Жанровое своеобразие пояснительных записей А. Г. Достоевской к письмам Ф. М. Достоевского

«Ах, вы написали примечания? — сказал мне К. И. Чуковский. — Это значит: кто с кем и кто кого?»1

Становление традиции научного комментирования в России

П рактика комментирования литературных памятников складывалась на протяжении многих веков, пройдя эволюцию от кратких помет на полях до фундаментальных научных трудов. Ее истоки лежат в античной филологической традиции, прежде всего — в деятельности александрийских ученых III–II вв. до н. э., которые заложили основы критического анализа текста и разработали систему диакритических знаков (σῆμα) для обозначения спорных или сомнительных чтений (см.: [Pfeiffer], [Пфайффер]). Как подчеркивают современные исследователи, «александрийская филология выросла из императива спасти Гомера» от искажений, и именно в рамках этой школы комментарий оформился как жанр, ориентированный не на свободное философствование, а на служение тексту-объекту [Маяцкий: 10]. Утверждение систематического, построчного комментария (ὑπόμνημα) традиционно связывается с именем Аристарха Самофракийского (ок. 216 — ок. 145 до н. э.), который, в отличие от своих предшественников, не ограничивался разрозненными толкованиями-глоссами, а создавал связные толкования к целым книгам (см.: [Goodman, Akbari, Symes]).

Как отмечал С. А. Рейсер, уже в эпоху рукописной традиции переписчики, встречая в оригинале непонятные места, поступали по-разному: от пропуска и ошибочного копирования до сознательной правки и пояснений на полях. Последнее, по замечанию исследователя, нередко делалось «в назидание потомкам», с гордостью за собственные знания [Рейсер, 1978: 143–144]. В древнерусской книжности эта практика получила широкое распространение: комментарий представлял собой обширную и сложно организованную систему маргиналий — «текстов, вторичных по отношению к основному, обязанных ему своим происхождением и расположенных вне его строк, т. е. на полях, между строками и т. д.» [Кудрявцев: 60]. Причем эти заметки могли выражать не только экзегетические взгляды переписчиков, но и их личные эмоции: от смиренного самоуничижения до шутливых жалоб на утомительный труд [Вершинин].

Комментарии на разных этапах развития книжной культуры могли выполнять коммуникативные задачи. Показательный пример — журналы XVIII в. эпохи сентиментализма: как отмечает А. Р. Акчурина, примечания в них служили не столько пояснением текста, сколько инструментом диалога с читателем. С их помощью авторы обращались к читателям за критикой, заводили дружеские связи и создавали непринужденную атмосферу общения. По мнению исследовательницы, комментарии «способствовали не только развлечению аудитории и увеличению количества подписчиков, но и формированию определенного читательского контингента» [Акчурина: 117]. Однако основная функция комментирования, которая сохраняется и в современной научной практике, — это стремление сделать текст доступным и понятным для читателя.

Отечественная филологическая традиция долгое время складывалась под влиянием европейских эдиционных практик. В первую очередь это касалось издания исторических (в особенности летописных) и духовных памятников, которое сопровождалось развернутым аппаратом критики текста [Рейсер, 1978: 144]. Этот аппарат во многом опирался на фундаментальные труды, такие как «Критика текста» П. Мааса, обобщившего учение К. Лахмана о восстановлении подлинного текста по рукописям (см.: [Maas], [Маас]). В. С. Нечаева объясняет ориентацию на западный канон замедленным развитием русской литературы Нового времени и, соответственно, издательского дела в допетровской и даже в петровской России [Нечаева: 15].

О том, каким виделся идеал комментатора в самой Европе, дает представление издание «Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers» («Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел»), выходившее во Франции с 1751 по 1780 г. под редакцией Дени Дидро и Жана Лерона Д’Аламбера. В 8-й том энциклопедии была включена краткая, но показательная статья о комментариях, где они определялись как «разъяснение темных мест у автора»2. Издатели, не без иронии, характеризовали комментаторов как «людей, весьма полезных в республике словесности, если бы они хорошо делали свое дело, которое состоит в том, чтобы объяснять темные места древних авторов и не затемнять ясные места грудой пустословия»3. Эта насмешливая сентенция отражает не только просветительский скепсис по отношению к избыточной схоластике, но и важнейший критерий научного комментария — его функциональность, меру и ясность, которые остаются актуальными и по сей день.

В первой трети XIX в. под влиянием журнальной культуры оформляется понятие «выноски» как «типографической формы примечания» [Дейкун: 80]. Именно в этот период впервые происходит жанровое размежевание: выноски становятся пространством для полемики, тогда как за комментариями закрепляется функция разъяснения реалий при переводе античных и древнерусских памятников. Что касается литературы Нового времени, то в глазах современников она еще не обладала достаточным авторитетом, чтобы удостоиться серьезного текстологического аппарата.

Однако уже на рубеже XVIII–XIX вв. комментарий превращается в полноценный исследовательский жанр — от «разъяснения» до «расследования» и даже автобиографии (см.: [Иванова]). Среди пояснительных записей особый интерес вызывают авторские комментарии, и в первую очередь — автокомментарии Н. М. Карамзина и А. С. Пушкина. Карамзин составлял примечания к своим стихотворениям и «Письмам русского путешественника», но главным его достижением стали записи к «Истории государства Российского». Последний труд, воспринимавшийся современниками не только как историческое сочинение, но и как литературный памятник, совмещает, по Е. А. Жестковой, логико-аналитическое и художественное начала; именно аналитическая составляющая раскрывается в автокомментариях [Жесткова: 118]. В них Карамзин вводил в оборот неизвестные документы — от «Русской правды» и Судебника 1497 г. до летописей и житий [Манкевич: 60], за что В. П. Козлов назвал эти записи первой и наиболее полной «хрестоматией источников по русской истории» и одновременно «ученой частью» труда, где историк полемизировал и отстаивал свою позицию [Козлов: 24]. Однако, как предостерегает исследователь, к карамзинским примечаниям следует подходить критически: составитель мог намеренно опускать некоторые фрагменты из источников или искажать их в угоду своей концепции [Козлов: 25]. А. С. Пушкин оставил примечания к поэмам «Полтава», «Бахчисарайский фонтан», ряду стихотворений, но наиболее известны его комментарии к «Евгению Онегину». В отличие от карамзинских, они носят не столько источниковедческий, сколько литературно-полемический характер (см. об этом: [Лотман]).

Как справедливо указали Т. М. Жаплова и С. М. Скибин, авторское примечание «обогащает как первую публикацию рукописи, так и многочисленные переиздания» [Жаплова, Скибин: 61]. При этом автокомментарий не сводится ни к личности биографического автора, ни к его творческому «я», ни к образу автора в тексте: составитель выступает как посредник между писателем и читателем (см. об этом: [Сапчен-ко: 20]) и в этом качестве волен как прояснять исходный замысел, так и, напротив, мистифицировать публику.

К промежуточному явлению между примечаниями и авторскими маргиналиями относятся заметки одного лица в книгах другого. Так, А. С. Пушкин оставлял записи в «Опытах в стихах и прозе» К. Н. Батюшкова (см. об этом: [Кошелев, 1992, 2005, 2018], [Балакин]), А. А. Ухтомский делал пометы в книгах Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого (см. об этом: [Федорова]) и М. Е. Салтыкова-Щедрина (см. об этом: [Капустина]) и т. д. Этот «миниатюрный жанр» [Цурикова, Кузьмичев: 3] примечаний-маргиналий представляет особый интерес, поскольку благодаря ему открывается возможность проникнуть в мысли великого ученого или деятеля искусств.

Первый опыт полноценного комментирования русской литературы Нового времени С. А. Рейсер относит к 1855–1857 гг., когда под редакцией П. В. Анненкова вышли сочинения А. С. Пушкина. Однако исследователь специально оговаривает, что анненковские комментарии не могут быть признаны полноценными: они создавались «дилетантом», вне сложившихся академических норм и потому содержали значительные ошибки и недочеты [Рейсер, 1978: 144–145]. Тем не менее этот опыт, при всех его недостатках, открыл путь для дальнейшего развития комментаторской традиции. Во второй половине XIX в. комментарии и примечания становятся обязательным элементом академических изданий русской литературы. Среди наиболее значимых образцов — «Сочинения» Г. Р. Державина под редакцией Я. К. Грота (1864–1883), «Библиографические и исторические примечания к басням Крылова» В. Ф. Кеневича (1868, изд. 2-е — 1878), «Стихотворения» Н. А. Некрасова (1879, примечания С. И. Пономарева), «Сочинения» К. Н. Батюшкова под редакцией Л. Н. Майкова и В. И. Саитова (1885–1887). К этому ряду можно добавить и многие другие издания, которые закрепляли статус комментария и/или примечания как неотъемлемой части научного аппарата.

В современном литературоведении понятия «примечание» и «комментарий» нередко употребляются как синонимы, однако исследователи предлагают разные критерии их разграничения — от формальных до функциональных. Дискуссия о сущности этих понятий остается открытой, но анализ сложившихся подходов позволяет выработать рабочую оптику для изучения конкретного материала.

Наиболее распространенный способ различения — формальный: примечаниями принято считать небольшие подстрочные и внутритекстовые заметки, комментариями — более объемные пояснения, вынесенные за основной текст [Мильчин, Чельцова: 468, 471]. А. Л. Гришунин считал подстрочные пояснения удобнее для менее подготовленного читателя, поскольку «они почти наверняка будут им просмотрены». В научных же изданиях, как отметил исследователь, применяется именно затекстовый вариант, позволяющий отвести пояснениям больше места. Расположение примечаний в постраничных сносках удобно при издании писем или дневников, где требуется немедленное разъяснение лиц, мест, событий, изначально понятных только авторам переписки [Гришунин: 355].

Однако, как замечает А. А. Шилов, такое формальное разграничение комментариев и примечаний поверхностно, поскольку «дело не в размерах заметки, а в том содержании, которое в нее вкладывается, и в свойстве той работы, которая требуется при ее составлении» [Шилов: 84]. Решающим критерием, по Шилову, выступает наличие исследовательской работы: примечание — это компилятивная справка, использующая уже известные сведения, тогда как комментарий требует самостоятельного анализа материала [Шилов: 84].

Эту позицию разделяли А. Э. Мильчин и Л. К. Чельцова, определявшие примечания как «сравнительно краткие пояснения конкретного места осн<овного> текста или дополнения к нему, не содержащие широкого толкования смысла и формы текста, что свойственно комментариям». Комментарии же, по их определению, — это «часть аппарата издания, вспо-м<огательные> тексты, которые содержат толкование и оценку произведения (в целом или отдельных мест) и тем помогают читателю глубоко понять его» [Мильчин, Чельцова: 470, 467].

Близкой позиции придерживалась и В. С. Нечаева, закрепившая за понятием «примечание» значение «краткой справки фактического содержания», имеющей частный характер, а за комментарием — «разнообразных пояснений и толкований, составляющих аппарат издания и исходящих от текстолога, комментатора или редактора». При этом она конкретизировала: термином «примечания» целесообразно обозначать прежде всего авторские пояснения, а из редакционных относить к ним лишь построчные переводы иностранных слов [Нечаева: 408–409].

Жанровые особенности и функции примечаний и комментариев наиболее полно систематизированы в классификации А. Э. Мильчина и Л. К. Чельцовой. Согласно их типологии, комментарии подразделяются на несколько видов: текстологический (раскрывает историю текста), историко-литературный (освещает творческую историю произведения и историю его критики), издательский (описывает историю издания, сведения о первой публикации) и реальный (поясняет скрытые цитаты, намеки на события и лица) [Мильчин, Чельцова: 467]. Примечаниям, в свою очередь, свойственны иные функции: пояснение смысла основного текста или дополнения к нему; перевод иноязычных слов, словосочетаний и предложений; определение терминов или объяснение значения устаревших слов; справки о лицах, событиях, произведениях, упоминаемых в основном тексте; перекрестные ссылки [Мильчин, Чельцова: 471]. Обобщая это жанровое различие: «Задача примечаний — дать краткую справку, ссылку на источник, привести перевод иноязычного текста, сообщить дополнительный факт. Если комментарии выражают мнение редактора или составителя о тексте, то примечания, как правило, носят объективно-справочный характер» [Лихтенштейн, Сикорский, Урнов: 336–337].

Иначе подходил к этому вопросу С. А. Рейсер, который настаивал на тождественности терминов «комментарий» и «примечание». Он утверждал, что их разделение «более чем шатко», поскольку «трудно найти справку, которая могла бы быть механически переписана из словаря или справочника в качестве пояснения к тому или другому литературному тексту, немыслимо провести границу между справкой исследовательской и не исследовательской» [Рейсер, 1970: 288]. Сходной точки зрения придерживался Б. В. Томашевский, который при классификации не различал примечания и комментарии по их функциям [Томашевский: 198]. Показательно, что и в современных учебных пособиях по комментированию нередко встречается формулировка: «Завершает том раздел "Примечания", в котором даются комментарии» ⁴ . Наконец, из современных исследований, где не различаются эти понятия, отметим коллективный сборник «Комментарий: теория и практика»; его ответственный редактор Т. А. Касаткина вообще назвала «примечание» калькой слова «комментарий» в русском языке, что окончательно стирает грань между этими терминами на лексическо м уровне [Касаткина: 20].

Особую позицию в этой дискуссии занимает Д. С. Лихачев, который в «Кратком очерке по текстологии» строго развел эти понятия, но не по принципу «объем/краткость», а по их месту в структуре научного аппарата. Ученый последовательно отделил «разночтения» от «примечаний» и «комментариев». Примечания, по Лихачеву, — это указания на состояние конкретного основного списка: «…слово в основном списке зачеркнуто, буква в основном списке подправлена чернилами другого цвета, текст основного списка в данном месте поврежден и пр.». Они выделяются в особый «этаж» (при постраничном расположении разночтений эти примечания даются над ними) и маркируются не цифрами (как разночтения), а строчными курсивными буквами [Лихачев: 80–81]. Комментарий же трактуется Лихачевым как часть справочного аппарата, призванная объяснять смысл, и в него, в свою очередь, «могут быть вынесены разночтения» [Лихачев: 95]. Для Лихачева «разночтения», «примечания» и «комментарии» — разноуровневые элементы, где примечания фиксируют материальную историю рукописи, а комментарии работают с содержательной стороной текста.

Таким образом, в отечественной филологической традиции сложились два подхода к разграничению примечаний и комментариев. Одни исследователи (С. А. Рейсер, Б. В. Томашевский, А. Л. Гришунин и др.) отказываются от строгой дифференциации этих понятий, другие (А. А. Шилов, В. С. Нечаева, А. Э. Мильчин, Л. К. Чельцова, Е. С. Лихтенштейн, Д. С. Лихачев и др.) — напротив, настаивают на их функциональном разведении.

Однако, как показала Е. В. Иванова, реальная издательская практика не укладывалась в рамки ни одной из этих позиций. Рассмотрев трансформацию стандарта академического примечания в советское время, она продемонстрировала, что даже в рамках одного издательского проекта граница между примечанием и комментарием оставалась подвижной: комментарий мог выступать как «сателлит текста», а мог превращаться в самостоятельный жанр — в зависимости от исторического контекста и идеологических задач [Иванова: 393].

При всех различиях в подходах исследователи единодушны в том, что примечания и комментарии имеют больше общего, чем отличного, — этим и обусловлена их взаимозаменяемость в ряде работ. Задача составителя пояснений любого типа — не просто сообщить информацию об упоминаемых реалиях, но истолковать их, «установить точный смысл комментируемого текста» [Томашевский: 202]. Д. С. Лихачев подчеркивал, что составитель пояснений должен быть честен перед читателем: «…если какое-либо место не поддается объяснению — об этом должно быть честно сказано в комментарии» [Лихачев: 96].

Ученые также предостерегают от избыточности пояснений. М. М. Стасюлевич пришел к выводу, что «сколько-нибудь громоздкие комментарии и примечания публика вовсе не читает» ⁵ . Б. В. Томашевский замечал: «Привычно слышать жалобы на непомерный комментарий, часто сопровождающий очень краткий текст автора. Но дело обыкновенно не в размере. Можно написать много и кстати и — на оборот — мало и некстати. Недостаток комментария, вызывающего жалобы, в том, что он насквозь вторичен. У нас вошло в традицию делать сводки всего известного об упоминаемом имени, не касаясь вопроса, разъясняет это изучаемый текст или нет» [Томашевский: 202–203]. Об избыточности пояснений негативно отзывался английский писатель П. Г. Вудхаус, иронически сравнивавший встречу со сноской с наступлением на грабли ⁶ . Выразительно об этом же писал Б. Н. Тихомиров, прокомментировавший почти все произведения Достоевского ⁷ . Он предостерегал от «избыточного комментирования каждой мелочи текста», призывая не «растрачивать себя на никому не нужное квази-комментаторство — по сути, стрелять из пушки даже не по воробьям, а по комарам» (цит. по: [Андрианова, 2025: 222]).

В отличие от подобного подхода, комментарии Б. Н. Тихомирова отличает забота о читателе: исследователь не проводит жесткой границы между «примечаниями» и «комментариями», но отмечает их функциональные различия. Примечание — это, как правило, простая констатация факта: указание на источник цитаты, реальное событие, топоним или имя. Оно фиксирует «горизонтальный» слой текста (бытовые, исторические, литературные реалии) и само по себе может казаться нейтральным. Комментарий же встраивает этот факт в более широкий смысловой контекст: он не просто называет источник, а показывает его функциональность в художественной системе писателя. Ключевая мысль исследователя: «Так примечание, оставаясь примечанием, уже становится, по-моему, комментарием» [Тихомиров, 2008: 123]. Иными словами, грань между ними подвижна: хорошее примечание автоматически перерастает в комментарий, поскольку задает направление мысли читателю-исследователю. В этом, по убеждению Тихомирова, и состоит подлинная задача комментатора — дать именно то значение, которое проясняет логику автора, а не затемняет восприятие [Тихомиров, 2008].

Итак, стратегия комментирования требует избирательности и учета читательской аудитории. Кроме того, как примечания, так и комментарии должны быть неразрывно связаны с текстом: их функция не в автономном существовании, а в помощи читателю (см. об этом: [Рейсер, 1978: 146]).

Изложенные теоретические положения о природе и функциях примечаний и комментариев позволяют перейти к анализу конкретного архивного материала — пояснений А. Г. Достоевской к письмам Ф. М. Достоевского к ней за 1866–1880 гг. В настоящей работе мы придерживаемся функциональной дифференциации этих понятий, поскольку она позволяет разграничить пояснительные записи А. Г. Достоевской и охарактеризовать их жанровую специфику.

Пояснения А. Г. Достоевской к письмам мужа: между примечанием и комментарием

В фондах Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) и Отдела рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ) сохранились архивные единицы с копиями писем Ф. М. Достоевского к жене и примечаниями к ним, составленными Анной Григорьевной8. В РГАЛИ содержатся три записные тетради в кожаном переплете, где в хронологической последовательности переписаны послания писателя, сопровождаемые примечаниями супруги. Материал в ОР РГБ представляет собой не отдельную тетрадь, а сшитые листы с аналогичным содержанием.

Главное отличие между двумя копиями в том, что в рукописи из РГАЛИ примечания обрываются на письме от 9 октября 1872 г. (Ф. 212.1.152), тогда как к письмам последующих лет (1873–1880 гг., Ф. 212.1.153 и Ф. 212.1.154) пояснения вовсе отсутствуют.

Единственное исключение составляет письмо от 17 июля 1877 г., в котором Достоевский с возмущением пишет о доставке корреспонденции через дворника:

« Вся причина что посылала письма на имя дворника Василія Ивановича. Не говоря уже о томъ, что мнѣ стыдно получать письма черезъ Василія Ивановича, заходить къ нему 15 разъ справляться, молить и просить его чтобъ не потерялъ какъ нибудь — я не понимаю почему нельзя было прислать прямо на мое имя, на которое пришло въ послѣдній годъ 400 писемъ? »⁹.

В примечании к этим строкам (под авторским знаком) Анна Григорьевна поясняет:

«*нельзя было адрессовать, т. к. письма, адресованныя на имя Ѳ. М., по его распоряженію Почтамта10, пересылались въ Миро-полье, слѣдовательно и съ моими письмами случилось-бы тоже самое, именно: мои письма, побывавъ въ Петерб<ургѣ> были-бы пересланы въ Мирополье. Боясь этого мы11 рѣшили что я буду посылать на имя старшаго дворника, а онъ будетъ передавать Ѳ. М., но Ѳ. М. вѣрно это забылъ»12.

Этот эпизод — яркий пример того, как примечания Анны Григорьевны не просто комментируют текст, но и восстанавливают подзабытую мужем бытовую логику, вступая с его словами в заочный диалог. Весной 1877 г. Достоевский распорядился на почтамте пересылать всю корреспонденцию на его имя в Мирополье. Если бы жена адресовала письма прямо мужу в Петербург, они неизбежно уходили бы в этот провинциальный городок. Поэтому супруги договорились: она стала отправлять письма на имя старшего дворника, чтобы те оставались в столице и передавались Достоевскому лично. Однако после припадка писатель забыл об этой уловке — отсюда его раздраженные упреки. Так гнев Достоевского оказался следствием болезненного состояния, а не оплошности жены или дворника.

Кроме хронологической незавершенности копию из РГАЛИ отличает меньшее количество примечаний, составленных к письмам 1866–1872 гг., — их 77 (еще одно пояснение, лишенное авторского знака, но расположенное там же, где и остальные, позволяет увеличить это число до 78). В копии из ОР РГБ примечаний к посланиям тех же лет больше — 83. При этом в обеих рукописях встречаются знаки примечаний, возле которых нет текста: Анна Григорьевна планировала сделать больше заметок, однако не довела работу до конца. Отметим, что только к письмам 1873–1880 гг. (в копии из ОР РГБ) было составлено 296 (!) примечаний.

Во втором варианте записей А. Г. Достоевской (ОР РГБ) все послания мужа — от сватовства и жениховства в 1866 г. до писем последнего десятилетия его жизни — снабжены примечаниями, которые до сих пор остаются неизданными в полном составе ¹³ . Напротив, примечания к письмам из РГАЛИ были опублик ованы — Н. Ф. Бельчиковым в 1926 г. («Письма

Ф. М. Достоевского к жене» ¹⁴ ). При этом важно указать, что сам исследователь определял понятия «примечания» и «комментарии» как синонимы: «Поясняющие текст соображения общего характера излагаются обычно в сопроводительной статье (предисловии или послесловии). Пояснения частного характера составляют собственно "Комментарии" (или "Примечания") к конкретным местам авторского текста» [Бельчиков: 249].

Издание Бельчикова с точки зрения современных научных критериев осуществлено весьма некорректно: исследователь не указал места хранения и шифр публикуемых документов — однако сопоставление двух вариантов записей Достоевской показало, что публикация базировалась на копии из РГАЛИ. Пояснения же, хранящиеся в ОР РГБ, создавались позднее и на основе материалов РГАЛИ. Данный вывод подтверждается рядом наблюдений.

Первое различие вариантов касается оформления записей. В РГАЛИ — чистые белые листы малого формата, строчки сбиваются, почерк менее аккуратный. В ОР РГБ — сшитые разлинованные листы большего формата, аккуратные записи, оставлены поля, специальным значком («~») выделены границы абзацев, текст письма отделен длинной чертой от примечаний. Пояснения здесь размещены на той же странице, что и комментируемый текст, — в отличие от первого варианта.

Второе различие связано с полнотой текста: в варианте из ОР РГБ отсутствуют фрагменты, зачеркнутые или стертые в автографе из РГАЛИ. Так, в письме от 7 июля 1877 г. Достоевский подробно сообщает жене о борьбе с тараканами:

« На таракановъ уже высыпалъ двѣ стклянки купленнаго порошка — много ¹⁵ вымели мертвыхъ, но остальные еще кишатъ, особенно въ кухнѣ, въ дровахъ. Вотъ тутъ ихъ главныя гнѣзда. Завтра велю вытаскать дрова въ сарай »¹⁶.

В копии из РГАЛИ этот фрагмент стерт, а в копии письма из ОР РГБ он вовсе опущен. Другой показательный пример — характеристика И. С. Аксакова, данная Достоевским в письме к жене от 28–29 мая 1880 г.:

«… Иванъ Аксаковъ и устарѣлъ и прiѣлся Москвѣ »¹⁷.

В копии письма из РГАЛИ резкая формулировка заменена на нейтральную — « давно знакомъ Москвѣ » ¹⁸ ; в ОР РГБ — она сохранена. И это не единичный случай: Анна Григорьевна часто стирала или зачеркивала любовные признания, считая их слишком личными (см. об этом: [Андрианова, 2014]).

Третье отличие состоит в том, что не ко всем письмам из РГАЛИ Анна Григорьевна составила примечания, тогда как в ОР РГБ пояснения имеются ко всей переписке. Второй вариант примечаний информативно насыщеннее: раскрыто больше событий, значимых для Ф. М. Достоевского, и приведено больше фактов справочного характера ¹⁹ .

Наконец, в отличие от первого варианта, пояснения к лицам, упомянутым в одном предложении, даются не в разных примечаниях, а в одном. Проиллюстрируем это несколькими примерами ²⁰ .

Таблица / Table

Комментируемый отрывок письма	Примечание (РГАЛИ. Ф. 212.1.152)	Примечание (ОР РГБ. Ф. 93.III.7.1)
Я подожду еще день а если пятнушки не пройдутъ обращусь къ Рохелю 57 или къ Шенку 58 за со вѣ-томъ	57. Рохель, А. А. Док * торъ, Начальникъ Старор. Минераль ныхъ Водъ . Вписанный и незачерк-нутый вариант: Директоръ	Примѣчанiе. Шенкъ, Н. А. и Рохель, А. А. — доктора .

¹⁷ Достоевский Ф. М. Письмо к А. Г. Достоевской. От 28–29 мая 1880 г. // РГАЛИ. Ф. 212.1.33. Л. 13.

	58. Шенкъ ** , Старшiй Военный врачъ, пріѣз-жавшій съ солдатами . Пропуск в рукописи.
Надо взять отъ Барча 65 записочку или изустное наставленіе вообще объ Любиной ручкѣ и привезти ее сюда въ перевязкѣ». Спроси Барча и Гламу 66 , разспроси чтобы могло случиться очень дурное?	65.    Барчъ, Иванъ Мартыновичъ, хирургъ, дѣлавшій операцію надъ ручкой нашей дочери . 66.    Глама , докторъ, помощникъ И. М. Барча .	Барчъ, Глама , врачи Максими-лiановской Лечебницы .

В первом варианте примечаний имена врачей поясняются отдельно, у каждого прописан конкретный статус, во втором — лишь краткая справка: «доктора» или «врачи». Такая компрессия свидетельствует о большей продуманности структуры.

Примечания из ОР РГБ, в отличие от хранящихся в РГАЛИ, раскрывают Достоевского не только как профессионального литератора, но и как обычного человека — со своими привычками, пристрастиями и трогательной заботой о близких, которая, как отмечала Анна Григорьевна, в последние два года жизни « приняла у Ѳ. М. характеръ чисто болѣзненный » ²¹ .

Эта особенность заметна в тех случаях, когда Анна Григорьевна фиксировала бытовые детали, которые не имеют прямого отношения к творчеству, но многое говорят о характере писателя. Так, Федор Михайлович, несмотря на финансовые трудности, по словам жены, «страшно любилъ дѣлать» ей сюрпризы22. В своих заметках она не раз описывала, что именно муж привозил ей из поездок. Например, в 1876 г., находясь на лечении в Бад-Эмсе, он купил ей кружевную накидку, очень модную по тем временам вещь. В примечании к этому эпизоду Анна Григорьевна поясняет: «…онъ страшно любилъ дѣлать мнѣ подарки и былъ счастливъ, если они мнѣ нравились. Ѳ. М. имѣлъ23 вкусъ и всѣ его подарки отличались изящест-вомъ»24. Через три года, вновь посетив Эмс, Достоевский привез жене уже «прелестный бинокль изъ голубой эмали съ цвѣ тами»25, а в письме оправдывал траты: купил «въ Берлинѣ пальто и тебѣ бинокль (не сердись, не знаю, угожу-ли бино-клемъ, купилъ на свой вкусъ, а цѣны не скажу)»26. Анна Григорьевна ценила внимание мужа, однако из-за финансовых проблем в семье просила не дарить ей дорогих вещей, о чем сама написала в заметке к этому отрывку: «Подарки мнѣ всегда радовали Ѳ. М., но я, въ виду нашей27 необезпеченности, умоляла его не дарить мнѣ роскошныхъ вещей»28.

Помимо щедрости, в примечаниях жены описаны и другие черты характера Достоевского. В письме от 22 мая 1867 г. он перечисляет дела, которые могли задержать его приезд: «… выѣхать, получить деньги, собраться, уложиться, прiѣхать въ Франкфуртъ и не опоздать на Schnell-Zug » ²⁹ . Анна Григорьевна сочла необходимым пояснить, почему муж включал в число важных такие обыденные дела, как сборы в дорогу:

« Могу удостовѣрить, что Ѳ. М. былъ ³⁰ чрезвычайно медли-теленъ при сборахъ своихъ въ дорогу; зависѣло это, главнымъ образомъ, отъ щепетильной акуратности, съ которою онъ чистилъ и ³¹ укладывалъ свое верхнее платье ³² , зато вещи изъ чемодана вынимались не измятыми »³³.

В примечаниях Анны Григорьевны Федор Михайлович предстает не только любящим супругом, но и заботливым отцом, трепетно относящимся к воспитанию детей. В письме от 11 июля 1877 г. он просит жену рассказать о впечатлениях детей Лили и Феди от поездки в Киев. Составительница пояснений пишет:

« Ѳ. М. въ воспитаніи своихъ дѣтей чрезвычайно важными считалъ добрыя впечатлѣнія, вынесенныя ими изъ дѣтства и съ восторгомъ вспоминалъ какъ ребенкомъ ѣздилъ съ родителями въ Свято-Тройцкую Лавру. Теперь, живя въ Малороссіи, Ѳ. М. пожелалъ чтобы я свезла дѣтей въ Кіевъ и ознакомила ихъ съ тамошними святынями. Мы всей семьей (кромѣ Леши, остав-леннаго у моей матери) доѣхали на лошадяхъ моего брата до Станціи Коренево, откуда Ѳ. М. направился въ Пе тербургъ, а мы — въ Кіевъ »³⁴.

Даже находясь в разлуке, Достоевский заботился о духовном и гармоничном развитии детей. Анна Григорьевна, понимая, как муж скучает по ним, отправила ему фотографии детей — и этот жест также зафиксирован в примечании: « Желая обрадовать Ѳ. М. я сняла фотографiи дѣтей и послала ихъ ему » ³⁵ .

Наконец, в заметках к письмам мужа А. Г. Достоевская отразила и музыкальные пристрастия писателя. Жалуясь из Эмса на отсутствие достойных развлечений, он писал, что даже музыка «испортилась»:

«… рѣдко-рѣдко играетъ что нибудь интересное, а то все какое нибудь попури, или " Маршъ нѣмецкой славы " , какой нибудь Штраусъ, Оффенбахъ и наконецъ даже " Ems-pastillen Polka " … »³⁶.

Анна Григорьевна сопроводила эту жалобу важным уточнением: муж любил классическую музыку — Л. ван Бетховена, В. А. Моцарта, — и легкие оркестровые пьесы вызывали у него лишь раздражение ³⁷ .

Таким образом, второй, более поздний вариант примечаний (из ОР РГБ) расширяет привычный образ Достоевского-писателя, являя живого человека, каким его знала и бережно сохранила в п амяти одна лишь жена.

Однако примечания характеризуют не только Достоевского, но и саму Анну Григорьевну. Из ее пояснений проступает образ женщины, всю жизнь балансировавшей между полной откровенностью с мужем, которой он требовал, и заботой о его душевном покое, а значит, умолчанием о некоторых вещах. Федор Михайлович часто настаивал, чтобы жена ничего от него не скрывала: «… умножь дружбу собственною откровенностью (которой у тебя иногда нѣтъ)… » ³⁸ . В примечании А. Г. Достоевская поясняет, что утаивание от мужа некоторых событий было продиктовано исключительной заботой о его здоровье: «… изъ боязни огорчить его или разстроить нервы и тѣмъ вызвать припадокъ, приходилось многое отъ него скрывать и это его огорчало, когда скрытая ³⁹ отъ него непріятность ⁴⁰ обнаруживалась » ⁴¹ .

Некоторые заметки Анны Григорьевны можно назвать «оправдательными» — в них слышен голос жены, защищающей себя и свой домашний порядок. Так, в письме от 27 мая 1872 г. Достоевский сообщает, что дома «все разбросано и разметано въ совершенномъ безпорядкѣ»42. Анна Григорьевна, словно оправдываясь, ставит после этих строк знак примечания и делает краткую запись: «За время моего отсутствiя въ до мѣ хозяйничали43 прислуги»44. Еще один характерный эпизод — письмо от 30 мая того же года, где Достоевский наставляет Анну Григорьевну, прося ее рассказать матери, А. Н. Сниткиной, о смерти ее дочери — Марии Григорьевны Сватковской: «Однимъ словомъ, надо открыть ей сейчасъ и для облегченiя вдвое немедленно свести ее съ Павломъ Григорьеви-чемъ (вдовцом. — И. А., М. Х.) и дѣтьми, особенно съ тѣми, которые плачутъ. Иначе ты можетъ быть будешь виною ея болѣзни»45. Анна Григорьевна, словно отчитываясь перед потомками и будущими читателями, лаконично отмечает: «Конечно, я поступила по совѣту моего мужа»46.

Но, пожалуй, наиболее ярко личность составительницы примечаний к письмам Достоевского раскрывается в тех случаях, когда она, не боясь суда будущих читателей, признает собственные недостатки, на которые указывал ей муж. В письме от 16 (28) июня 1874 г. Достоевский пишет, что у Анны Григорьевны много хороших качеств, но есть маленький недостаток — рассеянность и домашняя небрежность. И она, будучи в своих записях честна и откровенна, не только не отрицает этого, но и развернуто комментирует:

« Должна признать, что Ѳ. М. былъ совершенно правъ, когда, самъ всегда до щепетильности точный и исполнительный, возмущался моимъ "безпорядкомъ". Въ дѣловыхъ сношенiяхъ я всегда была акуратна, но въ домашней жизни случались иногда раздражавшiя Ѳ. М. погрѣшности: то оставлю отвореннымъ дѣловой шкафъ, то забуду купить что либо, то розыскиваю затерявшiяся ключи, въ поискахъ которыхъ принималъ неод-нократно ⁴⁷ участiе и Ѳ. М. "Безпорядокъ" мой происходилъ отчасти отъ чрезвычайной живости моего характера, отчасти отъ того, что всякаго дѣла, какъ литературнаго (стенографиро-ванiе и переписыванiе произведеній Ѳ. М., изданіе и корректура ихъ, переписка съ книгопродавцами и пр <.> ), такъ и семейнаго по воспитанiю дѣтей и по хозяйству, у меня всегда было много ⁴⁸, а помощницъ у меня не имѣлось ⁴⁹. Вотъ и нужно было во чтобы то ни стало успѣть исполнить все самой, а отсюда и исходили "разсѣянность" и "безпорядокъ" »⁵⁰.

В этом пространном признании — вся Анна Григорьевна: она не ищет оправданий, но объясняет, не отрицает вину, но просит понять. Ее слова — не просто примечание к письму, а честный диалог с потомками, в котором она предстает тре бовательной к себе, способной к самоиронии и рефлексии.

В примечаниях Анны Григорьевны создается двойной портрет. С одной стороны — Достоевский-муж, отец, живой человек со своими страстями и заботами. С другой — она сама, верная соратница, которая стенографировала романы, издавала книги, растила детей и при этом умудрялась отвечать за «беспорядок» в шкафу.

Анализ записей А. Г. Достоевской позволяет поставить вопрос об их жанровой принадлежности. Отдельные из них, занимающие до четырех страниц, приближаются к развернутому комментарию и посвящены наиболее значимым событиям: эпизодам, связанным с игрой мужа на рулетке, переломным моментам в жизни семьи, денежным и долговым вопросам.

Сама составительница определяла свои пояснения как примечания , а не комментарии . Их первому варианту предшествует заголовок: « Примѣчанія, сдѣланныя А. Г. Достоевскою къ письмамъ къ ней Ѳ. М. Достоевскаго » ⁵¹ ; во втором варианте перед каждым новым пояснением вдова писателя ставила слово « Примѣчанiя », тем самым обозначая жанр своих записей.

Однако некоторые из них явно выходят за рамки этого определения. Показательно примечание Анны Григорьевны к письму Достоевского от 27 мая 1872 г., в котором писатель тревожился о здоровье дочери Любы:

«Письма съ 27го Мая по 14е iюня писаны Ѳ. М. ко52 мнѣ изъ Старой Руссы въ Петербургъ. Чтобы было яснѣе, скажу по поводу ихъ нѣсколько словъ53: 1872 годъ былъ очень для насъ несчастливъ: были болѣзни близкихъ54 и даже смерть моей родной сестры, Марiи Григорьевны Сватковской. Несчастiя начались въ концѣ апрѣля, когда наша двухлѣтняя дочка, бѣгая по комнатѣ, упала и сломала себѣ ручку. Позванные два доктора опредѣлили, что это вывихъ и одинъ изъ нихъ (хирургъ) двѣ недѣли навѣщалъ больную, увѣряя, что заживленiе идетъ благополучно. Въ половинѣ Мая докторъ разрѣшилъ намъ уѣхать на лѣто въ Руссу, настоявъ на томъ, чтобы во время долгаго55 въ тѣ времена переѣзда ручка находилась въ перевязкѣ. Чрезъ день по прiѣздѣ въ Руссу мы сняли повязку и увидѣли, что ручка нашей дочери56 срослась неправильно. Это подтвердили намъ и позванные провинцiальные врачи, высказавшiе мысль объ операцiи, безъ которой ручка могла57 остаться навсегда неправильной.58 Доктора совѣтовали сдѣлать операцiю59 у искуснаго хирурга, а потому мы рѣшили немедленно вернуться въ Петербургъ, оставивъ нашего груднаго сына въ Рус-сѣ, на попеченiи хозяина нашей дачи, священника I. Румянцева и его жены. Въ Пет<ербургѣ> мы обратились къ знаменитому хирургу И. М. Барчу, который и сдѣлалъ удачную операцію, поселивъ насъ для этого60 подъ свое наблюденiе въ Максимилiа-нов скую Лечебницу. Такимъ образомъ61 Я съ дѣвочкой осталась въ Пе тербургѣ, а Ѳ. М. поспѣшилъ къ сыну въ Старую Руссу. Судьба продолжала насъ преслѣдовать: моя старушка-мать сильно поранила себѣ ногу и мнѣ пришлось и за нею ухаживать; въ до вершенiе же нашихъ бѣдствiй скончалась въ Римѣ моя сестра, которую мы всѣ очень любили. Вообще надо сказать, что настроенiе Ѳ. М. и мое лѣтомъ 1872 года было чрезвычайно тяжелое, что и отразилось въ этихъ письмахъ»62.

Этот фрагмент демонстрирует, что Анна Григорьевна не ограничивается краткими справками, а создает связное повествование, тщательно обработанное и в стилистическом отношении (как видно из наших текстологических примечаний, размещенных в сносках). Последовательно описанные имена врачей, обстоятельства болезни дочери и другие семейные события не только служат комментарием к письмам мужа, но и представляют собой самостоятельный мемуарный текст, воссоздающий широкий контекст переписки.

Примечательно, что при всей обстоятельности этого семейного рассказа Анна Григорьевна оставляет за границами другой, не менее важный для биографии Достоевского контекст. В те же месяцы, когда семья переживала череду несчастий, писатель испытывал глубокий творческий кризис: работа над третьей частью «Бесов» не шла, а в редакции «Русского Вестника» Катков и Любимов обсуждали судьбу главы «У Тихона» (см. об этом: [Захаров: 317–330]). Анна Григорьевна же сознательно сосредоточивается на внутрисемейной хронике, оставляя в тени литературно-редакционные коллизии, которые не менее сильно влияли на душевное состояние мужа.

Для определения жанровой природы подобных записей обратимся к определению А. Э. Мильчина и Л. К. Чельцовой: примечание — это «сравнительно краткие пояснения конкретного места осн<овного> текста или дополнения к нему, не содержащие широкого толкования смысла и формы текста, что свойственно комментариям» [Мильчин, Чельцова: 470]. Руководствуясь этим критерием, можно констатировать, что представленная запись и аналогичные ей не могут быть в полной мере названы «примечаниями». Они соединяют в себе признаки двух жанров: выполняют функцию пояснения к конкретному месту письма (свойство примечания) и одновременно содержат развернутое толкование событий, включая оценку составительницы (свойство комментария).

Характеризуя жанр аналитического комментария, А. А. Тер-тычный отмечал, что он призван отвечать на вопросы: «Что (кто) действительно? При каких обстоятельствах? Почему? Кому выгодно? Какова ситуация? Что делать? Как лучше? Какие существуют различия, противоречия? Как проявляется направление развития? Какова его стратегия и тактика?» [Тертычный]. Анна Григорьевна частично следовала этому принципу (отдельные примечания, касающиеся финансовых и географических вопросов, приобретают черты аналитического комментария, что объясняется ее «бухгалтерской» скрупулезностью и вниманием к деталям), однако ее заметки нельзя всецело отнести к аналитическому жанру, поскольку в них преобладает биографическое, мемуарное начало, а не объективный анализ.

Следует подчеркнуть, что труд Достоевской по сохранению и комментированию эпистолярного наследия мужа не был уникальным явлением в истории русской литературы. В 1913 г. вышло первое издание писем Л. Н. Толстого к жене ⁶³ , инициатором которого выступила С. А. Толстая; через два года, в 1915 г., книга была исправлена и дополнена ⁶⁴ . В предисловии Софья Андреевна объясняла свое решение:

«Побудило меня напечатать эти письма еще и то, что послѣ моей смерти, которая по всей вѣроятности близка, бу-дутъ по обыкновенію ошибочно судить и описывать мои от-ношенія къ мужу и его ко мнѣ. Такъ пусть ужъ интересуются и судятъ по живымъ и правдивымъ источникамъ, а не по догад-камъ, пересудамъ и вымысламъ»65.

В этой публикации письма сопровождались постраничными примечаниями, в которых вдова Толстого поясняла имена упоминаемых лиц и географические названия. Однако, в отличие от записей Достоевской, примечания Толстой значительно короче (как правило, одно-два предложения или даже одно слово) и лишены развернутого биографического контекста.

Несмотря на эти различия, записи обеих женщин принадлежат к жанру примечаний, составленных женами писателей. Заметки Анны Григорьевны по форме и авторскому определению в основном соответствуют жанру примечаний (краткость, пояснение конкретного места текста). Но некоторые из них не ограничиваются краткими справками о лицах и фактах, а представляют собой развернутые мемуарно-биографические свидетельства, отличающиеся значительным объемом и фиксирующие не только внешние обстоятельства, но и внутреннюю жизнь семьи, ее памятные события и тайны.

Заключение

Проведенный анализ позволяет определить жанровую природу пояснений А. Г. Достоевской как двойственную. С одной стороны, сама составительница определяла свои записи как « примѣчанія »: они привязаны к конкретным местам писем, выполняют справочную функцию, дают краткие сведения о лицах, событиях, географических названиях. В этом смысле они соответствуют классическому определению примечания, данному А. Э. Мильчиным и Л. К. Чельцовой: краткие пояснения конкретного места текста, не претендующие на широкое толкование.

С другой стороны, существенная часть записей выходит далеко за рамки краткой справки. Отдельные примечания занимают до четырех страниц, содержат развернутое повествование, воссоздают обстоятельства семейной жизни, дают психологическую характеристику участников событий, содержат оценку происходящего. Такие фрагменты приближаются к комментарию в его современном понимании — как тексту, не только поясняющему, но и интерпретирующему, восстанавливающему широкий историко-биографический контекст.

Таким образом, жанровая природа записей А. Г. Достоевской представляет собой сложное единство: «наслаивание» кратких фактических справок на обширный пласт личных воспоминаний. Это позволяет говорить о формировании особого синтетического жанра — «примечаний жены писателя», — специфика которого определяется уникальной позицией составительницы. Она выступает одновременно как хранительница архива, непосредственная участница описываемых событий, адресат писем и первый их исследователь.

Обращение к этим материалам демонстрирует, что граница между примечанием и комментарием в реальной издательской и архивной практике оказывается подвижной. То, что начинается как сугубо вспомогательный аппарат, в руках Анны Григорьевны перерастает в самостоятельное мемуарно-биографическое повествование, которое не только проясняет письма Достоевского, но и создает объемный портрет эпохи, семьи, человеческих отношений.