Вечные образы в творчестве В.В. Маяковского периода Первой мировой войны

Бесплатный доступ

В статье на материале творчества Маяковского 1914–1916 гг. рассматривается, как менялось отношение поэта к событиям Первой мировой войны. На основе компаративного анализа подписей к лубкам, статей «Штатская шрапнель (Вравшим кистью)», стихов «Война объявлена», «Мама и убитый немцами вечер», «Мысли в призыв», «Я и Наполеон», «К ответу!», поэмы «Война и мир» рассмотрено, как от победоносной бравады лубков, осмысления войны как «кузни», «ремонта» человеческой природы (в рамках деклараций футуристов) Маяковский шел к оценке военных действий с гуманистической точки зрения: «Единственный человечий, / средь воя, / средь визга, / голос / подъемлю днесь». Он протестовал против представления обычных людей марионетками на бойне, где экономическая выгода важнее жизни: «Сцепилась злость человечьих свор, / падает на мир за ударом удар / только для того, / чтоб бесплатно / Босфор / проходили чьи-то суда» («К ответу!»). Библейская символика, к которой Маяковский обращался в этот период, должна была подчеркнуть не только «дымящееся мира месиво», но и воспроизвести образ райского покоя и мирового соборного единства как эталонного состояния человечества. В финале поэмы теургическая сила творчества способна преобразить картины войны и разрушения в образ всеобщего спасения и воскрешения во плоти. На материале автографов Маяковского и публикаций разного времени были сделаны выводы о характере работы поэта над стихами этого периода и поэмой «Война и мир», особенностями интерпретации христианской символики.

Первая мировая война \ В.В. Маяковский \ стихи о войне \ статьи 1914– 1915 гг. \ издательство «Сегодняшний лубок» \ поэма «Война и мир»

Короткий адрес: https://sciup.org/149152195

IDS: 149152195   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-226

Eternal Images in the Works of V.V. Mayakovsky during the First World War

Based on the material of Mayakovsky’s work of 1914–1916, the article considers how the poet’s attitude to the events of the First World War changed. Based on a comparative analysis of captions to popular prints, articles “Civilian shrapnel (Lying with a brush)”, poems “War is declared”, “Mother and the evening killed by the Germans”, “Thoughts in the draft”, “Me and Napoleon”, “To answer!”, poems “War and Peace” are considered as from the victorious bravado of the popular prints and understanding of war as a “forge”, the “repair” of human nature (within the framework of the declarations of the futurists) Mayakovsky went to assess the military operations from a humanistic point of view: “The only human voice, / amidst the howling, / amidst the shrieking, / I raise today”. He protested against the representation of ordinary people as puppets in a slaughterhouse, where economic benefit is more important than life: “The anger of human packs got into a fight, / blow after blow falls on the world / just in order to / someone’s ships pass through the Bosphorus for free” (“To answer!”). The biblical symbolism, to which Mayakovsky turned during this period, was supposed to emphasize not only the “smoking mess of the world”, but also to reproduce the image of heavenly peace and world`s spiritual unity as the ideal state of humanity. In the finale of the poem, the theurgic power of creativity is capable of transforming the images of war and destruction into the image of universal salvation and resurrection in the flesh. Based on the material of Mayakovsky’s autographs and publications of different times, conclusions are drawn about the nature of the poet’s work on verses of this period and the poem “War and Peace”, the peculiarities of the interpretation of Christian symbols.

Текст научной статьи Вечные образы в творчестве В.В. Маяковского периода Первой мировой войны

The First World War; V.V. Mayakovsky; poems about the war; articles of 1914–1915; publishing house “Today’s Lubok”; poem “War and Peace”.

Творчество В.В. Маяковского синтетично, многосоставно, в его произведениях много аллюзий, реминисценций, он как бы отталкивался от традиционных образов, трансформируя и переосмысляя их. Привлекая фольклорную образность, библейские сюжеты, он осмыслял события Первой мировой войны, вписывал современность в историко-литературный контекст.

На начало войны В.В. Маяковский откликнулся стихотворением «Война объявлена», написанным 20 июля, а уже 21 июля выступал на митинге у памятника М.Д. Скобелеву с его чтением. Позднее в автобиографии «Я сам» он писал: «Принял взволнованно. Сначала только с декоративной, с шумовой стороны. Плакаты заказные и, конечно, вполне военные. Затем стих. “Война объявлена”» [Маяковский 1955, 22]. Пианистка Ида Хвас вспоминала:

Никогда не забуду, как в солнечный день, осенью 1914 года, мы с ним стояли на углу Кузнецкого моста и Петровки во время кружечного сбора «На помощь жертвам войны». Он нес мою кружку с деньгами и громко читал свои стихи о войне. Среди нарядной публики Кузнецкого моста голос его звучал как громкий клич протеста [Хвас 2014, 99].

В течение 1914–1915 гг. в газетах «Утренний телефон газеты “Новь”», «Новь», а также в «Кине-журнале» вышел ряд статей Маяковского, где он рассказывал о своем восприятии и осмыслении военных событий. В этих статьях война интерпретировалась Маяковским в рамках футуристической теории и в фольклорном ключе как обновляющая стихия, с помощью которой человек может продемонстрировать свои лучшие качества. Здесь постепенно выкристаллизовывалась «метапоэтическая формула “штык-перо”» [Жолковский 1994, 269–270], связанная с представлением Маяковского об «искусстве будущего»: «Сегодня нужны гимны…» [Маяковский 1955, 303] («Штатская шрапнель»); «Каждый – носитель грядущего. Судьбу России решает войско, а ведь войско – мы все…» («Будетляне (Рождение будетлян)» [Маяковский 1955, 330]. Как отмечал Б. Хеллман, «обновляющее влияние войны на личность было популярной темой в русской военной литературе» [Хеллман 2009, 92].

Так, в статье «Будетляне» Маяковский, следуя высказываниям футуристов (Ф.Т. Маринетти в своем «Манифесте футуризма» (1909) восславлял войну как «единственную гигиену мира» [Маринетти 1914, 110]), писал:

Когда полк идет в атаку, в общем мощном «ура» ведь не различишь, чей голос принадлежит Ивану, – так и в массе летящих смертей не различишь, какая моя и какая чужая. <…> Так из души нового человека выросло сознание, что война не бессмысленное убийство, а поэма об освобожденной и возвеличенной душе [Маяковский 1955, 332] («Будетляне»).

Он говорил о том, что поэзия не может быть вдалеке от событий современности: «Поэзия – ежедневно по-новому любимое слово. Сегодня она хочет ездить на передке орудия в шляпе из оранжевых перьев пожара!» («Штатская шрапнель: Поэты на фугасах» [Маяковский 1955, 307]). Интересно, что и в полифоническом хоре антимилитаристской поэмы «Война и мир» также звучит голос о войне как о преобразующей силе [Маяковский 2022, 47].

Рефлексия Маяковским войны связана и с его работой как художника в августе-октябре 1914 г. в московском издательстве «Сегодняшний лубок» (Г.Б. Городецкого), в типографии С.М. Мухарского, вместе с К.С. Малевичем, Д.Д. Бурлюком, В.Н. Чекрыгиным, И.И. Машковым, А.В. Лентуловым. Маяковский написал стихотворные подписи ко всем военным лубкам и проиллюстрировал три из них. Как отмечал В.Б. Аксенов, у военного лубка было несколько функций:

патриотическая пропаганда, воспевавшая героизм и отвагу русского воина и умалявшая достоинства врага <…>, информационная функция, сообщавшая о реальных успехах русских и союзных войск в известных битвах, применявшихся технических средствах ведения войны, коммуникативная, обеспечивавшая через соотношение спроса и предложения обмен информацией между участниками дискурса, эстетическая функция и др. [Аксенов 2020, 522].

Библейские аллюзии в «Сегодняшнем лубке», вероятно, восходят к традиции народных религиозных картинок и связаны с использованием художниками-авангардистами выразительных средств иконописи, которые были интерпретированы в их работах и картинах современников.

В лаконичных подписях к лубкам Маяковского сочетались библе-измы и разговорный слог, обращение к малым жанрам фольклора, песне, лозунгу. Синтетический жанр лубка должен был усиливать агитацию, восхвалять победы русских, возводя их к героическим делам предшествующих эпох.

На картинках «Сегодняшнего лубка» враги и герои были противопоставлены колористически. Русские изображены в красных рубахах или в написанной яркими красками военной форме, они скачут на красных или охряных конях. Враги на лубках изображались в одежде темных или грязных тонов (грязно-желтого, синего, коричневого, черного), в какой-то мере связанных с цветом мундиров (например, на лубке «Эх ты немец, при да при же…» (художник и автор текста В.В. Маяковский) форма врагов бледно-зеленого, выцветшего цвета). Возможно, это своеобразное следование лубочной традиции, восходящей к иконописи, где грязными тонами изображались грешники и бесы. Такие лубки были представлены в собрании Д.А. Ровинского [Ровин-ский 1881], с которым Маяковский познакомился во время учебы в Училище живописи, ваяния и зодчества.

На военных лубках преобладающим цветом, сопутствующим русским, является красный. Это и цвет крови, и цвет, символизирующий в иконописи жизнь, победу над смертью, жертвенность. Все герои, изображенные в национальных костюмах, нарисованы в красных рубахах. В лубках «Сдал австриец русским Львов» (худ. А.В. Лентулов, автор текста Маяковский) и «Эх ты немец, при да при же…» русские нарисованы скачущими на красных конях, что также перекликается с иконописным изображением святого Георгия Победоносца (см. об этом: [Вилинбахов 1995]). Красный цвет заливает поле, где воюют русские в лубке «Немцы! Сильны хоша вы…» (автор текста Маяковский). Стволы деревьев в лесу в лубке «В славном лесе Августовом» (автор текста Маяковский), из которого ведет бой русская армия, окрашены в красно-коричневый цвет. Красный цвет, яркая киноварь создает здесь ощущение непобедимости русских, их безграничной силы и мощи, уверенности в победе. Герой, часто казак, на лубке обычно изображался в динамике, в борьбе, враг противопоставлялся ему – фигуры врагов на лубках похожи на марионеток, которых с легкостью побеждают русские.

Интересно, что похожий образ был интерпретирован в стихотворении Маяковского «Мысли в призыв», где в войне, «в мировой кузне, в ремонте» может участвовать лишь «казак», противопоставленный «нежному» лирическому герою стихотворения. Только он может «посланный на выучку новому игрищу» вернуться «облеченным в новый закал» [Маяковский 2013, 40]: «Теперь / у него / душа канатом, / и хоть гвоздь вбивай ей – / каждая мышца», «Туда! / В мировую кузню, / в ремонт…» [Маяковский 2013, 41].

Перекликается и женский образ с картинки «Шел австриец в Рад-зивилы, да попал на бабьи вилы» (художник К.С. Малевич, автор текста – Маяковский) с образом войны из статьи Маяковского «Штатская шрапнель (“Вравшим кистью”)». Говоря, что художники традиционными приемами и красками не способны изобразить войну, Маяковский отмечал: «А теперь попробуйте-ка вашей серой могильной палитрой <…> написать краснорожую красавицу войну в платье кроваво-ярком <…> с солнцами глаз прожекторов» [Маяковский 1955, 309]. Изображенная на лубке баба играючи поднимает на рогатину австрийца, который не может оказать ей никакого сопротивления. Остальные враги предусмотрительно укрылись за холмами или бегут восвояси. Воевать ей легко, она делает это играючи.

Стихи о войне Маяковского сильно отличаются от статей и лубочных картинок. Если лубки бравурны, жизнерадостны, ироничны, то стихи наполнены трагическими красками. В них звучит мотив жертвенности, наполненности всего мироздания ужасами войны. Здесь появляется образ крестной жертвы, лирический герой принимает на себя скорбь всего мира (этот мотив будет развит и в поэме «Война и мир»). В стихотворении «Война объявлена» (1914) создается образ того, что весь мир сочится кровью. Здесь алый цвет несет в себе коннотацию смерти, безудержно льющейся крови: «И на площадь, мрачно очерченную чернью, / багровой крови пролилась струя!», «Отравим кровью игры Рейна», «…а с запада падает красный снег / сочными клочьями человечьего мяса» [Маяковский 2013, 35]. «О неоднозначном отношении В. Маяковского к войне убедительно свидетельствует его автобиография, в которой представлена широкая палитра эмоций (от “принял взволнованно” до “отвращения и ненависти к войне”)» [Герасимова 2012, 48].

Если проанализировать работу Маяковского над стихотворением «Война объявлена», становится понятно, что в его первых публикациях оно имело более трагическое звучание, что было смягчено в последующих изданиях. Так, в журнале «Новая жизнь» (М., 1914, № 8 (авг.)), альманахе «Война» (1-е и 2-е изд., М., 1914), изданиях «Весеннее контрагентство муз» (М., 1915), «Простое как мычание» (Пг., 1916); «Все сочиненное Владимиром Маяковским» (Пг., 1919), «13 лет работы» (М., 1922) фигурирует строка «И на площадь, мрачно очерченную чернью, / багровой крови лилась и лилась струя» (в Т. 1 «Собрания сочинений» в 10 т. (М., 1927–1932) она представлена в вариантах «А из ночи, черно очерченной чернью» или «Из ночи, черно очерченной чернью», где наиболее сгущены краски, создана цветопись черным по черному).

Создается впечатление, что война везде – в душах людей, она вошла в миропорядок, изменив его. Если библейские герои ждали манны небесной, то в образном ряду стихотворения «Война объявлена»: «…с неба, изодранного о штыков жала, / слезы звезд просеивались, как мука в сите…» [Маяковский 2013, 35]. Даже камень не в силах вынести всего этого: «Бронзовые генералы на граненом цоколе / молили: “Раскуйте, и мы поедем!”» [Маяковский 2013, 35]. Новый потоп – потоп крови охватывает весь мир. Кольцевая композиция стихотворения еще раз подчеркивает это. Строка «Громадную морду обернула кофейня, / Зверем рыча из окровавленного грима...», напечатанная таким образом в журнале «Новая жизнь» и альманахе «Война», в Т. 1 «Собрания сочинений» в 10 т. Маяковского была скорректирована, появился более динамический и натуралистический образ: «Морду в кровь разбила кофейня». В поэме «Война и мир» образ кровавого потопа будет еще более усилен.

Все мирное, обыденное переосмысливается поэтом. Так, в стихотворении «Я и Наполеон» (1915) дождь воспринимается как небесный дар («Уличные толпы к небесной влаге / припали горящими устами» [Маяковский 2013, 42]), полощущиеся на ветру флаги представляются руками, воздетыми в молитве («…а город, вытрепав ручонки-флаги, / молится и молится красными крестами») [Маяковский 2013, 42]), алые цветы на клумбе – «сердце, изодранное пальцами пуль» [Маяковский 2013, 42]).

Тема жертвенности, звучавшая уже в ранней лирике Маяковского, продолжает развиваться и в стихах о войне. В довоенном стихотворении «Несколько слов обо мне самом» лирический герой, видя страдания людей, должен заменить Христа, который, не вынеся увиденного трагического перерождения мира, «из иконы сбежал»: «“Это душа моя / клочьями порванной тучи / в выжженном небе / на ржавом кресте колокольни!”» [Маяковский 2013, 20]

В стихотворении «Я и Наполеон» лирический герой, ведущий людей на войну против войны и жертвующий собой ради общего блага, бросает вызов самому солнцу: «Через секунду встречу я неб самодержца, – / возьму и убью солнце! <…> Красным копытом грохнув о площадь, / въезжает по трупам крыш!» [Маяковский 2013, 42–43]. Интересно, что здесь переосмыслен образ красного коня из военных лубков. Если в лубочных картинках это был образ, связанный с победой, силой, то здесь это образ войны, всадника Апокалипсиса, властвующего над землей.

В этом стихотворении много аллюзий к Евангелию. Так, строка «…я, / сохранивший бесстрашную душу» [Маяковский 2013, 43] полемична словам Христа: «ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мф. 16:25). Строки «Он раз чуме приблизился троном, / смелостью смерть поправ» [Маяковский 2013, 43] связаны с тропарем Праздника Пасхи Христовой («Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав», Тропарь, глас 5). Нужно отметить, что в книге «Простое как мычание» эта строка была напечатана как «смертью смерть поправ» [Маяковский 1916, 51].

Возгласы лирического героя («Идите, изъеденные бессонницей, / сложите в костер лица!»; «Идите, сумасшедшие, из России, Польши. / Сегодня я Наполеон!» [Маяковский 2013, 43]) по своему построению и эмоциональной наполненности аллюзивно восходят к словам Христа: «Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11: 28). Такая наполненность евангельскими аллюзиями должна еще раз подчеркнуть жертвенную миссию поэта.

В беловом автографе стихотворения «Мама и убитый немцами вечер» (РГАЛИ. Ф. 336. Оп. 5. Ед. хр. 60. Л. 3), газете «Новь» (1914, 20 ноября) и издании «Весеннее контрагентство муз» строка «И глаз новолуния страшно косится / на мертвый кулак с зажатой обоймой» [Маяковский 2013, 36] была записана как «И глаз новолуния страшно косится / как мертвый кулак с зажатой обоймой» (курсив мой – Н.М. ). Окончательный вариант (в Т. 1. Собрания сочинений в 10 т.) усиливает противопоставление покоя неба и войны на земле. В автографе довольно много описок. Одна из них очень интересна. Строки «Видите – / весь воздух вымощен / громыхающим под ядрами камнем!» записаны с ошибкой – «гро мымы хающим под ядрами камнем!» (курсив мой – Н.М. ), что могло быть неологизмом Маяковского, акцентом на звукописи, создающей образ орудийного залпа, ведь эта ошибка в черновике не исправлена.

Стихи 1914–1915 гг. свидетельствовали о формировании антивоенной позиции Маяковского. В автобиографии «Я сам» он писал: «Война отвратительна» [Маяковский 1955, 22], в стихотворении «К ответу» (1917) призывал: «Когда же встанешь во весь рост / ты, / отдающий жизнь свою им? / Когда же в лицо им бросишь вопрос: / за что воюем» [Маяковский 2013, 111].

Поэма «Война и мир» по своей идейно-философской составляющей не только развивает антимилитаристский пафос стихов этого периода, но и своеобразно разрешает военный конфликт через теургическое пересотво-рение мира посредством поэтического творчества.

Как отмечал Д.Ю. Шалков, в своем творчестве Маяковский «перекодировал ветхозаветные, евангельские и апокалиптические мирообразы в мифологемы общечеловеческого порядка, органично вписывающиеся в философско-эстетический и ассоциативно-метафорический гипертекст Серебряного века» [Шалков 2008, 3]. Давая свое осмысление разворачивающихся военных событий, Маяковский не только метафорически привлекал кровавые исторические события (бои гладиаторов в Колизее, шокирующие представления при Нероне, казни инквизиции), ветхозаветные грехи и искушения (Содом, Вавилон, насмешки Хама над Ноем), но и, трансформируя евангельскую историю и апокалиптический миф, создал свое учение о Человекобоге, принявшем грехи мира и заменившем сбежавшего бога.

Поэма строится на антитезе – ужасам войны в начале поэмы противопоставляются картины блаженной райской жизни в ее конце. Создается впечатление, что Маяковский, точно музыкант, завершая текст, «разрешает» все скорбные и трагические темы. В самом начале поэмы герой-пророк Владимир Маяковский провозглашает бессмысленность войны и важность сохранения жизни каждого человека: «Единственный человечий, / средь воя, / средь визга, / голос / подъемлю днесь» [Маяковский 2022, 42]; «“Слышите! / Каждый, / ненужный даже, / должен жить”» [Маяковский 2022, 43] Но его призыв не услышан, создается грандиозный образ войны, захватывающей все пространство и время.

В первой части поэмы создается калейдоскоп картин потери человеческого облика, дается своеобразный перечень грехов: чревоугодие – «И вот / на эстраду, / колеблемую костром оркестра, вывалился живот» [Маяковский 2022, 43], алчность – «…в прогрызанной душе / золотолапым микробом / вился рубль» [Маяковский 2022, 45], блуд – «Шестиэтажными фавнами ринулись в пляски / публичный дом за публичным домом» [Маяковский 2022, 46] и др. Власть животного, физиологического начала захватывает весь мир. Кажется, что только война может искупить эти грехи: «…если не собрать людей пучками рот, / не взять и не взрезать людям вены – / зараженная земля / сама умрет» [Маяковский 2022, 47].

Где бы ни оказался человекобожеский герой, он видит только кровь и хаос. Он как современник не только лицезреет события античной истории, но и способен разговаривать с ангелами. Принимая на себя грехи мира и военные преступления, он стремится смыть «имя “убийца”, / выклейменное на человеке» [Маяковский 2022, 58]. Его творчество как бы аккумулирует страдания людей: «Боль берешь, / растишь и растишь ее: / всеми пиками истыканная грудь, / всеми газами свороченное лицо, / всеми артиллериями громимая цитадель головы – / каждое мое четверостишие» [Маяковский 2022, 57].

Герой берет на себя миссию Христа, становится «глашатаем грядущих правд» [Маяковский 2022, 42], принимает грехи мира, кается за преступления Нерона, инквизиции. Его «человечий голос» противостоит потребительскому и греховному миру. Люди, проливающие в боях свою кровь, совершают искупительную жертву: «Никому не ведомо, / дни ли, / годы ли, / с тех пор как на поле / первую кровь войне отдали, / в чашу земли сцедив по капле» [Маяковский 2022, 53].

В картинах Апокалипсиса сопоставляются вознесение героя (этот мотив будет развит в поэме «Человек», которая создавалась в одно время с поэмой «Война и мир» и в которой также интерпретируются библейские и евангельские сюжеты (см. об этом подробнее: [Михаленко 2018])), пляска смерти и бегство бога из картины мироздания. В текст поэмы входят строки молитвы Животворящему Кресту («Спаси, Господи, люди Твоя»), «Символа веры», заупокойной молитвы, нотная запись начала «Тропаря кресту и молитвы за Отечество». Но в тоже время здесь и мотив танго – создается своеобразная какофония, звуковой хаос.

В конце поэмы теургическая сила творчества, максимально усиленная состраданием героя («Раскаяньем вспоротый, / сердце вырвал – / рву аорты!» [Маяковский 2022, 58]), способна преобразить картины войны и разрушения в образ всеобщего спасения и воскрешения во плоти.

Образ максимальной катастрофичности войны («В гниющем вагоне / на сорок человек – / четыре ноги» [Маяковский 2022, 56]) в финале поэмы разрешается видением воскрешения во плоти: «Было ль, / чтоб срезанные ноги / искали б / хозяев, / оборванные головы звали по имени?» [Маяковский 2022, 63].

Вероятно, картина восстания из мертвых, единства людей и природы связана с влиянием на Маяковского идей Н.Ф. Федорова, с которыми он мог быть опосредованно знаком по рассказам и работам художника В. Чекрыгина, которого он знал по времени обучения в Училище живописи, ваяния и зодчества (cм. об этом подробно: [Семенова 2004]).

В четвертой части поэмы «Война и мир», в верстке первого издания с авторской правкой (строки 626–1056) [Маяковский 1917], были вычеркнуты строки в связи с превышением объема книги, составившего три печатных листа , где возносилась подробная хвала человеку (цитируется по [Маяковский 2022, 302]: «Слышите, – / как с неба голос звучит: / имя человечье несите в гордости! / Славься, человек! / Славься, сияние новых весен! / Вся вселенная со всеми живыми радуйся!»

Отношение Маяковского к Первой мировой войне не было однозначным и менялось с течением времени. Фольклорные образы войны как обновляющей силы, близкие футуристической эстетике, получили развитие в статьях Маяковского 1914–1915 гг., работа в агитационно-лубочном жанре в составе коллектива художников была связана с привлечением как народной образности (изображение богатыря-козака, воюющей бабы), так и иконописной символики (образ Георгия Победоносца), которая традиционно интерпретировалась в лубочных картинках. Библейская и евангельская символика (видения Апокалипсиса, искупительная крестная жертва, райское примирение враждующих) были интерпретированы в военных стихах и поэме «Война и мир», способствовали утверждению антимилитаристского пафоса этих текстов.