Запрещенная любовь. К вопросу о браках между советскими военнослужащими и женщинами иностранных государств в первые послевоенные годы

Forbidden love: On the issue of marriages between Soviet servicemen and women of foreign countries in the first postwar years

Вопросы брачных отношений между советскими военнослужащими и женщинами на территориях иностранных государств, временно занятых советскими войсками в первые послевоенные годы, до настоящего времени довольно редко оказывались в поле зрения отечественных исследователей.1 Тем не менее, проблема была настолько остра, что в той или иной форме находила отражение в драматургии2, художественной литературе3, в кино4.

По мере приближения окончания войны у советского руководства уже сформировалось четкое понимание, что после одержанной победы страна может оказаться на грани демографической катастрофы. Предпосылки просматривались еще в довоенный период. По мнению властей, одна из причин – большое число абортов. Было принято Постановление ЦИК и СНК СССР от 27 июня 1936 г. «О запрещении абортов, увеличении материальной помощи роженицам, установлении государственной помощи многосемейным, расширении сети родильных домов, детских яслей и детских садов, усилении уголовного наказания за неплатёж алиментов и о некоторых изменениях в законодательстве о разводах».5

В силу целого комплекса причин, главной из которых, безусловно, была война, к 1944 г. рождаемость упала до 2.5 млн, что было почти втрое меньше, чем перед войной.6

Всё это вместе взятое требовало целого ряда новых мер со стороны государства, порой весьма спорных. Указом от 21 ноября 1941 года «О налоге на холостяков, одиноких и бездетных граждан

СССР»7 существенно был увеличен ранее принятый налог за бездетность, который для мужчин составлял 6% от заработной платы. Если же в его семье был один ребенок, то налог существенно снижался и составлял уже 1%, но даже если в семье было двое детей, то налог взыскивался всё рано, и составлял 0.5 %. Женщинам, родившим ребенка вне брака, повышалось материальное пособие. При регистрации новорожденного в графе «отец ребенка» работником ЗАГСа ставился прочерк, но матери предоставлялось право свободного выбора отчества новорожденного.

Родив вне брака, женщины не имели права требовать с предполагаемого отца ребёнка алименты, а также предъявлять какие-либо права ребенка на наследство от предполагаемого отца. Последствия такой политики были негативными.

В 1944 году только по городам РСФСР было зафиксировано 1,3 тыс. женских смертей вследствие абортов, проведённых вне лечебных учреждений, что явилось прямым следствием Постановления от 27 июня 1936 г. Заметно увеличилось число внебрачных детей. В 1944 г. в РСФСР их было зарегистрировано 133,2 тыс. детей, в 1945 г. – 345,4 тыс.8

Помимо снижения рождаемости, приходилось учитывать и прямые потери от боевых действий, как по военнослужащим, так и по мирному населению на временно оккупированных и прифронтовых территориях. Истинные масштабы потерь еще не были известны, но предположить их масштабы уже было возможно.

Огромное число советских людей оказались за пределами страны – либо в качестве военнопленных, либо в качестве перемещенных лиц.

В ходе Ялтинской конференции была достигнута договоренность о возвращении в СССР всех военнопленных и перемещенных лиц, вне зависимости от их желания. Соглашение было официально оформлено с США и Великобританией.9 Примечательно, что поскольку делегации других стран в конференции не участвовали, то Канада, Австралия, Италия стали своеобразным убежищем для тысяч людей, не пожелавшим возвращаться в СССР.

Уже в послевоенной Европе советская администрация столкнулась с тем фактом, что многие советские женщины вышли замуж и не собирались возвращаться в СССР. Де-факто стала проводиться политика непризнания таких браков и насильственной депортации в СССР. Исключение делалось только для женщин, успевших родить детей.

15 февраля 1947 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами».10

Ситуации, возникавшие с перемещенными лицами, а также освобожденными из плена, после войны начали становиться частым явлением в советских воинских контингентах в Болгарии, Венгрии, Польше, Германии, Румынии, Чехословакии.

Советское руководство знало о негативном в этом плане опыте Заграничных походов России после войны 1812 года. Широкую известность имели воспоминания одного из участников тех событий, который писал: «…из всего войска осталось во Франции до сорока тысяч нижних чинов, о возвратe которых Государь Александр и просил короля Людовика XVIII под условием, что возвращающийся в отечество наказанию не подлежит, если добровольно явится в полк на службу или в домашнее свое семейство, и путевыя ( так в оригинале) издержки Государь приемлет на свой счет. Но король не в состоянии был исполнить государеву просьбу за утайкою французами беглецов, и потому ни один не возвратился»¹¹. В действительности, как впоследствии убедились историки, все было далеко не так. В числе дезертиров оказалось 319 человек, что составляло 1% от общего числа оккупационного корпуса¹², но такой вариант развития событий после вступления Красной Армии в Европу советское командование было вынуждено предвидеть.

После окончания войны оставленные в Европе воинские подразделения, как правило, жили экстерриториально, в изолированных охраняемых гарнизонах; у некоторых молодых офицеров полка стали возникать романы с местными девушками. В основу настоящего исследования положена собранная автором информация, в которой наглядно просматриваются три наиболее типичных модели поведения.

Модель первая

В 1945 году сержанту Михаилу Василевскому было девятнадцать лет. Войну он закончил в Германии. В силу того, что саперам постоянно приходилось участвовать в разминировании самых разных объектов, у него был пропуск, дающий право на свободное передвижение по городу. Во время одного разминирования он познакомился с молодой немкой. Она была несколько старше его, и сама проявила инициативу к более близким отношениям.

Весь период, пока длились эта связь, а это продолжалось несколько недель, Михаила не покидало чувство опасности быть подвергнутым наказанию. По своей инициативе он прекратил эти встречи. Его связь с немецкой гражданкой так и осталась тайной, о которой Михаил Иосифович даже спустя полвека вспоминал не очень охотно13.

В годы Перестройки автор статьи стал непосредственным участником еще одной похожей истории. Его пригласили в Крымское отделение Красного Креста, и как знатока истории города попросили помочь ответить на полученное из Германии письмо.

Женщина писала, что сразу после войны подружилась с советским солдатом Костей Смирновым, но потом его неожиданно отправили в Советский Союз. Жил он в Симферополе по адресу Кладбище, 5.

Автор письма имел в виду Кладбищенскую улицу, одну из самых старых улиц города, упоминавшуюся с 1839 года в самой первой росписи улиц города, поскольку находилась она на самой окраине Старого города и вела к татарскому кладбищу. В 1927 году её переименовали в честь Мустафы Субхи (1882-1921), одного из основателей турецкой коммунистической партии, при немцах она вновь стала Кладбищенская, а с 24 ноября 1944 улица Крылова14.

Поскольку старые названия улиц по-прежнему широко употреблялись, да к тому же с 1941 по 1944 она вновь называлась Кладбищенская, то Костя Смирнов и назвал этот адрес.

Находилась улица на западной окраине Старого города практически в центре современного Симферополя, и почти не подверглась реконструкции. Во дворе дома № 5 удалось найти женщину, которая жила в этом дворе еще до войны. Оказалось, что её фамилия Смирнова, а Костя – её старший брат. По её рассказу, в апреле 1944 г. он был призван в армию, долго служил после окончания войны. В Крым не вернулся и живет в Новосибирске. Она дала его адрес, который и был сообщен в Красный Крест для ответа в Германию.

Модель вторая

Во многих, находящихся в тылу гарнизонах, в годы войны стали создаваться женсоветы. Возглавляли их энергичные, политически грамотные женщины, обязательно члены КПСС. Как показала последующая практика, если кто-то из жен офицеров и обращался в женсовет за помощью, то это обязательно становилось известно командованию, и могло негативно сказаться на дальнейшей служебной карьере мужа. Во многом это предопределялось тем, что большинство жалоб строились по известному принципу: «Мой муж – подлец! Верните мне мужа». Вот почему альтернативой женсоветам стал неофициальный институт «полковых дам».

В 39-м отдельном разведывательном полку такой «полковой дамой» была Полякова Полина Александровна. После войны полк дислоцировался в Румынии в городке Келераш. В начале 1946 года было объявлено о том, что в полк могут приехать жены офицерского состава.

По заведенной негласной традиции каждый офицер полка после приезда жены приводил её к «полковой даме» и оставлял их наедине. Во всем этом был большой смысл, так как в чужом городе, чужой стране молодой жене просто не к кому было обратиться. Единственным человеком, которому она могла рассказать, «выплакаться», была «полковая дама». Её жизненный опыт, интеллект подсказывали нужную модель поведения. Главным правилом «полковой дамы» было не навредить мужу собеседницы. Пришло понимание, что мужьям, командованию не все надо знать о личной жизни.

В 1947 году поступило известие, что полк передислоцируется в СССР в Киргизию, в город Ош.

Неожиданно выяснилось, что один молодой офицер не хочет расставаться со своей возлюбленной – румынской девушкой. Официальное решение вопроса уже было невозможным. После обсуждения проблемы с «полковой дамой» было принято решение, что офицер повезет свою румынскую избранницу нелегально – в общем эшелоне семей военнослужащих. По опыту уже было известно, что пограничники проявляли бдительность только в отношении тех, кто пытался покинуть Советский Союз, а на въезжающих особо не тратили время. Поскольку девушка почти не говорила по-русски, то на всякий случай ей замотали горло и предложили изображать больную. По приезду в Ош, офицер официально обратился к командиру полка с рапортом о разрешении жениться на невесте, которая приехала к нему из Молдавии. С девушкой он якобы познакомился еще в 1944 году, когда полк базировался на аэродроме в Тарутино. Не афишируя своего румынского происхождения, при поддержке женской части гарнизонного сообщества, девушка стала полноправной женой советского офицера и прожила с ним долгую счастливую жизнь15.

Модель третья

Глухов Дмитрий Филиппович, 1918 года рождения, закончил войну штурманом пикирующего бомбардировщика, кавалером многих боевых орденов, признанным снайпером бомбовых ударов. Сразу после окончания боевых действий тяжело заболел и оказался в военном госпитале, где познакомился с медицинской сестрой, югославской девушкой из недавно освобожденных военнопленных. После выписки из госпиталя Дмитрий и Анна продолжали встречаться. Происходили эти встречи на находившемся неподалеку кладбище. После того, как стало известно, что Анна ждет от него ребенка, молодые люди решили пожениться. Летчик подал рапорт командиру полка. Анну стали вызывать в особый отдел и настойчиво выяснять, отчего у нее возник интерес к советской авиации. Девушка твердила одно: «Лублу Диму».

Глухову приказали в двадцать четыре часа покинуть Германию и отбыть в Советский Союз. Тогда он переодел девушку в военную форму и повез с собой к новому месту службы в город Белая Церковь. Уже там, в 1946 году, у них родилась дочь Ольга, но Анной Глуховой вновь заинтересовались компетентные органы. Ситуация осложнилась тем, что в этот период резко ухудшились отношения с Югославией. Дмитрий поехал в Москву, где попытался попасть на прием к Сталину. Все закончилось тем, что его уволили из армии, но Анне, тем не менее, дали советское гражданство, и их брак сохранился. Вскоре родился еще и сын.

Примечательно, что во всех инстанциях, защищая свою жену, Дмитрий Глухов так аргументировал свою позицию: «Советский офицер не может иначе поступить по отношении к любящей его женщине».

У этой драматической истории оказался хороший финал. Уйдя из армии, Дмитрий, который еще до войны закончил Херсонское мореходное училище, стал капитаном рыболовецкого сейнера. Жил с женой в Мурманске, Одессе. Уже к концу жизни вернулся в родной Крым, в Джанкой 16.

До принятия указа от 15 февраля 1947 «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами» власти на местах действовали вне правового поля. Советское законодательство оказалось не готово к подобному развитию событий. Соответственно возникшие проблемы рассматривались не с правовой точки зрения, а с весьма спорных идеологических позиций. При этом, даже в отсутствие специальных указаний, подобные отношения воспринимались на местах, как нежелательные, а контакты с иностранцами, как потенциальная измена Родине17.

С опубликованием Указа ситуация, казалось бы, должна была измениться в лучшую сторону, так как закон по своей сути напоминал перепускной клапан, который закрывал выход только в одну сторону: «браки во вне», но не препятствовал, когда вторая сторона была готова принять гражданство СССР. На практике этот нюанс совершенно не был замечен на местах. Закон 15.02.47, который задумывался как защита от возможного выезда из СССР, стал препятствием и для тех, кто стремился стать гражданином СССР.

В рассмотренных моделях поведения мы видим следующее.

В первом случае явно просматривается желание уйти от проблем, не преступать черту. Участники событий относились к рядовому и сержантскому составу с весьма ограниченными возможностями самостоятельного принятия решения.

Два следующих героя были авиаторами. Людьми изначально проверенными и лояльными. В силу своей военной профессии они были способны на поступок, что оба и продемонстрировали, но действовали они по-разному.

Во втором случае, продемонстрирован пример того, как используя царившую в те годы систему всеобщего правового хаоса люди формально принимали навязываемые обществом правила игры, но, действуя по ним, переигрывали власть.

Только в третьем случае мы видим, как развиваются события, когда люди, находясь в системе своих нравственных ценностей, не принимают навязанных обществом абсурдных правил.