«В родню свою неукротим»: Гаврила Григорьевич Пушкин и его потомки в XVII веке

DOI:

Цитирование. Седов П. В. «В родню свою неукротим»: Гаврила Григорьевич Пушкин и его потомки в XVII веке // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. – 2026. – Т. 31, № 1. – С. 254–263. – DOI:

Введение. Изучение истории рода Пушкиных в современном пушкиноведении не учитывает многочисленные работы историков по этой теме, в особенности это относится к допетровскому времени. После классической работы 1969 г. выдающегося историка и специалиста по генеалогии С.Б. Веселовского «Род и предки А.С. Пушкина» влияние исследований профессиональных историков на работы пушкинистов по истории рода Пушкиных допетровского времени малозаметно. Так, в фундаментальном обобщающем труде 2020 г. по истории рода [15, с. 582–589] не учтены достижения историков в изучении генеалогии Пушкиных за первую половину XVII в. [8; 12 (см. именной указатель); 17; 18].

Непродуктивное разделение гуманитарного знания на исторические и филологические штудии привел к появлению в последнее время работ по истории рода Пушкиных, к которым у профессиональных историков не может не возникнуть критического отношения. Например, в книге Андрея Андреевича и Ларисы Андреевны Черкашиных «Тысячелетнее древо А.С. Пушкина: корни и крона» (1998 г.)

и других их работах утверждается, что Пушнины ведут свой род от Рюрика, который был славянского происхождения, и даже еще дальше – от Гостомысла [20, с. 15–16]. Между тем многовековая дискуссия о достоверности поздних свидетельств относительно новгородского старейшины (посадника) Гостомысла и Вадима Храброго, якобы убитого Рюриком, привела исследователей к выводу о том, что это легендарные, а не исторические персонажи (обзор историографической традиции по этой проблеме см.: [16, c. 121–125]). Еще больше вопросов вызывает подход А.А. и Л.А. Черкашиных, согласно которому Пушкины происходят от Рюрика на том основании, что на протяжении веков представители рода женились на дочерях княжеских родов. В быту родством и свойством по женской линии всегда считались. Однако происхождение рода в русской традиции велось исключительно по мужской линии: в родословных росписях XVI–XVII вв. женщин вообще не записывали – ни жен, ни дочерей. В случае, если у главы семьи были только дочери и не было сыновей, то в родословной росписи указывали «бездетен». В до- петровской Руси, как и во времена А.С. Пушкина, счет рода по женской линии вызвал бы недоумение. Если распространить столь странный подход на другие дворянские роды, то получится, что едва ли не все дворяне России происходят от Рюрика.

Методы и материалы. В статье использованы методы генеалогического, антропологического и каммеморального подходов. Уточнены биографические данные о представителях рода Пушкиных в XVII в., в особенности относительно семьи Гаврилы Григорьевича Пушкина: его детей и внуков. Установлена важная для этой семьи преемственность в поминании Гаврилы Григорьевича, преданного в годы Смуты соборному проклятию. Выявленные записи на старопечатных книгах позволили установить, что потомки Г.Г. Пушкина на протяжении трех поколений вкладывали богослужебные книги в свои вотчинные храмы для вечного поминания своего отца и деда.

Анализ. В исторической литературе давно обсуждается вопрос об опале рода Пушкиных при царе Борисе. Эта дискуссия идет вокруг того, какая историческая реальность стоит за пушкинскими словами, вложенными в уста Бориса Годунова: «Противен мне род Пушкиных мятежный».

Среди пушкинистов принято отталкиваться от пушкинского восприятия истории его рода: находясь в ссылке, поэт искал сближений своего опального состояния с царской немилостью его предков. В автобиографических набросках он сделал такую запись: «Пушкины при царях, при Романовых. Казненный Пушкин. При Екатерине II. Гонимы. Гоним и я». Так сложилась тенденциозная традиция, идущая от раздумий литератора над положением рода Пушкиных, подстраивать исторические факты под восприятие их Александром Сергеевичем.

Предлагаем иной порядок изложения и иную логику: сначала свидетельства исторических источников, а потом их оценка поэтом и интерпретации исследователей.

Наим поставлена цель проследить на основе новых данных историю семьи одного из самых выдающихся представителей рода Пушкиных эпохи Смуты – Гаврилы Григорьевича. Его исключительная роль в свержении династии Годуновых в 1605 г. привлекла к нему внимание современников и потомков, включая и Александра Сергеевича, который сделал его одним из героев драмы «Борис Годунов».

Обратим внимание не только на службы Гаврилы Григорьевича, но и на другую немаловажную сторону его жизни – оценку современниками того, что он совершил. Историки по-разному оценивают причины перехода Гаврилы Григорьевича на службу к самозванцу. Полемика идет вокруг того, была ли опала на весь род Пушкиных при Борисе Годунове, а значит, их выступление против Годуновых было своего рода ответом на действия правителя (так считал В.И. Корецкий) или же были опалы на двух представителей рода по частным причинам, а все остальные Пушкины оставались у царя в милости (этой точки зрения придерживались С.Б. Веселовский, Р.Г. Скрынников, А.П. Павлов).

Полагаем, что современное состояние вопроса позволяет сказать, что опала Бориса Годунова на двух Пушкиных не позволяет однозначно утверждать, что она коснулась всего рода. Гаврила Пушкин был послан воеводой в сибирский город Пелым без всякого упоминания о том, что это была опала. Его троюродный брат, думный дворянин Евстафий Пушкин, был послан вторым воеводой в главный город Сибири Тобольск, что для него было почетным назначением. Там Евстафий и умер в 1601 г.; Борис Годунов тотчас пожаловал думное дворянство его родному брату Ивану Большому. Такая благосклонность противоречит предположению о царской опале на всех Пушкиных.

По окончании сибирской службы Гаврила Григорьевич был отозван в Москву и в 1605 г. послан воеводой в Белгород [4, с. 28]. Это назначение имело место, когда южные города переходили на сторону Лжедмитрия I. В таких условиях назначение свидетельствует в пользу доверия со стороны Бориса Годунова. В Белгороде гарнизон перешел на сторону самозванца и воеводу Гаврила Григорьевича пленником привезли к Лжедмитрию I в Путивль. К тому времени все сторонники самозванца были преданы анафеме патриархом Иовом и церковным собором, их всех «со-борне и всенароднe прокляли и вперед про-клинати велели, да будут они вси прокляты в сем веце и в будущем» [1, с. 80–81].

Таким образом, когда самозванец поручил Гавриле Пушкину вести в Москву грамоты от имени «истинного царя Дмитрия Ивановича», его посланец был проклят патриархом Иовом. В советское время исследователи не придавали особенного значения церковному проклятию сторонникам самозванца. Между тем служба Лжедмитрию I была одной из самых ярких в биографии Гаврилы Григорьевича и в дальнейшем легла несмываемым пятном на карьеру всей семьи.

Грамоты Лжедмитрия были зачитаны в народ, и столица перешла на сторону самозванца. В описании этого события Н.М. Карамзин опирался на свидетельство «Нового летописца», составленного около 1630 года. А.С. Пушкину она была известна в карамзинском изложении. В XX столетии в научный оборот были введены новые источники, которые иначе оценивали этот поступок Гаврилы Пушкина. Важно отметить, что они были созданы раньше «Нового летописца».

В официальных разрядных записях, современных описываемому событию, эта служба изложена следующим образом: самозванец «к Москве послал для смуты Гаврила Григорьева сына Пушкина да Наума Михаилова сына Плещеева...»; к ним «пристал народ многой, и учали на Лобном месте грамоты честь... а иные воры с миром пошли в город, и от дворян с ними были, и государевы хоромы и цари-цыны пограбили. И Гаврила Пушкина Ростри-га за то пожаловал, что назвался у него к Москве и государство Московское смутил, пожаловал соколничество и в Думу» [4, с. 5, ср.: с. 28, 116, 173, 182, 194, 201].

Официальные разряды выделяют Г.Г. Пушкина как главное действующее лицо и отмечают, что он сам напросился («назвался») у самозванца на эту службу, за что и был пожалован думным дворянством и ближним чином сокольничего. Вероятно, Наум Плещеев тоже был как-то пожалован Лжедмитрием I, но составитель разрядной записи ничего об этом не сообщает. После Смуты Плещеевы пытались обелить своего родственника и утверждали, что Наум Плещеев отказался от этой службы и вся вина за свержение законной царской семьи Годуновых лежит исключительно на Гавриле Пушкине. Во время местнического спора с В.Н. Пушкиным в 1627 г. М.А. Плеще- ев утверждал, что Наум Плещеев, «узнав вора Растригу, к Москве для ради прелести от Рас-триги не поехал. И в ту, государь, пору Гаврила Пушкин у Ростриги к Москве на воровство напросился, над царицею Марьею и над царевичем Федором промышлять и московских людей прельщать и на Ростригино имя х крестному целованыю Москву приводить. И в ту, государь, пору Рострига велел Гаврилу Пушкину Наума Плещеева, связав, отвесть к Москве и на Лобном месте Наума Плещеева велел объявить, что ему, Ростриге, низовые го-роды добили челом, и низовых воевод и Наума Плещеева, связав, к нему, Ростриге, прислали. И Гаврила, государь, Пушкин, приехав от Растриги к Москве, Московское государство прельстил и на Растригипо имя к крестному целованью привел» [19, с. 64–65]. Трудно сказать, действительно ли Пушкин «напросился» на эту службу и вез с собой Плещеева связанного или же Плещеевы задним числом хотели обелить себя и всю вину в том деле валили на Гаврилу Григорьевича. Несомненно другое: этот эпизод и после Смуты ставили Пушкиным в упрек как утрату их родовой чести.

Эти же события сходно изложены в «Пискаревском летописце», составленном в конце Смуты, около 1615 года. В этом источнике главная роль в низвержении Годуновых отведена не Гавриле Пушкину и Науму Плещееву, а разным чинам столичных жителей («москвичам»), которые и низвергли и арестовали царевича Федора и его мать.

В «Новом летописце» эта история описана с важным оценочным добавлением. В этом обширном летописном тексте была изложена концепция событий Смуты, которая воспринималась современниками как одобренная властью, включая и оценку деятельности ее участников. Самозванец «начат думати, как бы ему послати к Москве. Ту же бысть дияволом научены Наум Плещеев да Гаврило Пушкин. Те же у нево вора на то назвахуся. Он же их пожаловал и отпусти их к Москве» [10, с. 64]. В «Новом летописце» Наум Плещеев и Гаврил Пушкин действуют по научению дьявола. В XVII в. такие упреки не были пустым звуком. Это было напоминание о том, что сторонники самозванца были преданы церковному проклятию. Впрочем, в феврале 1607 г. эта анафема была снята для всех, поскольку после вступ- ления Лжедмитрия в Москву ему присягнула вся страна. Описание ревностной службы самозванцу Гаврилы Пушкина выделяла его среди других изменивших присяге, бросало тень на его детей.

Другой факт, который после Смуты Гавриле Пушкину не хотелось бы вспоминать, был связан с насильственным пострижением 19 июля 1610 г. царя Василия Шуйского, который решительно отказался принять иноческий чин. Гаврила Пушкин и князь Федор Волконский насильно держали низвергнутого государя, пока князь Василий Тюфякин произносил положенные при пострижении слова. За этот дерзновенный поступок патриарх Гермоген отлучил князя Тюфякина от церкви. В тот раз Гаврила Пушкин не удостоился анафемы, но после Смуты подобные деяния не могли служить к чести рода, и что не менее важно могли наводить участника столь громкого события на мысли о спасении души.

После окончания Смуты и воцарения новой династии пришло время дать оценку тем, кто нарушал крестоцелование и служил самозванцам. Около 1626 г. Гаврила Пушкин и его сын Григорий удаляются от двора в свою вотчину. Исследователи по-разному оценивают этот факт. Одни считают это опалой, а другие видят причину в том, что Гаврила ослеп и его вместе с сыном отпустили из столицы. С 1626 г. в боярских списках напротив имени Гаврилы Григорьевича делали помету «ослеп», и за ним закрепилось прозвище Слепой. Одно время сын Григорий по прозвищу Косой сопровождал своего ослепшего отца.

В своей вотчине Гаврила с сыном Григорием редактируют частную разрядную книгу, в которой происходит ослабление роли Гаврилы Пушкина в событиях Смуты. Этот вопрос был детально проанализирован В.И. Корецким. Он привел убедительные аргументы в пользу признания авторства частной разрядной книги за Григорием Гавриловичем Пушкиным. В этой разрядной книге была сделана запись о посылке при Борисе Годунове в 1601 г. князя Василия Мосальского и Савлука Пушкина «в Тонбусы» с добавлением выгодного для Пушкиных поворота в местническом противостоянии между ними. Против этой записи позднее кто-то сделал помету «Косой солгал». Таким образом, автор пометы считал

Григория Гавриловича Косого автором этой разрядной книги. В.И. Корецкий обратил внимание на то, что в пушкинской разрядной книге всячески обелялись действия Гаврилы Пушкина, а поведение всего рода Пушкиных было выставлено в выгодном для них свете в контексте придворной конъюктуры после воцарения Михаила Федоровича. Сведения о ссылке двух Пушкиных в Сибирь при Борисе Годунове были обобщены до утверждения об опале всего рода, действия Гаврилы Пушкина и Наума Плещеева, склонивших Москву на сторону Лжедмитрия I, описаны нейтрально, а упор сделан на то, что все чины столицы сами целовали крест самозванцу. В деталях изложено положительное влияние Гаврилы Пушкина во время Клушинской битвы 1610 г., а совершенно неприглядное его поведения во время насильственного пострижения царя Василия Шуйского в том же году и вовсе замалчивается. Последние записи разрядной книги относятся к 1631 г., когда, по-видимому, была закончена работа по ее составлению [8, с. 237–265].

Что могло заставить Григория Пушкина сделать пристрастные записи о своем отце в годы Смуты? В 1627 г. случился местнический конфликт между Василием Никитичем Пушкиным и Андреем Осиповичем Плещеевым. В качестве одного из доказательств старшинства Пушкиных над Плещеевыми Василий Никитич привел случай посылки Лжедмитрием I Гаврилы Пушкина и Наума Плещеева в Москву. Однако в 1627 г. Андрей Плещеев отвел этот аргумент, назвав службу самозванцу «воровской» и заявил, что Наума Плещеева привели к Росстриге насильно («связав»), он же отказался ехать с Гаврилой Пушкиным в Москву и потому последний повез Плещеева в столицу опять же насильно и вновь связанного, что уже совсем неправдоподобно. Всю вину за признание самозванца в Москве Андрей Плещеев переложил на одного Гаврилу Пушкина [8, с. 262–264].

В деревне Гаврила Пушкин и его сын Григорий занялись составлением семейной разрядной книги с целью противопоставить клевете враждебного рода Плещеевых свою версию событий. Пушкиными двигала не столько любовь к исторической истине, сколько необходимость защитить служебные заслуги рода. Анафема патриарха Иова 1605 г.

и осуждение патриархом Гермогеном участников самовольного пострижения низвергнутого царя Василия Шуйского в 1610 г. стали еще одним мотивом для обеления действий Гаврилы Пушкина. На склоне дней анафема патриарха Иова, хотя формально и снятая после гибели Лжедмитрия, и публичное осуждение патриарха Гермогена должны были особенно волновать ослепшего Гаврилу Пушкина, который мог толковать свой недуг как божий гнев за былые дела. Важно подчеркнуть, что перед смертью Гаврила Пушкин принял схиму под именем Герасима. Так поступали далеко не все дворяне, еще реже они решались на более строгую форму покаяния. Такое поведение новоявленного схимомонаха Герасима свидетельствует о его глубоком раскаянии. За два года до кончины, 31 августа 1636 г., он вложил в Троице-Сергиев монастырь «покров бархат черной, крест на нем шит серебром» [7, с. 106].

А.С. Пушкин не мог не заметить роль своих предков в низвержении двух царей эпохи Смуты – Федора Годунова и Василия Шуйского. В черновике стихотворения «Моя родословная» он использовал неожиданное выражение: «Возились Пушкины с царями; / Из них был славен не один, / Когда тягался с поляками / Нижегородский мещанин». В академическом издании сочинений писателя М.А. Цявлов-ский посчитал слово «возились» опиской, хотя в черновике слово читается совершенно ясно. В окончательном варианте автор заменил это слово, подходящее к событиям Смуты, на более обобщенное, приложимое к возвышению рода при первых Романовых, – «водились» [17, с. 11–14]. То, что для поэта было предметом гордости, для его предка Гаврилы Григорьевича стало настоящим испытанием.

До сих пор исследователи не обратили внимание на поминальную практику в семье Пушкиных. Начало ей было положено самим Гаврилой Григорьевичем, который следовал в этом отношении заведенной традиции. Еще при первом самозванце, 4 ноября 1605 г., у него умерла жена Мария, которую он похоронил в Троице-Сергиевом монастыре, сделав по ней вклад 50 рублей [7, с. 287]. Всякое несчастье воспринималось в христианском мире как божья кара за грехи, о которых Гавриле Григорьевичу еще не раз придется вспоминать.

Новые данные о поминальной практике в семье Гаврилы Пушкина сохранились в виде вкладных записей на старопечатных книгах. Эти сведения уже введены в научный оборот специалистами по истории книжности XVII в., но никогда не использовались применительно к истории рода Пушкиных. В церковь своей касимовской вотчины Гаврила Григорьевич сделал вклад – Служебник московской печати 1633 г. издания. На нем сделана следующая вкладная запись с требованием «за Гаврила Григорьевича и за его дети, и за весь дом его Богу молить и родители их поминать». На той же книге сделана еще одна запись по приказу его сына: «Служебник акольничева Степана Гавриловича в дом Пречистыя Богородицы Знаменью да к Николе чюдотворцу в Касимов» [13, с. 87]. Таким образом, поминание Гаврилы Пушкина и служба о его спасении, завещанная слепым Гаврилой, исполнялись и при его детях.

После смерти Гаврилы Григорьевича Григорий и Степан Гавриловичи сделали вклад по душе отца в кремлевский Чудов монастырь, в котором все в роду Пушкин были вкладчикам. В синодике монастыря находим следующую запись: «Род Григорья да Стефана Гавриловичих Пушкина. Инока схимника Герасима, Марию, Анну, убиенна Афонасия, Феодора, Пелагию» [2, с. 43]. Здесь поминаются их отец Гаврила Григорьевич, принявший перед смертью схиму под именем Герасима. Далее в синодике следует имя матери Марии, умершей в 1605 г., и мачехи Анны Васильевной, урожденной Колтовской, умершей в 1645 году. Убиенный Афанасий – это, по-ви-димому, двоюродный внук Гаврилы Григорьевича, сражавшийся против Лжедмитрия I и убитый в 1605 г. под Кромами [5, с. 208]. Во всяком случае, других «убиенных» Афанасиев в роде Пушкиных в то время не известно. Поминание Афанасия Ивановича можно объяснить тем, что вместе с ним схимомо-наху Герасиму было бы легче получить посмертное прощение за службу самозванцу. Верный присяге Годуновым Афанасий должен был помочь Гавриле и на том свете. Федора в поминальном списке можно отождествить с Федором Семеновичем Пушкиным – двоюродным племянником Гаврилы Григорьевича. Смерть Ф.С. Пушкина в 1629 г. могла стать причиной его поминания среди узкого круга родственников.

Дети Гаврилы Григорьевича год за годом поминали умершего отца. В 1648 г. Григорий Гаврилович с женой Ульяной Осиповной сделал вклад по своим родителях в Тро-ице-Сергиев монастырь. Условием вклада была мена монастырского сельца Мамонова 335 четвертей на приданную вотчину Ульяны Осиповны, сельцо Степково с пустошами 290 четвертей, с тем, что после смерти Григория и его жены сельцо Мамоново тоже навечно отошло бы обители за помин вкладчиков и их родителей [22, с. 295– 296, 310, 452].

22 октября 1650 г. за успешную посольскую службу царь Алексей Михайлович пожаловал Григорию Гавриловичу, тогда уже боярину и оружейничему, подмосковную вотчину село Троицкое-Голенищево. Это было патриаршее село, и за два года до пожалования его Г.Г. Пушкину в нем была построена Троицкая церковь – замечательный памятник шатровой архитектуры, сохранившийся до наших дней. Новый хозяин сделал в свой храм вклад – Требник нового издания 1651 года. На нем вотчинник велел сделать запись: «Лета 7160-го году (1652) генваря в 30 день сию книгу Потреб-ник дал боярин и оружейничий Григорей Гаврилович Пушкин в свою вотчину в село Голе-нищево в церковь Рождества Богородицы» [6, с. 387]. Вероятно, эта же книга упомянута в описи храма 1701 г. [21, с. 314].

Другой сын Гаврилы Григорьевича – Степан – сделал аналогичный вклад в принадлежавшей ему муромской вотчине. На Триоде цветной издания 1640 г. была сделана следующая вкладная запись 1 марта 1652 г.: «...а х-то по ней станет говорить, и за наше бы здоровья Бога молит и родители наши поминал...» [14, с. 86].

Следующее поколение в семье Гаврилы Григорьевича – его внуки, бояре Матвей и Яков Степановичи – продолжили поминальную практику. После смерти своего отца Степана Григорьевича и дяди, бездетного Григория Гавриловича Косого, они дополнили запись в синодике Чудова монастыря новыми именами своей родни. Поскольку перечень имен завершается именами Григория и Стефана, следует полагать, что запись была сделана после смерти Григория Косого и Степана Гавриловичей – оба умерли в 1656 г. [9, с. 173–174].

Относительно Степана Гавриловича можно указать точную дату. В отписке мая 1656 г. глава надворной комиссии в Москве боярин князь Г.С. Куракин доносил царю, что назначенный с ним ведать столицу окольничий Степан Гаврилович Пушкин «лежал недели две» и умер 24 мая [11, л. 23]. Предположительно, оба сына Гаврилы Григорьевича умерли от чумы, занесенной в Россию с театра военных действий русско-польской войны.

В роду Александра Сергеевича хранилась святыня – частица Ризы Господней, передаваемая старшему сыну в семье с обязательством ежегодной службы в ее честь. По-свидетельству потомков литератора, он с отцом неизменно следовал этому завету [3, с. 56]. Можно сделать предположение, что перед кончиной одну из частей Ризы Господней могли принести в дом ближайшего к царю боярина для причащения и последнего прощания. Практика того времени была такова, что больные и умирающие высокого социального статуса имели возможность оставить у себя частицу Ризы Господней как домашнюю святыню. В 1681 г. патриарх Иоаким запретил носить Ризу Господню по дворам знати, чтобы предотвратить подобное умаление святыни и ее неканоническое присвоение. Установившаяся в роду Пушкиных традиция почитания обретенной в семье частицы Ризы Господней стала еще одним вкладом в заботе об устроении души сородичей.

Результаты. Таким образом, поминальная практика Гаврилы Григорьевича Пушкина, его детей и внуков существенно отличалась от интерпритации поэта, основанной на его интересе к истории своего рода. В XVII в. поминовение усопших предков было частью церковного обихода, заботой о спасении их души. Средневековый человек стремился угадать в историческом событии божий промысел и с ним соотносил свою посмертную судьбу. Для А.С. Пушкина, сына века Просвещения, история совершалась выдающимися людьми, среди которых он с гордостью отыскивал предков, ощущая сопричастность славным страницам Отечества.