В. Пьецух и А. П. Чехов: «футлярный человек» как единственный способ существования

В своем творчестве писатель В. Пьецух отводит А. П. Чехову особую роль. В интервью он называет А. Чехова «полубогом» [34, с.3], а жанр своих произведений определяет как «Чехов для бедных» [38, с. 10]. У А. Чехова и В. Пьецуха есть «общность настроения» [11, с. 246], «характерными чертами их мира являются неопределенность, неясность» [2, с. 6], В. Пье-цух, исследуя нравственные изъяны общества, обращается к чеховским названиям, сюжетам, цитатам, героям.

Цель данной статьи — ответ на вопрос: для чего В. Пьецух использует в своих произведениях чеховский миф и чеховский текст? Для достижения данной цели выполним следующие задачи: рассмотреть в пьецуховских произведениях варианты чеховского мифа и чеховского интертекста, найти точки их соприкосновения.

Категория чеховского мифа существует в произведениях В. Пьецуха в двух вариантах: это миф о личности А.Чехова и «миф о футлярно-сти».

Рассмотрим сначала миф о личности А. Чехова. В рассказах В. Пьецуха наиболее частотны три грани этого мифа: детство А. Чехова, его зрелость и его смерть. Находкой автора является использование различных вариаций каждой грани по принципу «Сколько людей — столько мнений» — это помогает лучше понять многостороннюю личность А. Чехова. Так, в «Рассуждениях о писателях» В. Пьецух приводит следующую вариацию: детство А. Чехова было трудным, отец «сёк его, заставлял работать в холодной лавке. Чехов был двоешником…» [30, с. 192]. Об этом также говорит учитель в романе «Жизнь замечательных людей» [26, с. 101]. Со школьной скамьи нам известно, что сам А. Чехов говорил: «В детстве у меня не было детства». Его брат Александр вспоминал, что их отец широко применял «исправительные меры» к собственным детям.

Но тут же В. Пьецух пишет о том, что А. Чехов стал «человеком светлым». Как мог «обыкновенный мальчик» не озлобиться на мир? С этого момента мы узнаем факты о том, что отец бережно хранил до самой смерти письма А. Чехова и не был расчетливым и жестоким. В. Гиляровский вспоминал, что «Павел Егорович был человеком, полным поэзии» [7, с. 20]. А сам А. Чехов говорил: «Талант в нас со стороны отца» [14, с. 150].

Вариации используются также при определении характера А. Чехова. В. Пьецух пишет, что А. Чехов был человеком «небывалой нравственности» [30, с. 190] и вел себя как «наследный принц» [29, с. 130]. Современники А. Чехова писали, что он был «простым, не лезущим в учители жизни» [13, с. 560], «мягким в обращении, деликатным» [36, с. 100]. Однако далее мы узнаем, что А. Чехов «любил пирушки», «изящную одежду», «уютные экипажи», что никак не вяжется с образом «полуаскета». И. А. Бунин в воспоминаниях писал, что Чехов «любил и пошутить» [4, с. 515], К. Станиславский рассказывал, что шутки писателя «могли обидеть человека» [37, с.372], В. А. Гиляровский вспоминал «историю об арбузе» [7, с. 114].

Следующее столкновение вариаций — «Чехов не переносил спиртного» и «Чехов перед смертью выпил бокал шампанского». В рассказе «Драгоценные черты» описан спор: один утверждает, что «Чехов не пил», а другой вспоминает миф о шампанском [24, с. 8]. В произведении «Письма из деревни» В. Пьецух пишет, что А. Чехов пил «французское вино» [29, с. 130], а в «Рассуждениях о писателях» рассказывает о последнем бокале шампанского [30, с. 192]. Сам А. Чехов в своих письмах писал о том, что он употребляет спиртное. Об этом же писали его современники, к примеру, А. И. Куприн приводил следующий совет А.Чехова: «Выпейте водки. Собираешь целое утро грибы, устанешь, а перед обедом выпьешь рюмки две или три. Чудесно!..» [13, с. 563].

Следовательно, В. Пьецух заявляет, что А. Чехов был человеком «небывалой нравственности», но не ханжой, а «веселым верным другом». А. Чехов — образец для подражания, символ нашей «высочайшей литературы», ориентир, к которому должен стремиться современный человек.

Cледующий вариант чеховского мифа — миф о «футлярности» — неразрывно связан с категорией чеховского интертекста. Чеховские названия, цитаты, сюжеты «выстраивают» миф о «футлярности», помогая автору выразить свою точку зрения.

В. Пьецух считает, что спасение человека — в самоизоляции («футлярности»): «Надо уезжать из города» [34, с. 3], «чтобы не впасть в грех…» [1, с. 100]. Это разрушает устоявшееся определение «футлярности». Прижизненные критики А. Чехова утверждали, что А. Чехов создал образ пошлой действительности. Беликова называли «ничтожным, отрицающим жизнь» [3, с. 263], «ходячей пошлостью» [16, с. 353], «уродливым и жалким» [5, с. 360]. Литературоведение XX в. согласилось с этим: Беликов — «иссушенное гербарийное существо» [12, с. 71], «выразитель рутины» [8, с. 99], а «футлярность» — «очерствение души» [20, с. 56].

В. Пьецух же рассматривает понятие «фут-лярности» под другим углом в своих рассказах «Наш человек в футляре», «Человек в углу», «Шкаф», «Дядя Сеня», «Крыжовник», «Д.Б.С». Футлярность для В. Пьецуха — не «рутина», а истинное существование человека. В. Пьецух «видоизменяет заглавие претекста, сохраняет его сюжет и апеллирует к чеховскому рассказу, провоцируя определенные читательские ожидания» [2, с. 7].

Название рассказа «Наш человек в футляре» отсылает к известному рассказу А. Чехова: связь с претекстом осуществляется за счет добавления компонента «наш» в названии. Вместе с тем, местоимение «наш» «разрушает иллюзию похожести» [21, с. 428]: это «понятный и близкий», «инакомыслящий» «футлярный диссидент» [17, с. 34]. Задача автора — «сопоставить человека чеховской эпохи и нашей» [33, с. 200]. Далее автор, «опираясь на чеховский сюжет, реализует установку на разрушение социальных мифов и стереотипов» [21, с. 429].

Внешне Беликов и герой В. Пьецуха Серпеев похожи. Во-первых, оба боятся окружающей действительности, во-вторых, и Серпеев, и Беликов работают учителями — это их «футляры». В-третьих, одинаковы приемы создания их фамилий: фамилия «Беликов» имеет родственное слово «белец» («живущий в монастыре»), фамилия «Серпеев» — «серпистый» («задавленный страхом»).

Но есть и отличия. Во-первых, страх Беликова — «иррациональный», а страх Серпеева — обоснованный. Бояться всего Серпеев стал под влиянием жестокой действительности: смерти — после откровений отца, насилия — после избиения и т. д. Таким образом, аллюзии с Беликовым становятся чертами различия, а не сходства. «Наш человек в футляре» в самом деле оказывается нашим, т. е. «близким современникам» [17, с. 92]. Во-вторых, страх Серпеева — это не малодушие Беликова, Серпеев — «человек порядочный», «чувствующий прекрасное»,

«который учит, руководствуясь идеалами «светлой литературы» [33, с. 2004]. Предать идеалы для него страшнее, чем быть наказанным начальством.

В рассказе А. Чехова «рутина» и «футляр-ность» — это одно и то же. Не только Беликов является человеком в футляре. В рассказах же В. Пьецуха «рутина» и «футлярность» — противоположные понятия.

Без литературы «человек не может быть нравственным» [2, с. 9]. Но идеалы Серпеева невозможны в страшном ХХ в., «интертекстуальные переклички с русской классикой подчеркивают несоответствие жизни и литературы» [15, с. 230].

Главный герой рассказа «Человек в углу» В. Э. Целиковский также боится окружающей действительности. Из-за страха его организм «изнашивается». Окружающая жизнь, порождающая в людях страх, кажется ему бессмысленной: «род человеческий выбрал себе путь духовного обнищания через научнотехнический прогресс» [31, с. 101]. Средством от болезней является барсучий жир, для этого Целиковский вступает в охотничий клуб. И там он «чувствует себя лучше»: «освобождение от тлетворного влияния цивилизации ведет к возрождению человека» [31, с. 115]. Но охота — это путь через «насилие», что неприемлемо для Целиковского. Футляром для него являются чеховские мысли о светлом будущем, о «недоступном» идеале, к которому стремится «лучшая часть человечества». «По мнению Пьецуха, надежда на лучшее свойственна русскому человеку, и одной тоски по светлому будущему достаточно, чтобы оно наступило» [35, с. 287].

Футляром также являются посиделки с генералом Букетовым, где они «размышляют о прошлом», «обсуждают вечные темы». Ведь «речь для нас — первая реальность, а сама реальность вторична» [41, с. 180]. Сам В. Пьецух видит спасение в прошлом: «мне несимпатична современная жизнь», история «занимается образованием души» [1, с. 100].

От страшного настоящего прячется в шкафу актриса Ольга Чумова, главный персонаж рассказа «Шкаф». Однажды ее мужа забирают чекисты, Ольга решает «отсидеться в шкафу». Шкаф — это не тот футляр, в котором «сидишь, отгородился от всего и ничего не слышишь». Жизнь вокруг шкафа течет своим чередом: «жалуется на жизнь старуха Мясоедова», «занимаются супруги Воронины своим молодым делом». Ольга «всегда в курсе событий». Это «мечта русского человека» — всё знать, всё ви- деть, но не принимать в этом участия и быть в безопасности. Вынужденное «отшельничество» не проходит для Ольги даром: она занимается самообразованием, много размышляет о жизни.

Шкаф как образ прошлого отсылает нас к пьесе «Вишневый сад». Здесь В. Пьецух спорит с А. Чеховым: если у А. Чехова прошлое и воспоминания о нем бессмысленны, то у В. Пьецу-ха прошлое является спасительным «футляром».

«Человек в футляре», «Человек в углу», «Шкаф» — это рассказы об «общерусском чувстве страха» перед жестоким миром. Но мир еще и бессмыслен и не упорядочен: «люди не влияют на события» [35, с. 285], «провидеть ближайшее будущее России невозможно» [22, с. 10]. Зачем к чему-то стремиться, если обыкновенного порядочного человека могут забрать в милицию? Всё это происходит с главным героем рассказа «Дядя Сеня», актером Семеном Литовкиным. Случайно он падает в обморок на улице, и его принимают за пьяного. Литовкин пытается восстановить справедливость, но ему говорят, что «с милицией судиться бесперспективно» и «жизнь на этом не заканчивается». Но это не устраивает его, так как. «много накопилось на душе». «В чем смысл моего существования?» — задает он себе вопрос.

Название настраивает читателя на поиски соответствий с пьесой А. Чехова. Войницкий тоже задавал подобные вопросы: «Что мне делать? Жизнь моя потеряна…» [39, с. 100]. Дядя Ваня «бунтовал» против своего существования, как «возмутившийся раб» [Соловьев, 2002, с. 280]. «Бунт» в рассказе В. Пьецуха выражается в том, что дядя Сеня идет жаловаться на незаконное задержание. Как и в пьесе А. Чехова, этот «бунт» бессмыслен и безрезультативен. Второе соответствие — театральная роль Семена Литовкина — дядя Ваня. Его театральная профессия является для него футляром, но этот футляр не является спасением. Ведь, во-первых, мысли Литовкина и Войницкого одинаковы, а во-вторых, данная пьеса имеет «новаторский» конец: в середине четвертого действия Войницкий кончает жизнь самоубийством.

У Чехова Войницкий отметает все мысли о самоубийстве и решает «что-то делать» — и «торжествует жизнь». Самоубийство же убивает любую надежду. Повторяется мысль о том, что литература — это невозможный идеал. Литовкин вынужден «играть» свою смерть каждый день, лежать на сцене и ругать «все время ноющих» персонажей Чехова: «Слюнтяи, сволочи, жизнь им была нехороша! Нет, какую жизнь профукали, собаки, — феерию, а не жизнь!» [25, с. 161]. Современный человек в интерпретации В. Пьецуха лишен любых иллюзий. Сбываются слова доктора Астрова о том, что люди, «которые будут жить через двести лет, будут презирать нас» [39, с. 109].

Продолжает эту тему рассказ «Крыжовник». Название отсылает нас к одноименному рассказу А. Чехова. Мечту о крыжовнике можно считать «футляром, в который втиснута вся человеческая жизнь» [10, с. 238]. Стал ли счастливым помещик? Ведь русскому человеку нужен «весь простор видимого света» [5, с. 361].

В отличие от помещика, у Саши Петушкова цели нет с самого начала. Он «чувствует в себе какое-то смутное призвание», но «плывет по течению»: попадает то в компанию бичей, то в языческую секту, занимается бизнесом. Он пытается организовать свою жизнь — но всё оказывается впустую: «путь к цели слишком запутан, непонятен смысл жизни» [27, с. 90]. Петушков вначале ведет себя как обыкновенный «нефутлярный» человек: «легко принимает чужое мировоззрение», но в конце рассказа «уходит в футляр» — «становится свободным». «Свободой», т. е. футляром, является выращивание крыжовника. Только это «нефутлярное» существование дает плоды: четыре новых сорта и вступление в общество селекционеров. У А. Чехова крыжовник является символом цели, но не счастья. Ведь достижение цели — не познание счастья. Достигнув цели, человек задает третий русский вопрос: «Ну и что?» [1, с. 101]. Герой же В. Пьецуха с самого начала ничего не планирует, и «счастье» случайно находит его.

Человек может быть счастливым только в самоизоляции, побеге от действительности. Крыжовник — это не «эгоизм», не «бескультурье», а «символ вечно юной жизни» [9, с. 177]. В рассказе А. Чехова есть крыжовник было «жестко и кисло» [40, с. 62], а в рассказе В. Пьецуха героя поразил вкус, «немедленно нахлынули детские воспоминания» [27, с. 110].

«Из своего футляра лучше не выходить», — говорит нам В. Пьецух и приводит пример «выхода» в рассказе «Д.Б.С». Перед нами цитата чеховского заглавия «Беззащитное существо» с «добавленным компонентом». В рассказе А. Чехова рассказывается о «беззащитной» госпоже Щукиной. В. Пьецух же благодаря наречию «действительно» вступает с А. Чеховым в полемические отношения. Главный герой, старуха Софья, «не палач, а жертва». Во время ужасов Октябрьской революции она сходит с ума, и с тех пор живет, закопавшись в свой футляр — в одинокое сумасшествие. Но однажды надо выйти из футляра — поехать в Бердянск, что дает лишь «плач от недоумения» [23, с. 164]: никто не помогает Софье. Люди хамят пожилой женщине, вызывают милиционера. Бабка Софья не способна понять, почему до Бердянска нет билетов — это невозможность какого-то выхода из футляра.

В рассказах В. Пьецух показывает нам, как ужасно существование в «мире бескультурья», в котором бедным людям приходится прятаться в разные «футляры»: одним наивно верить в спасительную силу русской культуры, другим – жить в своем внутреннем мире. «Пьецух указывает на отрицательные явления в обществе и дурные качества человека» [35, с. 288]. Самому автору «глубоко омерзительна российская действительность», его «как человека цивилизованного оскорбляет та лексика, которую он слышит с экрана», он видит спасение в культуре, которая является «набедренной повязкой» [1, с. 102]. Именно поэтому для него важен образ А. Чехова. А. Чехов для него — выразитель культуры, «полубог», который «как писал, так и жил» [30, с. 193]. Именно поэтому В. Пьецух для изображения современной действительности использует отсылки к Чехову. Как и для А. Чехова, для В. Пьецуха «назначением художественной литературы является духовное просвещение человека» [35, с. 289]. А. Чехов, который все время возникает в рассказах В. Пьецуха, «стучит своим совестливым молоточком» в сердца читателей и кричит им: «Так жить нельзя!» [30, с. 198]. Это и является точкой соприкосновения мифа о Чехове и чеховского интертекста. Но «спасение в культуре» будет нескоро, так как культура не в состоянии выжить в условиях современной действительности.

Итак, в рассказах В. Пьецуха миф об А. Чехове существует в двух вариантах: как миф о личности Чехова и как миф о «футлярности». Первый миф звучит следующим образом: А. Чехов является образцом для подражания. Миф о «футлярности» разрушается В. Пьецухом: фут-лярность — не рутина, а самоизоляция. Чеховский интертекст соприкасается с мифом об А.Чехове для того, чтобы показать, как страшна современная действительность, как бессмыслен и беспорядочен мир, и что единственным способом существования является «футлярность», а выходом из «кризиса» — стремление к культуре, которая, к сожалению, является «недостижимым идеалом».