Врачебная мифология как феномен современной культуры

также предполагает соблюдение ряда ключевых правил, законов, которые, с одной стороны, позволяют ощущать свою общность с коллегами, с другой – увеличивают дистанцию между индивидуумом и внешним, «чуждым» ему миром.

Деление мира на «свой – чужой», идентификация окружающих людей по данному признаку, затрудненность, но возможность преодоления условной границы между мирами делает любой профессиональный микромир близким древнемифическому. Известно, что миф – это «первая форма рационального постижения мира, его образно-символического воспроизведения, выливающаяся в предписание действий. Миф превращает хаос в космос, создает возможность постижения мира как некоего организованного целого, выражает его в простой и доступной схеме, которая может претворяться в магическое действие как средство покорения непостижимого» [6, с. 53]. Однако также существует мнение, что миф – это «логически, т. е. прежде всего диалектически, необходимая категория сознания и бытия» [7, с. 10]. Отметим, что «мифическое повествование и мифические сюжеты были изначально необходимы человеку как способ духовной защиты, отгораживающий от враждебных и превосходящих его природных сил в процессе повседневной жизнедеятельности» [15, с. 212].

Вместе с тем «миф как реальность есть нечто целое, некий жизненный мир, мир жизни человека и его смыслов, мир, который каждый раскрывает с особой стороны, видит со своей точки зрения. Каждый человек погружен в миф как в свое первопространство видения, как в свое поле зрения, поле открывающихся перспектив, как в свой жизненный горизонт» [9, с. 115]. Полагаем, именно эти стороны мифа («поле открывающихся перспектив» и «свой жизненный горизонт») дают основание утверждать, что восприятие мира в рамках и через призму профессии представляет собой мифологическое профессиональное сознание, т. к. миф «обладает априорным фундаментом, посредством которого определяется то, что есть объект в рамках его интерпретации реальности» [16, с. 170].

О.М. Фрейденберг замечает: «Ни образность речи не произошла из мифа, ни миф – из образности речи. Метафора как форма комплексного и отождествляющего мышления предшествует разграничению языка и мифа; в момент ее зарождения элементы сознания еще не выделены, и вот этот процесс отождествления и есть метафоризация. Метафора поэтому представляет собой символ совершенно специфического содержания сознания. Связь слова и его значения обязаны этому же отождествлению звукового комплекса с соответствующим содержанием сознания, результатом чего является тождество мифического образа и языкового понятия» [14, с. 31].

Миф отличается от сказки тем, что создавался не как развлекательная история, хотя существует точка зрения, что сказка и миф произошли одновременно и некоторое время существовали нераздельно. Они были продуктом развивающегося мышления и разделились между собой по важности и достоверности содержащейся в них информации, которая характеризует различные стороны мира и человека, лишь тогда, когда представления об окружающем мире и человеке достигли определенного уровня в своем развитии. Сказка, скорее, диктует человеку, как он должен поступать, а не рисует, в отличие от мифа, устройство мира, в котором живет и действует герой [17, с. 140–141].

А.Н. Веселовский пишет: «Несмотря на все смешения и наслоения, какие пережила современная нам сказка, она является для нас лучшим образцом такого рода бытового творчества; но те же схемы и типы служили и для творчества мифологического, когда внимание простиралось на явления внечеловеческой, но очеловеченной природы. Сходство очертаний между сказкой и мифом объясняется не их генетической связью, причем сказка являлась бы обескровленным мифом, а в единстве материалов и приемов и схем, только иначе приуроченных. Этот мир образных обобщений, бытовых и мифологических, воспитывал и обязывал целые поколения на их пути к истории» [2, с. 302]. Миф был для человека своего рода «инструкцией»: он предписывал, как нужно вести себя, чтобы не вторгнуться в опасную область, где обитают существа, которые могут нанести ему вред. Если же такая встреча состоялась, то нужно соблюдать определенные правила и ритуалы. Миф представлял собой описание мироустройства и места в нем человека.

В.Я. Пропп писал о том, как менялось мифологическое мышление человека: «Отдельные мотивы, эпизоды, фабула могут отражать какие-то очень древние представления, которые были раньше, чем создалась сказка. Сказки еще нет, но те представления, те образы, те фантастические или реальные события, о которых она повествует, могли иметь место в досказочных образованиях или даже в действительности» [13, с. 261]. В доказательство ученый приводит сюжеты о змееборстве, ко- торые вырастают, по его мнению, из мифа о жертвоприношении людей змею, чтобы умилостивить его и вызвать дождь, необходимый для урожая. «Сюжет змееборства рождается из противодействия обычаю или обряду, который когда-то считался священным и нужным, но стал страшным и ненужным» [13, с. 262]. Змееборец во времена существования мифа считался бы не героем, а нечестивцем, который посмел посягнуть на само существование рода, ибо отсутствие урожая равносильно было голодной смерти для всех. И он оказался бы не превознесенным, а уничтоженным. Сказки же изобилуют подобными эпизодами, поскольку они как нельзя лучше отвечают основной сказочной коллизии – борьбе героя со злой силой.

Безусловно, миф как повествование является более ранним образованием. Мифы, в отличие от сказки, выполняли не развлекательную, а социальную функцию, на что указывал еще В.Я. Пропп [12, с. 12].

Мифологизация – естественный процесс, сопровождающий существование и развитие человеческого общества, т. к. создание новых мифов «базируется на колоссальном социоге-нетическом, культурном, историческом опыте человечества, опосредует социальное поведение индивидуумов» [10, с. 4]. Мирча Элиаде полагает, что «мифологическое мышление может оставить позади свои прежние формы, может адаптироваться к новым культурным кодам. Но оно не может исчезнуть окончательно» [18, с. 128]. В связи с этим существует мнение, что «сегодня распространены мифы политические, социальные, идеологические, экономические и религиозные» [15, с. 210]. Мы считаем, что существуют еще и мифы профессиональные.

Полагают, что основная технология мифологизации – это формирование мифологических рассказов, к которым относятся и пословицы, поговорки, приметы, происходит «под влиянием представлений о взаимопроница-емости двух миров, “того”, параллельного, “тонкого”, откуда являются духи-“хозяева”, и “этого”, населенного людьми, которым также на определенных условиях удается преодолеть границы иного мира и даже возвратиться из него» [5, с. 9–10].

Профессиональные мифы оказывают влияние в первую очередь на восприятие бытия вообще: …шахматисты говорят, что жизнь – игра в шахматы. Боксер и борцы – поединок. Продавцы – сплошные продажи. Программисты – что программа. И только ассенизато- ры скромно сидят и помалкивают (А. Крыласов. Дневник нарколога).

Так, в русском мифологическом сознании закрепилась примета, что человеку, у которого волосы на голове расположены особым образом, образуя две «макушки», постоянно сопутствует удача. Подобные «приметы» знакомы врачам и могут оказывать влияние на их работу: Последствия ДТП. Черепно-мозговая травма. Два санитара бреют голову пострадавшему. – Чего возимся, давно в операционной ждут? – Да тут вот сложно побрить. У него две макушки. – А, значит счастливый… (А. Буров-хирург. Тук-тук, это хирург!). Обращение к общекультурному мифу в данном случае приводит к логическому парадоксу: черепно-мозговая травма как результат аварии в сознании человека не связывается с удачливостью.

Узкопрофессиональные приметы медицинского мира не распространены широко в мире людей обычных. Однако некоторые мы встречаем на страницах художественных произведений. Например, А. Буров делится таким профессиональным секретом: В приемном отделении на полу лежит БОМЖ. <…> Волосы покрыты благородной сединой. При ближайшем осмотре пряди седых волос оказываются гроздьями гнид. Живых вшей мало. Самые активные уже расползлись в поисках нового, более перспективного хозяина. <…> Первый признак смерти у бомжей – это расползающиеся в разные стороны вши. Признак самый ранний и самый надежный. Бомж обречен (А. Буров. Тук-тук, это хирург!).

Внутри профессионального мира медиков существуют свои «подсистемы», которые являются замкнутыми и живут по своим законам. Одной из них вполне может считаться роддом как «особая» больница – хотя бы потому, что это не больница в обычном понимании этого слова и смертей в ней в норме вообще быть не должно, а в реальности бывает гораздо меньше, чем в обычной больнице: Ночь в роддоме – такое время. И заведующий может интерну кофе с коньяком сделать, ничего необычного. Обратная сторона неуставных отношений (Т. Соломатина. Роддом, или Поздняя беременность).

– А роддом – вот это да, тут нужна смелость и отвага. Все вещи мужу. Больничный халатик. Ешь, что дают. Это – нельзя! Побрить, раскорячиться перед незнакомыми людьми. Общая палата. Нету мужа. Эпидо-ралка. Молчи, дурра! Вытягивай-вытягивай.

Вот на это на все надо отважиться, как на подвиг! И вообще, роды – это не болезнь!

– Эпидуралка, – машинально поправила Татьяна Георгиевна. – Про все ужасы роддомов я в курсе, расскажите мне про, собственно, ваши роды (Т. Соломатина. Роддом, или Поздняя беременность).

Особенности этой подсистемы дают докторам, функционирующим внутри нее, осознание смысла их профессиональной жизни: Коридоры родильного дома всегда оказывали терапевтическое действие. Потому что тут она, Татьяна Георгиевна Мальцева, не не пойми кто не пойми кому, а заведующая обсервационным отделением. Самым крупным отделением этого родильного дома. Эти коридоры – реперные точки. А раз есть они – значит, есть и сетка координат. И можно продолжить маршрут. А не как все думают, тупо уставившись в пустые небеса: «Зачем мы здесь?» Затем, блин! Делом надо заниматься. Желательно своим. И на глупые вопросы просто времени не будет (Т. Соломатина. Роддом, или Поздняя беременность).

Еще одна профессиональная примета врача-хирурга: …вскрывать перераздутую газом толстую кишку электроножом – примета плохая. Точно знаю, сталкивался, хоть в приметы и не верю. Успеваю только крикнуть хирургу: «Не делай этого!» – и присесть. Хирург не поверил. Редко такое бывает, но иногда кишечный газ бывает горюч. Даже взрывоопасен (А. Буров. Тук-тук, это хирург!).

Представители каждой профессии имеют свои приметы, порожденные анализом многолетнего, осуществленного ни один поколением профессионалов. Так, реаниматологи считают: когда все анализы у тяжелого больного приходят к норме, значит, все – помрет на днях (П. Рудич. Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга).

Еще одна примета – нежелательно лично работать с родственниками и знакомыми: – А заведующий как узнал, что докторская мама в отделение поступила, так сразу и сказал: «Ну, значит, все через пень-колоду пойдет» (реальный диалог); Это очень важно для суррогатной матери – пофигизм. Это любой клинический психолог подтвердит (Т. Соломатина. Роддом, или Поздняя беременность).

Отметим, что, создавая приметы, основанные на наблюдении за окружающим «узким» миром внутри профессии, и передавая их молодому поколению, врачи включают приметы в процесс мифологизации медицинского мира, подтверждая тем самым мысль о том, что миф – «особый способ познания мира, обладающий своей собственной рациональностью» [3, с. 50].

Рассматривая пространство мифа, ученые отмечают его неотделимость от понятия времени (см., например: [18]). При этом отмечается, что каждый миф имеет представление о сакральном месте, месте зарождения мироздания или месте сосредоточения сил. Такое место существует и в мире медицины: В нашем отделении меня уже искал анестезиолог. Сказал, что все готово и можно идти в операционную – самое спокойное место во всей больнице (П. Рудич. Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга). Отметим, что операционная как центр вселенной хирургического отделения обладает всеми признаками сакрально-сти: близость к божеству (именно здесь грань между этим и тем мирами наиболее тонка, хирурги предстают если не богами, то его помощниками и т. д.).

Резюмируя: и профессор может оказаться полным ничтожеством, что в теории, что в практике. И просто заштатный лекарь уездной поликлиники может быть профессионалом экстра-класса. Правил нет, сплошная удача. В данном контексте – удача пациента. А работать в женской консультации отнюдь не проще, чем в стационаре, хотя и высокомерничает порой стационарная «кавалерия», кидая насмешливо-презрительный взгляд на поликлиническую «пехоту». Звенья всякие нужны, звенья всякие важны. Если в бриллиантовом колье подведет крохотный винтик застежки – оно уже не бриллиантовое колье, а бриллиантовое колье, не годное к использованию (Т. Соломатина. Роддом, или Поздняя беременность).

Отметим, что пространство мифа может расширяться, как может распространяться влияние мифического персонажа на мир реальный. Подобное встречаем и в мире хирургии: Ему (хирургу. – Ю.Ф. ) нравились собственные руки. И было чем гордиться. Он этими руками прооперировал и спас тысячи людей – население города средней величины (В. Найдин. Реанимация: записки врача). Необходимость пригласить независимого эксперта: …как же, найдут они «независимого»! Разве что где-нибудь за Уралом. А до Урала мы со всеми водку пили (П. Рудич. Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга).

Таким образом, сосредоточенность мира медицины на внутренних законах, несомненное присутствие «точек силы» дает основание говорить о мифологизации пространства представителями данной профессии.

Одной из причин возникновения мифа ученые считают необходимость познания окружающего мира: «миф представляет собой особый способ освоения и осмысления мира, посредством которого человек упорядочивает все многообразие бесконечной сложности окружающей действительности и вносит в нее определенный смысл» [3, с. 50]. Это применимо и к миру врачей, поэтому медицинская реальность порой не согласуется с представлением о мироустройстве обычного человека. Так, работа в скорой помощи способна дать ощущение структурированности мира: …ско-рая помощь дала движение, возможность изводить себя трудом пахаря. Она дала усталость поработавшего всласть трудяги. Она давала пусть какой-нибудь, но немедленный результат (А. Великин. Санитар).

Одним из признаков мифа является «конструирование всей архитектоники посредством введения бинарных оппозиций» [1, с. 30]. Противопоставление мира профессии и внешнего мира занимает центральное место в мифологии медицинского работника, однако «чужой» мир часто нарушает мифологический хронотоп: К нам часто привозят с оторванными руками и ногами… Привыкли. Вот к виду оторванных голов, честно, так и не привык. Но слава богу, их к нам давно не привозили. «Скорая» понимает, что фантомные головные боли мы лечить не умеем (А. Буров. Тук-тук, это хирург!). Перед нами яркий пример противопоставления двух миров, где происходит «смещение» акцента нормальности реальности и можно привыкнуть к оторванным конечностям.

Существование определенного «кодекса» мироздания в мифологическом сознании приводит к тому, что требования внешнего мира часто являются абсурдными: Говорит, что мы должны все оперировать, иначе ни инструментов нам не закупят и томографа не видать, как своих ушей! Получается, что сейчас гробим больных, чтобы вылечивать пациентов в светлом будущем! (П. Рудич. Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга).

Существование бинарных позиций подчеркивается ситуациями, в которых раскрывается отношение человека внутри мифологического пространства на мир вне его: …за-работать слова «хороший врач» или «замечательный врач» очень просто. Выхоли бородку…, заучи два вида улыбок, жизнеутверждающую и всепонимающую, поддакивай и кивай, но храни несокрушимую важность и ты чудесен (А. Великин. Санитар). С позиции медицинского работника критерии оценки профессионализма не исчерпываются внешними категориями привлекательности.

Любое мифологическое пространство не является абсолютно непроницаемым. В каждом мифе существуют посредники, проводники из одного мира в другой. Существует такие пограничные персонажи и в мире медицины: Наркоманы со стажем – профессора и академики в своей области. По умению попасть в самые тонкие вены они дадут сто очков вперед процедурной медсестре. По знанию психотропных препаратов – самому опытному фармацевту (А. Крыласов. Дневник нарколога).

В. Батурин отмечает такую особенность мифа, как «структурно-семантическая гетерогенность». Речь идет о ситуации, когда «миф при совпадении с действительностью в некоторых точках заполняет смысловые лакуны фантастическими объяснительно-интерпретационными моделями» [1, с. 30]. Полагаем, именно поэтому в мифологическом мире имеет место метафоризация при описании реальности: Жизнь некоторых наших нейрохирургических больных висит на тонкой силиконовой трубочке диаметром со стержень разовой шариковой авторучки (П. Рудич. Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга). Отметим, что «тонкая силиконовая трубочка» является не только реальной связью больного с миром живых, но и символизирует связь медицинской мифологической действительности с повседневностью.

Еще одной отличительной чертой мифологизации мира медицины является «универсальность мифологического ригоризма», выражающаяся в «отсутствии рассогласования между сущим и должным» [Там же]. Именно такое отношение к происходящему в медицинском мире приводит к возможности появления специфического врачебного юмора: Может, хозяин в больнице у нас лежит, она и встречает. А хозяина просто по частям выписывают (А. Буров. Тук-тук, это хирург!).

Часто мифу присущ гилозоизм – «тотальное оживотворение бытия» [Там же]. В мифологии медицины это нашло отражение в описании болезни, ее характеристике: …отравле-ние мышьяком – это «большая обезьяна, как говорят токсикологи, имитирует все что хочешь, в зависимости от количества яда и характера отравления (А. Ломачинский. Вынос мозга. Рассказы судмедэексперта).

Гилозоизм часто заменяется олицетворением: Биологический отход типа отрезанных ног положено отнести в морг, а потом отдельно сжечь в специальной печи, если хозяин, конечно, по пути не успевает догнать (А. Буров. Тук-тук, это хирург!).

Таким образом, миф предстает как «коллективное эмоционально-рефлективное отражение результатов освоения мира» [11, с. 99], при этом он «не только синтезирует знания», но и «синтезирует весь образ жизни, поведения и действий его носителей» [4, с. 22]. В конечном итоге миф помогает человеку ориентироваться в социальной среде.