Виктор Некрасов и его герои

Софья Николаевна Мотовилова, Motovilova-Sofia/

Этот пристрастный комментарий оставила родная тетка писателя. Жизнь Некрасова с рождения до смерти Софьи Николаевны Мотовиловой прослеживается в весьма точных деталях. «Тетка-биограф» и сама была писателем – на девятом десятке лет ее мемуары «Минувшее» вышли в «Новом мире». Софья Николаевна вела подробный дневник и обширную пере- писку. Ее отношение к знаменитому племяннику – требовательная любовь; еще бы, ведь она знала Некрасова не только с парадной стороны. Это читателям и друзьям писатель несет лучшие дары своей души – близким достается изнанка жизни.

У Софьи Николаевны были зарубежные адресаты – сестра Вера Николаевна и ее муж Николай Ульянов, которые жили в Швейцарии еще с дореволюционных времен. Мотовиловы – древний дворянский род, много послуживший России. Мать писателя, Зинаида Николаевна, которую Вика (так звали Некрасова друзья и близкие) нежно любил, медицинское образование получила за границей. Там же она познакомилась со своим будущим мужем, банковским служащим Платоном Феодосьевичем Некрасовым. Будущий писатель был вторым ребенком в семье, родился он в 1911 году в Киеве, но первые четыре года провел за границей – в Лозанне и Париже.

Сестры Мотовиловы — Софья Мотовилова, Зинаида Некрасова (Мотовилова) и Вера Ульянова (Мотовилова). Фотография Oswald Welti, Лозанна, 1892 г. Motovilova-Sofia/

В 1915 году семья Некрасовых вернулась в Россию – в Европе бушевала Первая мировая война. Жизнь на родине началась с трагедий – вскоре отец Вики внезапно умер от разрыва сердца, а во время Гражданской войны трагически погиб старший сын Некрасовых – восемнадцатилетний Коля. Его запороли шомполами красные в Миргороде, заподозрив в юноше, прекрасно говорившем по-французски, иностранного шпиона... Софья Николаевна считала, что Коля был одаренней младшего брата – он прекрасно рисовал, пробовал себя в литературе.

Воспитывали будущего сталинского лауреата три женщины – бабушка, мать и тетка. Они и на кладбище в Киеве лежат теперь рядом. Последней умерла Зинаида Николаевна, в 1970-м году. Вика нежно любил мать, возил ее с собой практически во все дома творчества для совет- ских писателей. Летом это был Крым – Ялта или Коктебель, зимой – подмосковная Малеевка. А еще – Комарово, Дубулты, Паланга... Закоренелый холостяк Некрасов женился лишь после смерти матери. Знаменательное событие произошло незадолго до отъезда в эмиграцию, а избранницей стала давняя знакомая Галина Базий. Пасынок писателя, Виктор Кондырев, стал еще одним биографом Некрасова, написав воспоминания «Все на свете, кроме шила и гвоздя», охватывающие в основном зарубежный период.

***

И все же главное свидетельство о Некрасове – его собственные книги. Читая их, будто шагая по ступеням, можно проследить путь писателя, понять, что волновало его, мучило, составляло радость и боль жизни. Вершиной творчества так и осталась повесть «В окопах Сталинграда», безусловный шедевр военной прозы, намного опередивший другие пронзительные книги о войне. «Батальоны просят огня» Юрия Бондарева пришли к читателю в 1957 году, «Убиты под Москвой» Константина Воробьева и «Третья ракета» Василя Быкова – в 1963-м, «На войне как на войне» Виктора Курочкина – в 1965-м… Это были небольшие по объему книги-свидетельства, необычайно достоверные, честные, написанные с большой художественной силой. Произведения вчерашних фронтовиков называли «лейтенантской прозой», «окопной правдой».

Волей судеб Некрасов оказался основоположником этого течения.

Тому есть несколько причин. Когда «Вика начал жечь керосин», создавая повесть, а произошло это к концу войны – капитана-сапера демобилизовали из армии после тяжелого ранения, он был уже зрелым, сложившимся мужчиной – ему исполнилось тридцать четыре года. До войны Некрасов получил неплохое образование, закончив архитектурный факультет строительного института и театральную студию при Киевском театре русской драмы. Впрочем, тетка-биограф скептически относилась к его начитанности и кругозору: «Я очень люблю Тургенева, а мой племянник не может его читать. Он знает из него лишь то, что проходили в школе. <…> Иностранной литературы он совсем не знает, об истории, по-моему, понятия не имеет. Она ведь у нас была упразднена, когда он учился».

Что ж, мировая история вершилась на полях Великой Отечественной, а история русской литературы – в киевской коммуналке, где Некрасов писал по ночам свою книгу. Но уже в 1950-м году писателю-фронтовику, находящемуся в зените славы и в расцвете таланта, власти выделят отдельную квартиру на Крещатике, куда он переедет вместе с Зинаидой Николаевной.

Квартира Некрасова стала одной точек сбора киевской богемы. Здесь бывали не только литераторы, но и московские гости, иностранные корреспонденты, киношники… Некрасову, прошедшему через огонь и воду великой войны, предстоял нелегкий поход через «медные трубы».

***

«Бесспорно, он не знал жизни народа, как и вообще все писатели, его современники», – скажет о Некрасове в своих воспоминаниях Виктор Кондырев. Ну, насчет всех – это явный перехлест. Разве писатели-фронтовики Иван Акулов, Виктор Астафьев, Евгений Носов не знали жизни? Ведь все трое «деревенщики», тяжелый труд русского мужика был знаком им с детства.

А вот Некрасов, да, жил в юности без особых забот. Софья Николаевна возмущалась: «До двадцати восьми лет Вика ничего не зарабатывал. <…> Мама его обожала и негодующе говорила мне: «Что ты от Вики хочешь? Твой отец никогда не зарабатывал, твой дед не зарабатывал, отчего же Вике зарабатывать?». При том, что выживала семья бывших «помещиц» нелегко – и материально, и морально. Но 1937-й год, например, тогда прошел мимо сознания интеллигента Некрасова. Зато принципиальная тетка, «борец против вредительства», много раз писала в Москву по поводу творящегося вокруг произвола и вовсю обличала «воинствующий идиотизм» власти. Отзвуки времен «культа личности» появятся позже – в повести «Кира Георгиевна», вышедшей в 1961-м году.

И все же сказать, что Вика совсем не знал жизни, нельзя. Оказавшись в окопах Сталинграда, в круговерти кровавой стихии, где во всю мощь поднималась «дубина народной войны», он как человек художнически-чуткий оказался всерьез захвачен этой грандиозной силой. И под влиянием исключительных внешних обстоятельств написал свою знаменитую повесть.

На войне Некрасов вступил в партию, хотя прежде никогда не интересовался политикой. Инерция «погружения в народ» была столь велика, что и в следующей его вещи, повести «В родном городе» (опубликована в «Новом мире» в 1954-м году), она сохранилась. Рассказывая о фронтовике Николае Митясове, трудно входящем в послевоенную жизнь, Некрасов дает то же разнообразие характеров, впечатлений, деталей быта…

Отрыв от реалий пришел вместе с материальным благополучием. Жизнь писателя и «народных масс» стали резко различаться: Некрасову не нужно было ходить на службу, думать об улучшении жилищных условий и содержании семьи. Огромные тиражи, щедрые гонорары, отдых в домах творчества, экранизации книг, поездки по стране и за границу – в том числе во Францию, Италию, США; в сущности, по срав- нению с «простым советским человеком» он оказался почти в «коммунизме».

Изменилось и окружение: место «окопного братства» заняла киевская и московская интеллигенция…

Виктор Некрасов и Булат Окуджава / Виктор Кондырев, Википедия

Особенностью творческого дара Некрасова было то, что он не обладал сильной художественной волей. «Профессиональным литератором не считаю себя и сейчас», – написал он в 1962 году, отвечая на вопросы анкеты журнала «Вопросы литературы». Эту же мысль он развил в разговоре с другом: «Я войне должен быть благодарен… Если бы не война, вряд ли бы стал писателем. У меня нет воображения, мне трудно придумывать. Я могу писать только о том, что пережил или видел своими глазами. Я скорее очеркист, чем художник».

Что ж, продолжим эту мысль: среда определяла и творческое, и гражданское поведение Некрасова. Если бы не война, он бы не стал писателем. Если бы не либеральное окружение, он бы не превратился в эмигранта.

…Чего же не хватало «сливкам общества» и «совестям нации» в советское время? По большому счету, только одного: свободы. Свободы передвижения, свободы печати, свободы совести. Но мало кто задумывался о «цене вопроса», которую придется заплатить за эти высокие сущности.

***

Творческий путь Виктора Некрасова – пологий спуск с вершины, с высоты повести «В окопах Сталинграда». Поэт Владимир Корнилов оставил такое свидетельство: «Человек в нем был куда ярче и занятней, чем прозаик. Вика скорее походил на героя добротного романа, чем на его автора. <…> в Вике было пропасть комического, вернее, трагикомического».

У писателя часто спрашивали, почему он не перебрался в Москву, где приятелей у него гораздо больше, чем в Киеве. «Потому что тут я первый парень на деревне», – простодушно отвечал

Некрасов. Он был местной знаменитостью, и до поры до времени ему многое сходило с рук. «Конечно, он уже тогда крепко выпивал... Слышала рассказы взрослых о том, что он мог выйти подшофе на Крещатик и кричать: ”Долой Советскую власть!” Но его не трогали – лауреат!», – вспоминала одна из его знакомых.

Тетка-биограф сделала, как всегда, категоричный вывод: «Вика на войне научился пьянствовать». Софья Николаевна вообще отличалась повышенной принципиальностью и говорила: «не поклонница я Викиного таланта, но на безрыбье и рак рыба. Все-таки это один из наиболее талантливых у нас писателей. Молодежь у нас ужасно его любит». Впрочем, иногда она смягчалась: «…пишет он хорошо. Вы поглядите, как легко его читать».

В 1950-60-е годы главный жанр творчества Некрасова – путевые и городские очерки. Писал он их с удовольствием и увлечением, его признание в любви Парижу в книге «Первое знакомство» до сих пор не потеряло очарования. Впрочем, на всех не угодишь: очерки «По обе стороны океана» (1962), повествующие об американской жизни, Софья Николаевна назвала поверхностными и легкомысленными, увидев в них невероятное «ячество», которое, по ее мнению, было свойственно племяннику.

Руководитель советского государства Никита Хрущев отнесся к зарубежным заметкам Некрасова гораздо строже, заклеймив автора за «совершенно неприемлемый для нашего искусства принцип», выразившийся в якобы комплиментарном описании американской архитектуры и высказал мнение, что от таких людей партия должна избавляться. Вскоре, впрочем, партия отправила на пенсию самого Хрущева. Но до этого радостного события писатель пережил немало тяжелых и горьких дней: ему предлагали покаяться, он искренне недоумевал – «в чем?», застопорились его издательские дела, да и строгий выговор по партийной линии за несуществующую вину не прибавил ему любви к советской власти.

С другой стороны, мало ли кого ругал Хрущев?! Например, Андрея Вознесенского. И что?! Это только добавило поэту популярности. Евгений Евтушенко сочинил о Бабьем Яре целую поэму, но никто не обвинял его в организации «сионистских сборищ». Изрядное вольнолюбие в творческом поведении позволял себе бард Булат Окуджава. И т.д., и т.п. Удивительное дело: этим и другим приятелям Некрасова советская власть прощала гораздо большие «грешки», чем сталинскому лауреату. Мудрые его друзья умели ладить с цэкистами и кэгэбистами, обращать свои кратковременные поражения в долгосрочные победы, быть, когда надо, политкорректными. Они привозили из заграниц полные баулы тряпья (Некрасов все деньги тратил на книги и дорогие альбомы по искусству), и вообще друзья «умели жить», чего «трагикомический» Вика так и не научился – до самой смерти.

Нет, никаким идейным «антисоветчиком», по крайней мере, до своего отъезда в эмиграцию, он не был. Об этом и его недоумевающий памфлет «Кому это нужно?», написанный в марте 1974 года и распространенный в самиздате. В сущности, это грустная, безо всякого «ячества», автобиография. Некрасов все еще ищет возможности примирения и диалога с властями – даже после исключения из партии, даже после 42-часового обыска в квартире по надуманной причине, даже после унизительных допросов в «органах».

Потом Некрасов напишет письмо Леониду Брежневу и попросит разрешения на выезд. Формальный повод – повидать в Швейцарии родственника, Николая Ульянова. Разрешение ему дадут. Но писатель понимал, что это – билет в одну сторону. В СССР он больше не вернется.

***

Жалел ли он, что уехал? Во всех его эмигрантских писаниях можно встретить настойчивую идею – нет, ни в коей мере. Он обрел свободу, объехал множество стран, его материальные дела тоже, в общем-то, устроились, хотя за границей пенсионеру Некрасову пришлось работать – в журнале «Континент», на радио «Свобода». Жил он в пригороде Парижа. В съемной квартире попытался воссоздать киевскую обстановку – с помощью фотографий, картин, мебели…

Да, Некрасов писал, что ни о чем не жалеет, но между строк мне читается другое – не надо было ему уезжать!.. В его советских книгах, искореженных цензурой, как ни странно, больше правды, поэтичности, очарования, чем в зарубежных, написанных в условиях вожделенной свободы. Потому что раньше его волновало чувство, а теперь – «тенденция», «ориентация». Он должен был оправдать, хотя бы перед самим собой, сделанный выбор. Но, как замечает Виктор Конды-рев, «Вика далеко не сразу понял, что свобода слова не имеет ничего общего с правдой».

К началу 1980-х писатель уже слегка разочарован Францией, демократией и забастовками. Свобода передвижения? Но три четверти французов никогда не покидают родину – у одних нет желания, у других – возможностей. Свобода совести? Некрасов – атеист, к религии он равнодушен.

Перед ним открыт весь мир, «кроме СССР и его сателлитов». Но теперь он хотел бы побывать в Киеве, на Байковом кладбище, где похоронены мать, бабушка, тетка. Некрасов пишет советскому послу. Ему даже не отвечают.

«Одним словом, жизни ему не хватало! Той жизни, в Союзе!» – восклицает Виктор Конды-рев. Но родина потеряна для Некрасова навсегда.

Раньше его читали миллионы, теперь тысячи. Прежде он принадлежал всему народу, теперь – слушателям «Свободы». Встретившись в Париже с писателем Виктором Конецким, Некрасов признается в беседе с ним, что, да, за этим радио стоят деньги ЦРУ.

В сущности, внятного ответа на вопрос, хорошо ли желать родине крушения, если лично тебе – плохо, русская эмиграция всех четырех «волн» так и не дала. Одно можно сказать определенно: народ – творец истории, из своей среды он выдвигает правителей и полководцев, писателей и художников. Творческая и научная интеллигенция в такой же мере, как и управленческая бюрократия, несет ответственность и за наши победы, и за поражения. Бесславная гибель СССР – результат взаимного малоумия: власть защищала догматические «основы», интеллигенция боролась за «свободу». А народ провалился в яму между этими двумя сущностями…

Виктор Некрасов умер от рака легких. Его похоронили на русском кладбище под Парижем в чужой могиле – не было мест. Потом перезахоронили: и после смерти он оказался «путешественником». На надгробии его – осколок снаряда, подобранный на Мамаевом кургане.

Могила Виктора Платоновича Некрасова (1911—1987) и его супруги Галины Викторовны Некрасовой (урожд. Базий) (1914—2000) на русском кладбище в г. Сент-Женевьев-де-Буа (Франция).

***

В июне 2005-го года отряд «Стальное пламя», состоящий из старшеклассников, студентов и казаков, вел раскопки недалеко от станции Абганерово, где в августе 1942 года шли жестокие бои, описанные в повести «В окопах Сталинграда». В степи, в одной из балок, поисковики обнаружили страшную картину: вокруг блиндажей – ручки от немецких гранат, доски нашпигованы осколками, множество стреляных гильз, пустые ящики от пулеметных лент.

Работа в архивах, тщательное сопоставление документов и найденных вещей (в сумке офицера НКВД отлично сохранились войсковые печати), позволили поисковикам сделать вывод – обнаружен разгромленный штаб 126-й стрелковой дивизии. Она прикрывала отход 64-й армии на двенадцатикилометровом участке фронта, в голой, без единого кустика, степи. Одна, изрядно обескровленная в предыдущих боях, советская дивизия держала оборону против пяти немецких – двух танковых, двух пехотных и одной моторизованной.

Жаркий, полынный, кровавый день 29 августа. Три мощных атаки с авиабомбежками и артподготовкой выдержали защитники Сталинграда. Погибли командиры полков, подошли к концу боеприпасы. В 14.30 немцы ударили в четвертый раз… Сражался даже штаб дивизии, и на поле боя остался почти весь личный состав. Часы у офицеров остановились примерно в одно время – в 15.20. Один из лейтенантов так и погиб – с гранатой в руках.

В расположении штаба были найдены останки более сорока человек. Здесь, как выяснили поисковики, и погиб мой родной дядя – техник-интендант, младший лейтенант Иосиф Харламов.

Его прах и останки других бойцов и офицеров, защитников Сталинграда, похоронили с воинскими почестями на хуторе Верхне-Кум-ский в мемориальном комплексе «Стальное пламя».

P.S. Очерк был написан для сборника «Литературная матрица. Советская Атлантида» (Лим-бус-Пресс, 2014 г. – 528 с. Составители: Левенталь В., Крусанов П.). Из аннотации: «Как и предыдущие выпуски, книга предназначена для всех, кто интересуется историей русской литературы, но в особенности – для старшеклассников и студентов вузов».

Публикуется в сокращении.