Взгляд на историю России ученых-филологов Московского университета первой половины XIX в

Ученые-филологи Московского университета первой половины XIX в. представляли собой новую социальную группу, образовавшуюся из представителей разных сословий. Профессия ученого объединила выходцев из среднего и небогатого дворянства, детей священников и разночинцев.

Сфера их общения представляла собой сеть кружков, причем одни и те же лица посещали разные дома, что было вызвано их стремлением к широкому общению. В этих кружках обсуждались сходные проблемы, что говорит об идейной общности этих ученых. Среди них были кружки С.П. Шевырева, В.И. Григоровича и Ф.И. Буслаева; М.Н. Каткова; Н.И. Крылова; М.П. Погодина и Н.И. Надеждина; П.М. Леонтьева; C.T. Аксакова; князя Д.В. Голицына. Также ученые встречались в Английском клубе. Членов этих кружков скрепляли научные и личные отношения. Среди них были ученые Московского университета Н.В. Калачов, C.M. Соловьев, К.Д. Кавелин, В.И. Григорович, И.M. Cнегирев и И.И. Давыдов, О.М. Бодянский, Т.Н. Грановский, И.К. Бабст, П.Я. Петров, А.М. Кубарев, Р.Ф. Тимковский, М.Т. Каченовский, Д.М. Перевощиков, А.Ф. Мерзляков1.

Стремясь к неформальному общению как возможности свободно выражать свои мысли, ученые обсуждали труды друг друга2. Одним из главных направлений их научных интересов было развитие христианской идеи у древних славян. Из современных вопросов наиболее часто обсуждаемым были меры правительства по отношению к университетам. Мерами этими они были весьма недовольны3 . Эти кружки посещали общественные деятели, литераторы, деятели культуры В.А. Жуковский, И.В. Киреевский, Н.М. Языков, М.Н. Загоскин, А.Ф. Вельтман, Н.И. Гнедич, А.А. Дельвиг, А.Д. Галахов, П.Я. Чаадаев и другие. Их объединил интерес к философии, к православию и на этой основе – к славянской культуре.

Помимо этого ученые объединялись вокруг журналов и альманахов: «Новые Аониды», «Московский вестник», «Телескоп», «Московский наблюдатель», «Москвитянин», «Русский вестник», «Чтения Общества и древностей российских», «Пропилеи». Среди их участников были П.Н. Кудрявцев, Надеждин, Погодин, Шевырев, Бодянский, Леонтьев, Соловьев, Петров и другие4 . Одним из центральных журналов на протяжении долгого времени был «Москвитянин», главными редакторами которого были Ше-вырев и Погодин. Шевырев возлагал большие надежды на этот журнал в деле просвещения общества: «Мы завоюем всю Европу – и все два десять язык будут взяты в плен Москвитянином»5 . Журнал носил религиозный и в то же время вполне светский, современный характер6 . В 1850-е гг. журнал «Русский вестник» и газета «Московские ведомости» под руководством Каткова стали приобретать все большую популярность тем, что на их станицах обсуждались проблемы реформ и общественного развития7 . Все же ученые считали свою работу в периодических изданиях просветительской и старались отстраняться от «журнальной суеты».

Результаты своих исследований о механизмах мышления и познания, а также текстового и устного общения современных им людей И.И. Давыдов и А.Ф. Мерзляков представили соответственно в трудах «Начальные основания логики» (М., 1821) и «Краткая риторика» (4-е изд. – М., 1828). Вопросы основ знания П.В. Победоносцев исследовал в своей работе «Направление ума и сердца к истине и добродетели» (в 2 ч. М., 1830). В своих главных трудах по историей философии и искусства, опубликованных в 1829–1837 гг., Н.И. Надеждин рассматривал проблему происхождения человеческого знания: «О высоком», «О происхождении, природе и судьбах поэзии, называемой романтической», «Необходимость, значение и сила эстетического образования», «Всеобщее начертание теории изящных искусств Бахмана», «Вкус» (1837), «Об исторической истине и достовернос-ти»8 . С.П. Шевырев рассматривал вопросы истории литературы как отдельных лиц, так и целых народов в своих трудах «История поэзии» (в 2 т. М.; СПб., 1835–1892), «Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов» (2-е изд. СПб., 1887), «История русской словесности» (в 4 ч. М., 1858–1860). Ф.И. Буслаев в большом сборнике «Исторические очерки русской народной словесности», вышедшем в начале 1860-х гг., и О. Бодянский в докторской диссертации «О времени происхождения славянских письмен» рассматривали вопросы истории языка и литературы9 . В целом научные интересы ученых-филологов Московского университета были сосредоточены на человеке, его мышлении, свободе его воли и его взаимоотношениях с Богом, соотношении веры и разума, взаимодействии власти и народа.

Все они сходились в одном: главная задача XIX в. – спасение православной веры. Надеждин считал: «Оживление веры есть первое необходимое условие нашего совершенствования»10 . Буслаев относил XIX в. к эпохе «Возрождения... древностей христианских»11 . Авторитет православных авторов был для этих ученых велик. «Отцы Церкви – сии великие и богопросвещенные мудрецы – проникали мыслию к небесным тайнам и час-тию проразумевали: но им Бог открывал сии тайны во спасение чад церкви и в пристыжение врагов ее»12 , – писал Надеждин.

Особую свою роль в спасении веры ученые обосновывали судьбой Москвы, которая берегла «останки Угодников Божиих и гробы Государей», распространяла «животворный дух русский на защиту Церкви и Престола» и утверждала «спасительное Самодержавие»16. Ученые видели в научной деятельности, как разумной, особую миссию просветительства. Роль ученого, по их мнению, состояла в том, чтобы «подвести к общим началам то, что живет в устах народа бессознательно и разрозненно» 17. Давыдов указывал: в Московском университете, как «в средоточии народного самопознания, чужеземные приобретения превращаются в живительную кровь и изливаются из него в живом русском слове»18. В противовес народническому «хождению в народ», московские ученые считали, что «университет слушал споры о старом и новом слоге, не думая учить народ искусственному языку славяно-церковному и не допуская входа к себе оборотам иностранным: он воссоздавал язык из родных элементов; он очищал работу миллионов»19 . Для них было важно «проследить те основные нити, на которые фантазия в течение столетий стройно нанизывает все эти противоречия и анахронизмы», что, по их мнению, «значило бы подслушать ту заветную тайну, которая теперь только по частям, время от времени, открывается нам с каждым вновь найденным эпизодом русского эпо-са»20 . Так соблюдалась историческая преемственность, основанная на сохранении предания.

Основываясь на библейском понимании слова как духа человека, ученые-филологи в изучении языка как хранителя предания видели самый действенный способ возвращения образованного общества к своим истокам. Надеждин писал: «Для нас, русских, древний славянский язык есть богатая сокровищница высоких выражений, если только мы будем уметь благоразумно пользоваться ею»21 . А Буслаев считал, что в современную эпоху издание «вековых песен» «внимательному, просвещенному слуху» может «так много внушить... пробудить в уме столько полезных идей, а в сердце столько любви к родной земле, и особенно в такую эпоху, когда коренное преобразование быта народного на наших глазах полагает новые основы для будущих успехов русской цивилизации!»22

В отношении проявления свободы воли в истории славянская мифология отражала мирный, без насилия над человеком образ богов, в отличие от немецких «военизированных» божеств. Буслаев считал, что действие Промысла состояло в том, чтобы сохранить предание, идущее от первого человека. «Развитие жизни общественной и государственной у западных славян рано отделило их от восточных»27 , что привело к тому, что «русская мифология так бедно была развита, что едва ли понимали ясно эти племена значение веры и обрядов в смысле языческом»28 . Бодянский доказывал, что у древних славян понятие центрального божества было близко к монотеистическому взгляду, и именно к христианскому, и имело преемственность с древнейшим индоевропейским божеством: «Хорса и Дажьбога... считаю одним и тем же лицом»29 .

Относительно чистоты языка Буслаев подчеркивал роль Болгарии: «Болгария была источником, откуда шли церковно-славянские оригиналы для наших переписчиков раннего периода русской письменности»30 . Таким образом, классическое языческое влияние не передавалось непосредственно на Русь, а перерабатывалось славянским языком. Предание восточных славян, по мнению Буслаева, способствовало сохранению более простых форм быта и противостоянию гражданскому развитию германских племен. Так проблема призвания варягов решалась не в смысле доказательства их присутствия или отсутствия, а в смысле взаимоотношения народов при подчеркивании свободы славянского сознания. Буслаев через анализ языка выявлял христианские черты славянского предания, отражавшиеся в их образе жизни: «Язык наш свидетельствует, что славяне преимущественно перед всеми индоевропейскими народами в большей чистоте сохранили древнейшие названия семейных отношений и членов семейства». Он приходил к заключению, что «семейные понятия мало подверглись в славянском языке перевороту от внесения в него идей христианских»31 .

Вопрос о свободе воли в истории был тесно связан с вопросом об образовании государства и восприятия власти. Надеждин высказывался так: «Влияние варяжских пришельцев на образование восточных славян в Руси было совершенно внешнее, механическое, а не органическое живое. Они не только не сообщили славянам своей национальности, но сами поглотились ими совершенно, не оставив даже никаких следов своего с ними со-единения»32 . Шевырев в связи с этим писал: «В нашу историю входят не шумные дела князей, дела войны и политики, но мирные подвиги их, на поприще духовного образования. Мы упоминаем только о двигателях пос-леднего»33 . Бодянский подчеркивал важность того, что славянская письменность, основанная на христианском предании, свободно сочеталась с эпическим преданием славян и закреплялась в создании православного государства: «Царьград, столица греческого образования, от которого пошло нынешнее, столица Православия... был колыбелью и наших, истинно народных, письмен... а 862-й год – первогодом воззвания славянского племени к новой во всех отношениях жизни, государственной, вероисповедной, духовной и самостоятельно народной»34 . Буслаев приводил данные языка в пользу точки зрения о различии в содержании славянского и немецкого языков: «Чувства, соединявшие властителя и подвластного, как ближайших родственников, были любовь, милость и ласка; потому-то по-скн. властитель, царь называется… от милостивый, ласковый; этим объясняется у нас постоянный эпитет Владимиру ласковый»35 . Тем самым уче- ный подчеркивал различие славянского и немецкого понимания власти. «Так выразилось в эпическом предании сознание народа о родстве власти политической с властию нравственной... так что в предании о героях народ выразил сознание о родстве человека с богами.»36 При переходе к христианству церковь представлялась примером свободных взаимоотношений власти и народа. Киево-Печерский монастырь, писал Шевырев, «явился рассадником образования духовного, нравственного и словесного, на всю тогдашнюю Русь... Земная власть склонялась перед этим монастырем», «Антоний не имел ни злата, ни сребра, но стяжал слезами и постом»37 .

Как считал Буслаев, отход от предания и искажение внешних форм жизни проявлялись в виде раскола. XVII век был временем сомнения, расшатывавшего единую соборную жизнь православной Руси. Он писал: «В ереси раскольников нельзя не заметить влияния западного, которое в младенче-ствующих умах отразилось дерзким отвержением своих собственных, православных преданий в нем, как и во многих современных нам расколах господствовали некоторые начала мифологические»38 . Он приписывал сатирическое направление одностороннему взгляду раскольников, сравнивая их с современными критиками народности и православия: «В рукописи не однажды проглядывает раскольнический дух в сатирических выходках против православных; так что в дальнейшем развитии русской карикатуры необходимо проследить очень важное участие раскола»39 .

По мнению Буслаева, образование централизованного государства и способствовавшая этому процессу древнерусская литература в лице Четь-их-Миней были единственными путями сохранения предания. Он писал: «Взявши все существенное и полезное из древней Руси, Москва в половине XVI в., как бы вышедши из бессознательного оцепенения... доблестно сознала все главные недостатки русской жизни и решилась проложить новую дорогу для будущего просвещения, но на основах древнерусского православия» 40 . «Домострой», содержащий в себе историческую память и предание, указывал ученый, «не дает... рассыпаться и потеряться в пошлых мелочах действительности: и чем наивнее он в них входит, тем в большем величии выступает на первом месте поставленная им – твердая вера, в которой благочестивые читатели той эпохи находили единственное и самое полное удовлетворение своим умственным интересам» 41. Буслаев пришел к выводу, что древнерусская жизнь в большей степени обладала цельностью: «Одно из существенных преимуществ древней Руси перед новою, преобразованною, происходившее от свежести и искренности благочестивого религиозного настроения, состояло в нераздельной совокупности литературных и художественных интересов; потому что те и другие непосредственно восходили к одному общему им источнику – к религии»42 . С другой стороны, считал он, «Домострой» и подобные ему памятники, будучи привержены к старине и букве, носили в себе залог будущего раскола. В XVII в., по его мнению, начался раскол народности, поскольку про- стонародная и книжная культуры не выражали одного целого и не составляли народность.

Поэтому, как полагал Буслаев, просветительские меры Петра I и его сподвижников были полезны для противостояния расколу и возвращения к преданию. Петровские реформы коренились «на национальных основах, которые испокон веку заключали в себе залоги сближению Руси с европейскими народами – сначала в общих индо-европейских преданиях дохристианского верований и поэзии, потом в общих началах христианского просвещения, далее в исторических сближениях с Европою Новагорода, Пскова, Юго-западной Руси, наконец и самой Москвы с половины XVII в.»43 Давыдов в связи с этим напоминал, что в реформаторском окружении Петра были люди, приверженные вере и церкви: «Сподвижники Петра на поприще просвещения, согревая народ теплотою Веры и преданности Престолу, главных стихий народного характера, славили спасительное действие преобразований Петровых»44 . В то же время, указывая на сильное действие предания в основной массе народа, Буслаев показывал, что «преобразования Петра Великого... были чисто практические и не касались религии, этого главного источника всякой теоретической деятельности, а следовательно и литературы»45 .

Таким образом, проблемы взаимодействия православного предания, сохранившегося в славянском языке, и европейского влияния решались учеными-филологами Московского университета как взаимодействие свободы воли и Промысла: в любом событии была или польза, или отход от веры. Отсюда противопоставление Древней Руси и петровской империи не имело смысла, так как история виделась как постепенное развитие, единство которого обеспечивается прочным православным преданием.