профильных фигур других птиц, орла изображали анфас, «длиною около четверти»*, с широко развернутыми крыльями и веерообразно раскрытым хвостом [Попов, 2006, с. 60].

Уникальной является дисковидная подвеска кюсэнгэ с изображениями орлов, описанная В.Н. Васильевым. Пластина довольно массивная, диаметром 17 см. Наружная чуть-чуть выпуклая сторона гладкая, «на вогнутой же стороне, кроме многочисленных следов молотка, имеются три малозаметные фигуры. Одна из них изображает птицу с распущенными крыльями и хво-

Рис. 4. Шаманская подвеска кюсэнгэ (по: [Васильев В.Н., 1910, рис. 18]).

ке над птицами изображено «туловище животного. Линия спины сзади продолжена в горизонтальном направлении и образует вытянутый хвост. На перед-

стом; голова с поворотом в сторону левого крыла. Близ хвоста, с двух сторон, отмечена пара ног. Хвост в виде веера, обозначен лучевидно расходящимися линиями. Голова, крылья и туловище обведены тонкими контурными линиями; короткими и удлиненными штрихами обозначены перья туловища и крыльев. Вторая фигура также изображает птицу с расправлен- ными крыльями, только, по-видимому, двуглавую (от второй головы заметно лишь ocнование шеи). Как и у первой, у нее обозначены хвост и ноги. Голова, туловище и крылья обведены тонкими контурными линиями, грубая штриховка должна обозначать перья. Кроме того, у обеих птиц намечен рот. По-ви-димому, вторая фигура изображает сказочно-шаманскую птицу ёксёкю**, представляемую обыкновенно с двумя или тремя головами...» [Васильев В.Н., 1910, с. 18–19, рис. 18] (рис. 4). На этой же пластин- нем суженном конце туловища выведена голова, напоминающая лошадиную... <...> На голове – две короткие, торчащие кверху линии, обозначающие, по-видимому, уши. Внизу отмечены 4-мя линиями две пары ног, кончающихся тремя пальцами, как у птиц» [Там же, с. 19–20]. По сведению автора, кюсэнгэ изображает сиденье-облако шамана (ойуун олого), на ко- тором он во время камлания поднимается в верхние или спускается в нижние миры.

В рассматриваемом изделии примечательно нанесение острым предметом изображений птиц и животного, по предположению В.Н. Васильева – лошади. Последняя не входит в круг духов-помощников, в камлании ее использовали в качестве жертвенного животного. Возможно, сюжет рисунка состоит в изображении обряда жертвоприношения, когда сюр лошади отправляется в мир духов в сопровождении духов-покровителей шамана.

По некоторым данным, у наиболее сильных шаманов в качестве матери-зверя выступал медведь. Е.Д. Прокофьева пишет, что у долган, селькупов и якутов шаманский костюм представлял медведя [1971, с. 8]. «...Старые якутские шаманы имели кафтан, сшитый из цельной шкуры медведя, а в качестве головного убора – шкуру, снятую чулком с головы медведя и надеваемую как колпак. Весь костюм воспроизводил зверя...» [Там же, c. 42–43]. К сожалению, автор не указал источник. Иной подобной информации в существующей литературе по шаманизму нам не известно.

Относительно фигуры медведя на плаще якутского шамана есть несколько упоминаний. По данным А.А. Попова, на плаще шамана «ниже ребер на левом боку пришито изображение медведя “ хааннаах тангалайдаах, алта хаардаах, дьэнгкэлээх харданг эсэ ” (имеющий кровавое нёбо, шестигодовалый, светло-рыжий медведь), около 2-х вершков* длиною» [2006, с. 61, рис. 1, г-2]. По сведениям Г.Н. Потанина, на спине костюма, вывезенного Р.К. Мааком, «в восьмом ряду подвешены две железные пластинки, вырезанные в виде четвероногих животных; одна фигура напоминает медведя отсутствием хвоста и опущенной головой; другая имеет длинный хвост...» [1883, с. 684]. Правда, не указано, откуда вывезен этот костюм. В работе Э.К. Пекарского и В.Н. Васильева, посвященной шаманским атрибутам, есть рисунок «литого медного изображения зверя», подвешенного к железному кольцу [1910, с. 17, рис. 15].

По наблюдению С.В. Иванова, вырезанные из железа фигуры медведя на шаманском костюме народов Сибири профильные, большей частью статичные, имеют длину от 6 до 13 см. Для них характерны линия опущенной вниз головы, толстая шея, выдающиеся лопатки и пониженная задняя часть тела. Эти фигурки помещали на спинке костюма то между лопатками, то с правой и левой стороны, то на железных имитациях ребер с целью их укрепления. Медведь считался помощником «черных» шаманов, на нем можно было спускаться в нижний мир [Иванов, 1970, с. 208–209, рис. 189].

Таким образом, приведенные выше материалы свидетельствуют о том, что самартайский бронзовый идол поддерживал уже имевшиеся тотемистические образы, традиции, систему функционирования атрибутов в религиозно-обрядовом комплексе и занял в нем свое достойное место.

Заключение

Как показывают наши исследования, найденные в Якутии художественные изделия иноэтнического происхождения в большинстве случаев бытовали в качестве предметов культовой практики. При этом включение изделия в ритуальную сферу определялось характером передаваемого образа. В силу своей необычности и редкости такие предметы чаще попадали в руки избранных, в т.ч. и к шаманам, и при их посредничестве (толковании) постепенно наполнялись местным религиозно-мифологическим содержанием. В этом контексте бронзовая фигурка крылатого медведя могла восприниматься сквозь призму тотемистических представлений о предках-покровителях – орле и медведе. Во время шаманского камлания, посвященного Горбоносому Орлу айыы, фигурку могли использовать вместо деревянного изображения хотой эмэгэтэ («орлиный идол») и в этом качестве поместить в почетном углу дома. Бронзовая скульптура могла играть и роль оберега ымыы, как лапа медведя, которую часто вешали над колыбелью. Антропоморфная личина на груди птицевидной фигуры, возможно, была связана с представлениями о душе кут детей, испрашиваемой бездетными женщинами у предка-орла айыысыт. И наконец, бронзовая скульптура могла служить атрибутом шаманского костюма, который часто наполнялся необычными изделиями, подчеркивающими сакральность мира духов, закрытого для неизбранных завесой мистических тайн.

По всей вероятности, к таким изделиям, обнаруживающим инокультурное влияние, относится круглая гравированная пластина кюсэнгэ с изображениями орлов и лошади. По мнению Н.В. Федоровой, обычай нанесения прочерченных острым предметом рисунков на металлические изделия (бронзовые бляхи, зеркала, привозную серебряную посуду) известен только в Западной Сибири и в некоторых местах Верхнего Прикамья, а фактически, Северного Предуралья. Этот обычай в свою очередь имеет в основе древнюю «уральскую» изобразительную манеру [Федорова, 2003, с. 146]. Сам сюжет рисунка кюсэнгэ с двухголовым орлом ёксёкю напоминает металлические блюда с изображением трех- и семиголовых животных усть-полуйского времени. Трехголовые фигуры часто встречаются на территории Прикамья и Западной Сибири. При этом наибольшее распространение образ трехголовой птицы получил в Приобье в раннем железном веке [Муратбакиева, 2021, с. 288].

Анализ бронзового идола из музея «Самартай» еще раз свидетельствует о том, что традиционная культура якутов не была простым потребителем привозных предметов, она наполняла их собственным идеологическим содержанием и создавала новые формы культовой атрибутики в соответствии со своими религиозно-мифологическими представлениями.

Работа выполнена с использованием научного оборудования ЦКП Федерального исследовательского центра ЯНЦ СО РАН в рамках проекта НИР ФИЦ ЯНЦ СО РАН «Природа и Человек: адаптационные стратегии древних и традиционных культур Якутии» (FWRS-2024-0081) и госзадания ИАЭТ СО РАН.