Восточные и западные керамические импорты в погребениях раннесарматской культуры Нижнего Поволжья

DOI:

Цитирование. Клепиков В. М. Восточные и западные керамические импорты в погребениях раннесарматской культуры Нижнего Поволжья // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. – 2018. – Т. 23, № 3. – С. 159–168. – DOI:

Известной особенностью кочевого мира были мобильность и неавтаркичность хозяйства. В силу этого археологический материал курганных некрополей благодаря импортам позволяет прослеживать направление контактов с достаточно точными хронологическими определениями, а наличие письменных источников дает возможность связать динамику этих контактов с историческими процессами, реконструируемыми на данной территории и в окружающем мире. При этом под импортами понимаются предметы, которые изготавливались в стационарных мастерских оседлых народов, а не принесенные миграционной волной вместе с их носителями. В этом смысле керамическая посуда, выполненная на гончарном круге, представляется весьма информативным источником.

Динамика раннесарматских миграций в Нижнем Поволжье достаточно хорошо прослежена, позволяя выделить три этапа со своей спецификой и направлениями, а значит и с определенными векторами контактов [9].

Одним из направлений миграций из Южного Приуралья в процессе распада племенного объединения становится Нижнее Поволжье, куда и приносятся новые погребальные традиции. Дромосные могилы, катакомбы, диагональное положение погребенных, хотя и без прежнего размаха и богатства, появляются как в Заволжье, так и в Волго-Донском междуречье в IV в. до н. э. [8]. Мигранты хоронят своих покойников по традициям Приуралья, но в керамическом комплексе нет импортов, вся посуда лепная и демонстрирует практику местного изготовления. Окончательно реплики предыдущего времени забываются к III в. до н. э. В поволжских степях в курганах-кладбищах в окружении погребений представителей родового коллектива появляются центральные мужские погребения с набором вооружения в виде длинного и короткого мечей с обязательным колчаном, портупейным набором. Новый стандартный канон явно свидетельствует об особой сложившейся воинской культуре, причем имеющей явные аналогии с элитными погребениями скифского времени. Такие комплекты клинкового оружия выглядят продолжением традиции вождей «царского» ранга, известных нам по захоронениям из курганов Иссык и Филипповка, курган 1 [2, с. 17, 52, рис. 69; 20, с. 7, рис. 12; 25]. Однако эти военные руководители, видимо выступавшие во главе миграции и в дальнейшем ставшие главами новых родоплеменных объединений, маркируя свой статус традиционным для «царей» своей восточной прародины образом, явно не обладали тем политическим весом и экономическим потенциалом, который демонстрировали вожди, оставившие памятники типа Иссык или Филип-повка. В то же время никаких комплексов с более высоким статусом мы для III–II вв. до н. э. не знаем. Логично предположить, что на периферии цивилизации, не имея серьезных угроз и внешних вызовов, сарматское общество становится политически аморфным. Небольшие племена и кланы обладали хозяйственной и политической автономией, а демонстрации единства с коллективом и подчеркнутой аскетичности было достаточно даже для статуса вождя. Контакты с азиатскими и античными центрами, видимо, имели место, однако были скорее случайными, нежели распространенной практикой. Во всяком случае для III–II вв. до н. э. мы встречаем лишь несколько экземпляров красноглиняных гончарных сосудиков с налепными высту- пами-ушками с вертикальными отверстиями для подвешивания, изготовленных в среднеазиатских центрах (рис. 1, А (1, 2)). Они найдены в Заволжье в могильниках Раздолье (кург. 2, погр. 3) и 15 поселок (кург. 1, погр. 1). Такие сосуды хорошо известны в приуральских погребениях этого же времени (рис. 1, Б (1–3)) и свидетельствуют о традиционных контактах приуральских сарматов с ремесленными центрами Средней Азии [16, рис. 6, 4, 5; 19, табл. X, 5; 21, табл. XI, 12], поскольку встречаются и у кочевников хорезмийского пограничья [12, с. 145, табл. VI, 10], и в комплексах собственно хорез-мийской керамики раннекангюйского времени [3, с. 104, рис. 12, 8]. В Заволжье такие сосудики скорее всего были привезены уже мигрантами из Приуралья вместе с традиционным бытовым инвентарем и не могут служить подтверждением сохранения прежних связей.

Вероятно, с появлением нового населения в Нижнем Поволжье возникли какие-то контакты и с ремесленными центрами Северного Причерноморья. Однако красноглиняный гончарный кувшин из Белокаменки (кург. 6, погр. 5), обнаруженный в женском погребении III–II вв. до н. э. с бронзовым котлом и золотым перстнем, выглядит скорее исключением, чем правилом (рис. 2, Б (1) ) [13, с. 208–209, рис. 8, 4–10 ; рис. 9, 1 ]. Отметим, что гончарная керамика боспор-ских центров малочисленна не только в погребениях Поволжья, но и в сарматских древностях Восточного Приазовья конца III – первой половины II в. до н. э. [25, с. 33–34].

Ситуация меняется лишь со второй половины II – I в. до н. э. В это время в евразийских степях происходят крупномасштабные миграционные процессы, отразившиеся и на археологическом материале Нижнего Поволжья. Новый миграционный импульс фиксируется археологически появлением восточных инноваций в погребальном обряде и сопутствующем инвентаре, но не меняет основных стандартов. Тогда же сарматы оказываются под пристальным вниманием античных информаторов. Царь европейских сарматов Гатал принимает участие в договоре понтийских государств 179 г. до н. э. (Полибий, XXV, 2, 12), сарматы выступают союзниками Митридата VI в борьбе против римлян (Аппиан. Митридато-вы войны, 102, 109), а затем участвуют в предприятии его сына Фарнака (Страбон, XI, V, 8).

В сарматских погребениях Нижнего Поволжья именно в это время появляются античные, меотские и предкавказские импорты, а у знатных воинов церемониальное оружие декорируется золотом. Ножны мечей украшены золотыми обкладками, а колчаны – золотыми спиральными лентами, поясная гарнитура оформляется гагатовыми, бронзовыми зооморфными и иными рамчатыми пряжками восточного происхождения либо сделанными по восточным образцам [5, с. 69–79; 17, с. 138–148]. К этому времени относятся и богатые женские погребения, в которых появляются золотые серьги, браслеты, перстни и гривны [22, с. 104–105]. В отношении того же периода можно говорить о распространении гончарной импортной керамики, причем практически вся она – западного происхождения.

Из античных мастерских как в Волго-Донское междуречье, так и в Заволжье поставляются веретенообразные красноглиняные и сероглиняные унгвентарии на ножке (рис. 2, А (1– 7) ), красноглиняные и сероглиняные кувшины, ойнохои и лекифы (рис. 2, Б (2–10) ).

Одновременно в сарматском быту распространяется меотская керамика, в том числе красноглиняные и сероглиняные кувшинчики с горизонтальной ручкой (рис. 3, А (1–4) ), а также трехручные сероглиняные канфары, хорошо известные в материалах Прикубанья (рис. 3, Б (1–6) ).

В это же самое время в сарматском погребальном инвентаре появляется сероглиняная и чернолощеная гончарная керамика, находящая прямые аналогии в керамическом комплексе Предкавказья (рис. 3, В (1–3) ).

Если появление престижных предметов в кочевой среде обычно в литературе связывается с дипломатическими контактами (подарки для вождей и знати) либо с результатами военных действий (военная добыча), то попадание массового керамического импорта из античных, меотских и северокавказских центров ремесленного производства логично связать с постоянными связями сарматского мира с соответствующими областями.

В Северном Причерноморье хорошо прослеживается цикличность такого рода взаимоотношений цивилизации с варварской периферией, и связана она с периодической сменой хозяев евразийских степей. Первый удар новой волны воинственных кочевников наносился по прежним хозяевам степи, что разрушало всю систему устоявшихся связей. Затем начинался этап приспособления обеих сторон к новой ситуации в условиях конфронтации. И наконец, путем договоров, навязывания дани и установления коммерческих контактов наступает этап стабилизации военно-политической обстановки, отражающийся в подъеме жизнедеятельности как ремесленных центров, так и кочевого населения. В условиях Северного Причерноморья такие циклы занимали время от одного-полутора до двух веков. Один из таких циклов, сарматский, в истории Северного Причерноморья укладывается как раз в начало – первую половину II – середину I в. до н. э. [15, с. 70–71]. В это время резко увеличивается количество и растет разнообразие привозной керамики в сарматских погребениях Восточного Приазовья [25, с. 34]. Интересно, что и Нижнее Поволжье, казалось бы, дальняя периферия, тоже вписывается в границы этого цикла.

Веретенообразные унгвентарии на ножке в греческом мире хорошо известны в хронологических границах III – первой половины I в. до н. э. [6, с. 321]. При этом в памятниках Северного Причерноморья, Кубани, Нижнего Дона и Поволжья такие флаконы датируются в пределах середины II – первой половины I в. до н. э. [26, с. 192].

Красноглиняные гончарные кувшины разных типов из мастерских Боспора массово начинают поступать к кочевникам Северного Прикубанья со второй половины II в. до н. э., и лишь в последней четверти I в. до н. э. происходит сокращение поставок [25, с. 36– 37, табл. 1, 2]. В Нижнем Поволжье также фиксируется увеличение таких кувшинов в погребениях II–I вв. до н. э.

В раннесарматских погребениях обнаружена целая серия меотских трехручных кан-фаров с чашевидным туловом и выделенной придонной частью. Часть из них, видимо, долго использовалась в быту, и в погребения положены лишь сохранившиеся нижние части в виде чашечки со следами трех ручек. Прикубанские аналогии позволяют датировать такие сосуды в пределах середины – второй половины II в. до н. э. [10, с. 235; 11, с. 237].

Неоднократно в погребениях встречаются красноглиняные и сероглиняные кружки-кувшинчики с горизонтальной ручкой, хорошо изве- стные в сарматских погребениях Прикубанья, где они датируются в пределах II в. до н. э. [7, с. 111–113; 11, с. 235–236; 14, с. 163–164].

Следует обратить внимание и на появление в погребениях, зачастую вместе с античной керамикой, гончарных сосудов, находящих прямые аналогии в Центральном Предкавказье. Сероглиняная и чернолощеная посуда представлена в первую очередь кувшинами, зачастую с характерным орнаментом в виде вертикальных «полотенец» по тулову, и датируется в широких хронологических рамках III–I вв. до н. э. [1, с. 40–44; 18, рис. 166]. Однако такие сосуды в сарматских комплексах Нижнего Поволжья, судя по набору более узко датированного инвентаря, вряд ли выходят за пределы II–I вв. до н. э. [9, рис. 5–6]. Этим же временем отмечен массовый приток сероглиняной кубанской и северокавказской керамики в Нижнее Подонье [4, с. 12].

В истории Нижнего Поволжья финальный этап раннесарматской культуры, определяемый хронологическими рамками II–I вв. до н. э., характеризуется как преемственностью в погребальном обряде и ряде предметов сопутствующего инвентаря, так и инновациями, значительная часть которых имеет восточное происхождение и свидетельствует о новой миграционной волне из центральноазиатских районов [23, с. 99–100], вероятно, стимулировавшей дальнейшее движение сарматов на запад и расселение в степях Северного Причерноморья, менявшее этнокарту сарматского мира [24, с. 12].

Однако значительный перечень массовой керамической продукции, поступающей к сарматам Прикубанья, Подонья и Поволжья именно в этот временной отрезок, свидетельствует о периоде стабильности в отношениях кочевого мира и оседлого населения. Видимо, следует предположить, что новые кочевники, смешиваясь или соседствуя с субстратным населением, сумели включиться в систему сложившихся межплеменных отношений, не дестабилизируя обстановку.