Женская социальная память в условиях экстремальной повседневности России (1914‒1920 годы): историко-антропологический анализ

Последнюю четверть XX в. вполне можно назвать «мемориальной эпохой» [ Нора , 2005, с. 4] ввиду чрезвычайного интереса академического сообщества, государства и общества к вопросам меморизации социального опыта поколений [ Поршнева , 2016; Русакова , 2022]. Узловыми теоретическими категориями в мемориальных исследованиях [ Halbwachs , 1980; Nora , 1989; Ассман , 2004; Рождественская , Семенова , 2011] являются понятия исторической, социальной, коллективной и индивидуальной памяти. Если историческая память, по мнению Хальб-вакса, относительно едина, то коллективная память дефрагментирована и включает разные смыслы, во многом определяющиеся культурной традицией, в рамках которой происходила социализация индивида [ Halbwachs , 1980, p. 86]. П. Нора высказывал мнение, что историческая наука стремится подавить отдельные виды коллективной памяти [ Nora , 1989], в особенности тех сообществ, представители которых оказались на обочине социально-политической жизни. Я. Зерубавель ввела в научный оборот понятие «контрпамять», которое предполагает «альтернативную повествовательную модель» [ Зерубавель , 2011, с. 22]. Контрпамять вносит разлад в общепринятое понимание прошлого, так как предлагает новое прочтение и видение исторических событий. Несмотря на активное обсуждение понятия «коллективная память», возникают сложности при попытке его изучения и репрезентации, ввиду того что социальные группы, сообщества крайне неоднородны и разнообразны [ Савельева , 2007]. Индивидуальная память может противостоять как исторической, так и коллективной памяти [ Нора , 2006, с. 6], в связи с тем что эти виды памяти во многом испытывают влияние официального политического дискурса, политик памяти и существенным образом определяются ценностями настоящего.

Еще в начале XX в. антропологи отмечали значимость индивидуальных проявлений при изучении культурных сообществ [ Малиновский , 2004, с. 436]. Дж. Робинсоном было введено понятие «автобиографическая память», которое состоит в репрезентации событий, имеющих личное отношение к индивиду [ Robinson , 1987]. Теоретиками культуры памяти был сделан акцент на то, что мужчины и женщины по-разному конструируют свою коллективную память, им свойственны разные градусы «эмоциональной температуры» описания исторических событий [ Артог , 2004; Винницкий , 2012]. Женская социальная память обладает потенциалом в альтернативной репрезентации прошлого [ Белова , 2024], так как процессы запоминания имеют гендерно обусловленную направленность [ Haaken , 1998, p. 12]. Вслед за психологами [ Экман , 2010], социальные исследователи стали акцентировать внимание на том, что женское восприятие повседневности отличается большей эмоциональностью, экспрессивностью, вниманием к деталям, что несет значимый потенциал в репрезентации пластов повседневности [ Пушкарева , 2019]. В рамках женских исследований отмечается, что женская социальная память до сих пор мало-изучена и в определенном отношении маргинальна [ Пушкарева , Белова и др., 2019; Богдашина , 2020; Пушкарева , Жидченко , 2022; Белова , 2024]. Голос рядовых женщин зачастую не берется в расчет при изучении и репрезентации значимых событий в истории России [ Чуракова , 2019]. Отсутствие гендерной перспективы в изучении памяти ставит под сомнение возможность исследования структур памяти во всей полноте и смыслах.

В фокусе представленной публикации – историко-антропологическое изучение особенностей женской социальной памяти в условиях экстремальной повседневности российской истории с начала Первой мировой войны до утверждения советской власти (1914–1922 гг.). Интерес к данному хронологическому отрезку определен тем, что проживавшие в этот исторический период люди находились на сломе двух эпох, буквально в символическом состоянии «порубежья», испытывая на себе «разрывы истории» [Arendt, 1961]. Под экстремальной повседневностью мы понимаем повседневность, вызванную нетипичным событийным ходом, выходящим за рамки устоявшихся представлений людей о социальном порядке, структурах повседневности и принци- пах социальных отношений, что заставляло индивидов мобилизовать различные практики выживания, принимать решения в крайне неопределенных условиях и вырабатывать особые механизмы адаптации к новым культурным и социальным нормам для самосохранения и выживания.

Мы используем историко-антропологический подход, а также подходы гендерной истории, эмоциологии, понимающей социологии, позволяющие генерализировать и масштабировать полученные данные из отдельных автобиографий. Этнологическая перспектива изучения коллективной и индивидуальной памяти предполагает акцент не столько на исторических событиях, запечатленных в нарративных текстах, сколько на самих авторах. Историкоантропологический подход позволяет понять, как значимые изменения на макроуровне – в политической, социально-экономической, культурной сферах общества ‒ отражаются на микроуровне – в повседневных практиках и субъективных опытах «маленьких людей», их эмоциональных переживаниях, характере их инкультурации и способах выживания.

Новизна подхода также состоит в источниковой базе исследования. В настоящее время только обозначился «переход от истории событий к истории опыта “маленького человека”» [ Поршнева , 2016, с. 50‒64]. Эмпирическую базу исследования составили тринадцать дневников, принадлежавших девяти женщинам из различных социальных страт, отличавшихся по своему происхождению, возрасту, месту проживания, роду деятельности. Среди авторов нарративов – дворянки, представительницы купеческого сословия, горожанки (медицинские сестры, учительницы, студентки, гимназистки). Привлекаемые нами женские дневники малоизвестны и практически не вовлечены в научный оборот. Они были обнаружены в фондах российских архивов (ГАРФ. Ф. 5819. Дневники В. Н. Бобринской; РГАЛИ. Ф. 3114. Дневники Е. П. Андреевой; ОР РГБ. Ф. 12. Дневники З. В. Араповой; Ф. 686. Дневники Н. С. Солодовниковой; Ф. 698. Дневники Е. П. Михайловой; Ф. 729. Л. М. Варковицкой; ЦХД после 1917 г. Ф. 105. Дневники О. В. Сварковской; ТГОМ НА. Ф. 1. Дневник А. А. Ждановой). Данные нарративы были отобраны в связи с полнотой описания, постоянством записей на всем протяжении рассматриваемого периода.

Ориентируясь на подходы memory studies , согласно которым образы прошлого, описанные представителями разных социальных групп, дают им возможность представить «свою» историю, мы акцентируем внимание на ценностях, представлениях, эмоциональных чувствах, присущих представительницам различных социальных страт. Мы сознательно используем дневники неизвестных женщин, полагая, что обращение к вытесненным на обочину свидетельствам эпохи вносит вклад в понимание пористости и неоднозначности происходивших событий, тем самым дополняя и углубляя картины прошлого, приближая его к объективной многогранной репрезентации. Мы исходим из того, что прошлое не является усредненной суммой «типичных» субъективностей; ценность этих текстов состоит в репрезентации субъективности, которая также является частью нашего прошлого, что делает индивидуальную память и субъективное восприятие исторических событий объективными в факте своего существования.

Ключевыми методами выступили контент-анализ, нарративный анализ автодокументаль-ных источников. Был применен метод, названный нами «методом обратного интервьюирования», предполагающий составление и использование гайда, ответы на вопросы которого были обнаружены в женских дневниках, воспринимаемых нами как «репортажи с места событий». С целью формализации изложенного в дневниках мы выделили отдельные описываемые женщинами эпизоды жизни и попытались проанализировать их в контексте коллективной памяти (схожие эпизоды, характер их описаний, своеобразие эмоциональных реакций и оценок, придаваемые смыслы собственным действиям).

Потенциал женских дневников в изучение индивидуальной и социальной памяти

В изучении социальной памяти существенным потенциалом обладают нарративные тексты [Passerini, 2005], которые выступают в роли реликтов, способных репрезентировать разные грани и оттенки прошлого [Nora, 1989]. Среди автобиографических источников особую значимость имеют дневники. В дневниковых нарративах отражается субъективность автора, сохраняется рефлексивность размышлений на момент происходивших событий. Безусловно, дневнико- вые записи испытывают влияние множества факторов, само восприятие автором реальности может быть искажено, его роль может быть им существенно приукрашена и преувеличена, многие факты при этом могут замалчиваться. В то же время дневники отличаются условной объективностью повествования, как бы это парадоксально ни звучало, так как они фиксируют реальность в формате «здесь и сейчас» и отражают реальную картину восприятия, в отличие от воспоминаний, которые подвергаются ревизии социального опыта и оценке с позиции настоящего, когда эмоции остыли и появляется возможность «здраво оценить происходившее, описать его с учетом факторов, о которых автор записок мог и не знать в момент фиксации материала» [Чуракова, 2019, с. 256]. Интерсубъективность становится главным исследовательским фокусом. Дневники, в отличие от воспоминаний, выступают чистым срезом индивидуального восприятия, эмоциональных реакций на происходившие трансформации социальной реальности.

« Коммеморативная плотность», потоковость, отсутствие четких временных границ в женских нарративах

Социальные антропологи, исследователи памяти подчеркивают, что личность, находящаяся на сломе исторических эпох, в условиях «исторического пограничья», испытывает повышенную потребность в рефлексии над переживаемыми ею событиями в условиях, когда настоящее ощущается зыбким, а прошлое ‒ смутным и противоречивым. Нарративное письмо выступает в качестве средства, исцеляющего от травм. Описываемые в женских нарративах события этого периода отличаются «коммеморативной плотностью» [ Зерубавель , 2011, с. 19] и насыщенностью в контексте создания повествовательной конструкции. На фоне описания других отрезков жизни именно эти периоды представлены чрезвычайно подробно и ярко. «Коммеморативная плотность» выражает значение, которое общество приписывает различным отрезкам своего прошлого, а также свидетельствует о «давлении истории» на индивидуальную память [ Lévi-Strauss , 1970, р. 259‒260].

Несмотря на различные «культуры восприятия времени» авторов нарративов в связи с их принадлежность к различным социальным группам, политическим взглядам, семейному положению, события в коллективной памяти отображались непрерывно и потоково, в отличие от исторического повествования, для которого свойственно выделять четкие границы, периоды и этапы. Описание событий военного времени плавно перетекало в повествование о социальных волнениях и обострениях внутриполитической ситуации, отречении царя, революционных событиях, приходе к власти большевиков. В индивидуальной и коллективной памяти настоящее не противопоставлялось прошлому «тем же образом, каким отличаются друг от друга два соседних периода» [ Хальбвакс , 2005, с. 45]. Женские тексты характеризуются монолитной репрезентацией событий на разломах важнейших исторических событий, разграничивавших «старую» и «новую» Россию. Авторы текстов изобретают «собственное летоисчисление», благодаря чему повествовательная конструкция раскрывала индивидуальные представления о времени.

Индивидуальная и историческая память могла не совпадать не только в придании значимости событиям, но и в их интерпретации. Исторические события имели различную плотность описания и протяженность, что было связано с личным опытом участия или неучастия в них, значимости тех или иных событий в жизни повествователя. К примеру, ни в одном из женских нарративов не удалось обнаружить интерпретацию того, что события февраля (23 февраля – 3 марта) и октября (25‒26 октября) 1917 г. являлись революцией. Проживавшие в исторических событиях люди не чувствовали и не осознавали происходившего «разрыва истории». Осмысленность в состоявшейся революции фиксируется только в последующих воспоминаниях, данные события наделяются смыслами из позиции настоящего в прошлое. Невидимость границ в описании событий прошлого делает повествование плавным, исторические процессы отображаются преемственно, в отличие от исторической памяти, где границы четко выставлены.

Поиск собственной идентичности в условиях экстремальной повседневности

Первая мировая война оказалась тем значимым историческим событием, которое вызвало небывалый патриотический подъем и деятельное участие женщин, независимо от их социального происхождения и статуса. Описание повседневной жизни в условиях военного времени отличается крайней эмоциональностью и насыщенностью. Авторы нарративов осознавали значимость и важность проживаемых ими событий, их описания полны и детальны. Они стремились не только зафиксировать череду событий, но и вписать себя в контекст происходящего, придать значимость собственному взгляду.

Быстро меняющиеся исторические события мотивируют индивидов к решительным действиям в поиске смыслов. С началом войны для многих женщин новым выражением их идентичности стало патриотическое служение. Дворянки, простые горожанки, представительницы интеллигенции массово записывались в госпитали, примеряя на себя роли сестер милосердия, сиделок, организаторов различных медицинских служб. И это было связано не только с патриотическим подъемом, но и с формированием новой культурной традиции, связанной с общностью женских практик, символизировавших активную жизненную позицию, сопричастность к экстремальной военной повседневности: «Боже, как я довольна. Какое душевное удовлетворение испытываю, и ни усталость, ни грязь, ни неудобства ничто ни в тягость» (ОР РГБ. Ф. 12. К. 1. Д. 8. Л. 25). Осознание того, что сестрой милосердия «быть модно» («конечно, большинство идет в сестры, потому что это модно» (Там же. Д. 7. Л. 10)) выступало значимым мотивом записи в госпитали. Для женщин была важна социальная оценка их поступков, в связи с чем в дневниках частое указание на то, что их деятельностью гордятся родители, дети, мужья: «“Мой папусик на войне, мамусик – сестра милосердия”, ‒ часто рассказывает она и, кажется, очень гордится своими родителями» (Там же. Д. 8. Л. 25).

Военная повседневность стремительно вносила разлад в понимание женской идентичности. Прежние социальные роли не приносили удовлетворения, наблюдался процесс трансформации, поиска новых форм идентичности и самовыражения. Если в условиях прежних военных конфликтов женщин вполне удовлетворяла роль сестер милосердия, то в Первую мировую войну отчетливо проявляется стремление женщин противостоять существующим стереотипам. А. Жданова уже на второй год войны отчаянно пыталась найти способы попасть на фронт не в качестве сестры милосердия, а в роли доброволицы: «Я шью себе солдатскую шинель, купила сапоги и шапку и вступлю на днях в ряды солдат» (ТГОМ НА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 106. Л. 7). Подобная социальная роль для женщин в условиях Первой мировой войны воспринималась как радикальная, их поведение оценивалось в качестве девиантного. Если к сестрам милосердия было уважительное и понимающее отношение со стороны общества, то стремление женщин попасть на фронт в роли военнослужащих воспринималось резко негативно [ Сенявская , 1999, с. 145]. «Многие зовут наш план безумием, экзальтированностью, но чем виноваты мы, что родились не мужчинами… разве ценна жизнь, когда вся Россия с 18 до 42 лет послана жертвовать собой на границы», ‒ в отчаянии, получив многочисленные отказы вступить в ряды доброволиц, пишет А. Жданова (ТГОМ НА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 106. Л. 77). О своем желании пойти на фронт сообщает дворянка З. Арапова: «Если бы я только смогла бы, с какой бы радостью я удрала туда (на фронт) простым рядовым, чтобы сражаться как они, чтобы страдать как они, за нашу родину» (ОР РГБ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 9. Л. 25 об.).

В экстремальных условиях женщины ломают социальные нормы и стереотипы, демонстрируя нестандартные формы поведения, решаясь на чрезвычайно смелые и нетипичные шаги. Они связываются с военным руководством, незаконно проникают в эшелоны, идущие к линии фронта, самостоятельно отшивают себе одежду. Нетипичные социальные действия женщин вызывают негативную реакцию у мужчин, сопротивление, раздражение, но со временем происходит то, о чем писали Бергер и Лукман, ‒«легитимация» и «хабитуализация» новых социальных практик, вследствие чего конструируются новые поведенческие нормы и социальные роли. Впервые в условиях военного времени женщины получают возможность вступить в армейские ряды в роли военнослужащих.

Амбивалентность общественных настроений

Первые два года с начала войны содержание текстов отличается патриотической направленностью, стремлением к самопожертвованию, верой в будущее великой России. В последующие годы вместо патриотического подъема – разочарование, ощущение бессмысленности происходящего. Патетическое описание роли Николая II в начале войны сменяется разочарованием в его исторической роли: «Неужели он не видит, что толкает Россию на революцию, и революцию не в низах, а в верхах, революцию более страшную» (ОР РГБ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 9. Л. 56). Повествование женщин накануне революционного года наполнены рефлексивными размышлениями и особым трагизмом: «Разве могу я теперь молиться и плакать? Кому молиться? Ад в душе, нет там Бога, нет веры… эти искалеченные люди, которых я вижу ежедневно, эти тысячи смертей. Разве допустила бы я в человеческом сердце такую боль… Траур в душе» (ТГОМ НА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 106. Л. 7 об.).

Через женские нарративы мы приближаемся к ощущению эпохи в контексте реального времени. Описываемые сцены, сделанные заметки о настроениях людей в 1916–1917 гг. выступают свидетельством фатальности и безнадежности «старой» России. Женские тексты в ярких красках отображают, как меняется ощущение войны в сознании людей. Помимо выражения собственного бессилия, эмоционального выгорания, они фиксируют внимание на деталях повседневной жизни, которые свидетельствуют об усталости общества от войны, о нравственном разложении и амбивалентном восприятии происходящего. А. Жданова, описывая повседневную жизнь Твери, отмечает страх людей перед голодной смертью, кризис продовольствия и желание спекулянтов обогатиться на этом («торговцы и купцы обезумели в алчной погоне за наживой»), бездействие местных властей («городские власти ничего не предпринимают к ограничению разыгравшегося аппетита, недовольство растет»), пьянство в госпиталях среди пациентов и персонала, «невозможную» грубость и наглость со стороны офицеров, антисемитские погромы (Там же. Л. 74, 80). В текстах фиксируются все более провальные попытки военных призывов: «Все новобранцы выглядят мальчиками, безусые, узкоплечие… Бабы ревут» (Там же. Л. 74). З. Арапова, возвращаясь с линии фронта в Петроград, поражена двойственностью реальности, в которой смерть, лишения, тяжелые страдания одних сопровождаются картинами праздности, расточительности, беспечности, ханжества других: «Направо измены, налево измены, лизоблюдство, жажда личной карьеры, алчность…»; «Все поглощены личной жизнью, каретами и приемами, избегают военных тем, как чего-то наскучившего, а наши умирают за них! Куча негодяев все на первом плане, только не Россия. И ум отказывается понять весь ужас совершающейся продажи родины… Какой кошмар!» (ОР РГБ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 9. Л. 60‒61). Фиксация на различных проявлениях социальной реальности делает женскую память более точной, полной и насыщенной деталями [ Ross , Holmberg , 1990], что позволяет реконструировать различные грани прошлого.

Картины повседневности, описанные в женских нарративах, свидетельствуют в пользу того, что, несмотря на фатальное приближение катастрофы на исходе 1916 г., которую одна часть общества уже ощущала, другая ‒ «цеплялась» за прежний мир с его традициями, порядками, стремясь искусственно поддерживать прежние структуры повседневного мира. Мы разделяем позицию Хальбвакса, который видит в этом не столько разложение общества, сколько универсальную практику сообществ, переживающих пограничные события. Люди «воображают себе будто ничего не изменилось», это позволяет части общества «перейти от одного этапа к другому, не ощущая никакого перерыва в коллективной памяти» [ Хальбвакс , 2005, с. 45].

Категория заботы как важный фактор стрессоустойчивости и самосохранения в экстремальных условиях

В анализируемых женских текстах сложно отделить события публичной и частной истории. Воспоминания женщин в большей степени связаны с местными, частными и личностными событиями, чем с общественными. Несмотря на тяготы, драматизм, повышенную неопределенность, вызванную военными, революционными событиями, содержание женских нарративов отличается романтизмом, особым вниманием к описанию интимных переживаний, чувства любви и влюбленности. Основным акцентом является личная жизнь, а исторические события служат только фоном, на котором разворачиваются сильные человеческие чувства – любовь, тягость разлуки, забота о ближнем: «На поезде у нас было так много личной жизни и так мало «жертвы» (ОР РГБ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 9. Л. 47). Н. Солодовникова, находясь в роли сестры мило- сердия на румынском фронте, ярко описывает ее встречи с офицерами французской эскадрильи, трепетные ухаживания, знаки внимания, адресованные ей, романтическую переписку (ОР РГБ. Ф. 686. К. 4. Д. 6. Л. 48). Повествование З. Араповой на протяжении всего военного времени концентрируется вокруг планов вновь и вновь встретиться со своим мужем, находившемся на линии фронта. А. Жданова, повествуя о тяжелых буднях работы в госпитале, уделяет значительное внимание описанию романтических чувств, ухаживаний, нежных свиданий: «На карточке он мне страшно нравится, но продолжать в прежнем духе было бы глупо. Но я подумаю об этом хорошенько» (ТГОМ НА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 106. Л. 5).

Значимость личных переживаний на фоне глобальных исторических событий не только характеризует женское письмо, но и выступает важным средством преодоления травм и способом выживания в экстремальных условиях. Женские тексты пронизаны заботой о ближнем, волнениями о членах своей семьи, романтическими переживаниями. Забота о детях для З. Араповой становится той областью смыслов трагической повседневности, которая дает силы к жизни после гибели мужа в начале 1920-х гг. В том случае, если близких не было, то эмоциональные переживания могли сосредотачиваться вокруг слабых - раненых воинов, беспризорных детях. Семья, забота о ближнем, романтические чувства выступают в данном случае кросс-культурной и фундаментальной частью наших ценностей, которые обладают мощным потенциалом стрессоустойчивости и жизнестойкости.

Важно отметить и то, что категория заботы, переживания за другого - это свойства человеческой психики, которое помогает человеку ощущать себя не жертвой обстоятельств, а источником заботы о другом, а значит, активным участником событий, живым человеком. Именно об этом писал известный психолог Б. Беттельгейм, подчеркивая, что самосохранение возможно «через осознания себя как субъекта, а не объекта подавления» [ Беттельгейм, 2024]. Этнологи и социальные антропологи также подчеркивают, что повышенная выживаемость и стрессоустойчивость женщин в сообществах, по сравнению с мужчинами, предопределяется их ориентацией на заботу о ближнем [ Hrdy, 2009; Бутовская, 2022].

Символы смерти, умирания как образы перехода от «старой» к «новой» России

Революционные события не отображались в воспоминаниях как новый исторический этап. Они рассматривались на фоне единой канвы событий. Фокус женского письма был сосредоточен на событийной стороне военного времени. Революционные события ворвались в повествование без осознания причинно-следственных связей. Складывается представление, что авторы нарративов не были готовы и даже не задумывались о подобном течении исторических событий. Женское письмо 1917–1918 гг. приобретает форму фиксации происходящего без особой аналитики. Чрезвычайно трагичные и драматичные события личной жизни отображаются сухо и конкретно. В. Н. Бобринская перечисляет, что был арестован ее сын офицер, что она выезжает в Пятигорск, оставляя все свое имущество (ГАРФ. Ф. 5819. Оп. 1. Д. 4). Тексты З. Араповой, в которых она сообщает о смерти близких людей, лишены рефлексии, повествование монотонно и сдержанно, в отличие от прежних записей.

Несмотря на разное отношение к революции и приходу к власти большевиков, в женских текстах часто используется аллегория смерти и умирания. Граница между «старой» и «новой» Россией символизируется в описании смерти, которая олицетворяет не только гибель прежних порядков, но и выражает мысли о собственном суициде: «Я хочу смерти, но кончать жизнь самоубийством позорно» (ТГОМ НА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 106. Л. 7 об.); «Мы, увы, как это ни страшно, но идем к гибели»; «У меня такое впечатление, что наш российский поезд влетел в тупик, в мрачное подземелье, и кипит и взрагивает и вот-вот паровоз взорвется и похоронит все под обломками»; «Погибла Россия, затоптанная в грязи»; «Мы себя втоптали в грязь и уничтожили» (ОР РГБ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 9. Л. 60, 68, 96).

Этот процесс вполне сравним с «обрядами перехода» [ Van Gennep , 1960] и «пограничными явлениями», выделяемыми социальными и культурными антропологами. «Обряды перехода», подобно практикам инициации, характеризуют различные этапы в жизни человека, в которых переход из одного состояния символизировал умирание прежнего [ Мицюк, Пушкарева,

• 2015] . Различные социальные группы находились в пограничных ситуациях, новая реальность отображалась в их сознании в виде символов смерти, что может рассматриваться как проявление коллективного бессознательного и обряда перехода.

Поток событий, развернувшийся в 1917 – начале 1920-х гг., резкая смена политических курсов, противостояние различных социальных групп, Гражданская война представляются в женском письме слабо осмысленными. В женских текстах фиксируется состояние неопределенности, непонимания вектора событийной канвы: «Вот они, эти непредвиденные события, о которых предупреждал папа! Как разобраться? Кто прав? Я уже не равнодушна, мне хочется понять, что происходит» (ЦХД после 1917 г. Ф. 105. Оп. 1. Д. 18. Л. 10). Драматизм описаний коррелировал с возрастом авторов текстов. Срез революционной повседневности в восприятии гимназисток отличался легкостью описания, был лишен драматизма и отражал, скорее, удивление и восторг в отношении быстро меняющихся социальных норм, ценностей и культурных традиций: «В классный коридор вошла группа мужской молодежи… Они потребовали, чтобы нас вывели на улицу. Кто-то сказал, что необходимо, чтобы на груди было что-нибудь красное… Все было необычайно весело... мы ничего не поняли» (ОР РГБ. Ф. 871. К. 1. Д. 3. Л. 68).

Коллективная память в отображении пограничных эпох склонна к использованию чернобелых тонов. Неоднозначность вытекает из пограничного положения «поворотных моментов» между двумя эпохами: «Они одновременно обозначают и уход от прошлого, и вступление в новую жизнь» [ Van Gennep , 1960, p. 11]. Восторг и воодушевление, вызванные спонтанным единением людей и искренними эмоциями в ходе революционных событий, учительницы Михайловой, разделявшей социал-демократические взгляды: «Кто бы мог подумать накануне, кто бы поверил, что завтра вся Москва, как один человек, бросит все, выйдет на улицу… Знакомы встречались, обнимались, целовались, плакали» (ЦХД после 1917 г. Ф. 105. Оп. 1. Д. 18. Л. 10), ‒ сменялись тревожными размышлениями о будущем и фатальными предчувствиями: «Некоторые студенты и курсистки (зеленые) жаждут крови, террора… Не нравится мне социал-демократическая газета “Вперед”, где призывают рабочих вооружаться. Что будет? В мраке неизвестности» (Там же). Негативные оценки связывали происходящее с анархией, террором, тотальным хаосом и бессмысленностью: «Кровь льется потоками. Анархия в полном разгаре. И ненависть, ненависть, зависть, злоба разгораются все сильнее» (ОР РГБ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 9. Л. 97); «Большевизм ‒ это ураган, носящий смерть вокруг, но в себе самом для себя заключающий смерть» (ГАРФ. Ф. 5819. Оп. 1. Д. 4. Л. 48); «Анархия по барским залам шаркает» (ОР РГБ. Ф. 686. К. 4. Д. 6. Л. 48); «Я знала, что в России революция, но представляла ее себе бессмысленном бунтом, хаосом» (ОР РГБ. Ф. 729. К. 4. Д. 3. Л. 24). В женских нарративах постреволюционного периода содержится много вопросов и мало ответов: «Да и в чем равенство? Как уравнять красоту и уродство? Одаренность и бездарность? Равенство должно быть в чем-то другом. Нищенство и богатство? Да, я не знаю ответа на этот вопрос» (ОР РГБ. Ф. 871. К. 1. Д. 3. Л. 88). Настороженность, неопределенность трактовок происходивших событий наводит на мысль о том, что, независимо от социально-политической позиции, индивиды выступали носителями травмирующего опыта. В данном отношении, полагаем, применим концепт С. Ушакина, который рассматривает травму в качестве опыта утраты, как «неспособность свести воедино три критических опыта: опыт пережитого, опыт высказанного и опыт осмысленного» [ Ушакин , 2009, с. 8].

Поиск собственной идентичности и стратегии выживания

Социальные антропологи отмечают, что культурные практики интерпретации поворотных событий истории часто воспринимаются индивидом в качестве потери собственной идентичности и стремления ее обрести в новых условиях [Uncertain Transition…, 1999]. Женские нарративы демонстрируют различные способы самосохранения прежней и обретения новой идентичности индивидов в условиях экстремальных событий. Революция 1917 г. приносила одним сообществам энтузиазм и веру в новое светлое будущее, другим – ощущение краха России и апокалиптические настроения. Дихотомичное восприятие реальности вырабатывало различные стратегии выживания в условиях экстремальной повседневности. Одна из стратегий состояла в том, чтобы избежать новой реальности с помощью переезда как можно дальше от эпицентра социальной стихии: «Покинув Москву после большевистского выступления, я поселилась на Минеральных Водах» (ГАРФ. Ф. 5819. Оп. 1. Д. 6. Л. 1).

Другая стратегия выражалась в попытках адаптироваться и приспособиться к новым условиям, отрекаясь от собственного прошлого. Солодовникова, несмотря на опасность для нее оказаться в революционной России, всеми средствами стремится попасть в Москву, покидая госпиталь на румынском фронте. Вопреки своему «опасному» происхождению (из богатой купеческой семьи), она была твердо убеждена, что ее будущее возможно только в России, независимо от того, кто придет к власти: «Для меня даже голодная Россия была желаннее их ресторана и богатого румына… как там живут все, так буду жить и я» (ОР РГБ. Ф. 686. К. 4. Д. 6. Л. 92). Несмотря на гибель всех родных («Бог отнял у меня все и всех и оставил меня доживать в погибшей России. Боже мой, Боже. Ты знаешь, что нужно нам, да будет воля твоя!» (ОР РГБ. Ф. 12. Оп. 1. Д. 9. Л. 97 об.)), З. Арапова также решила остаться в новой России, смиренно воспринимая сообщения о ее скором аресте.

Иную стратегию воплощают личности, которые претерпели много трудностей в прежней России и с надеждой встречали «новую» Россию. Тексты учительницы Е. П. Михайловой, студентки Е. П. Андреевой выражают готовность строить новую социалистическую реальность, влиться в активную работу по открытию школ, в социальную работу по организации помощи беспризорным детям (ОР РГБ. Ф. 698. К. 1. Д. 8. Л. 104‒105; РГАЛИ. Ф. 3114. Оп. 1. Д. 623).

Заключение

Таким образом, женская коллективная и индивидуальная память содержит неисчерпаемый и многогранный ресурс в репрезентации пограничных эпох и способов выживания людей в экстремальной повседневности. Историко-антропологическая перспектива в изучении женской социальной и индивидуальной памяти позволяет формировать понимание того, каким образом «маленькие люди» переживали пограничные эпохи, как происходило отображение и осмысление меняющейся реальности в сознании людей, каковы были алгоритмы адаптации к новым социальным условиям, как конструировались новые смыслы и воссоздавались новые традиции и социальные практики.

Женские нарративы, отличающиеся большей эмоциональностью, внимательностью к деталям, расфокусированностью на различных объектах социальной реальности, дают широкие возможности в репрезентации многогранных сюжетов прошлого. Привлечение дневников, хранящихся в российских архивах и принадлежавших рядовым женщинам, позволяет обнаружить различные грани нашего прошлого, выявить оттенки восприятия и алгоритмы конструирования смыслов в эпоху разрушения привычной реальности. Женское письмо отличается коммеморативной плотностью и насыщенностью. Индивидуальная память, в отличие от исторической, демонстрирует различное восприятие времени. Исторические события представлены потоково, монолитно, их границы размыты. Содержание нарративных текстов позволяет уловить колебания общественных настроений от патриотического подъема с началом Первой мировой войны до апокалиптических настроений к началу 1920-х гг. В женском восприятии переживание пограничных эпох, разделивших жизнь на до и после, вполне сравнимо с «обрядами перехода», описываемыми этнологами, в ходе которых прежняя часть личности умирает, а новая воссоздается. При этом символы смерти и умирания были характерны как в описании собственной жизни, так и символичного образа самой России.

В женской автобиографической памяти исторические события и явления личной жизни тесным образом переплетены. Семейные заботы, волнения о детях и близких родственниках, романтические отношения, заботы о слабых становятся ключевыми в фокусе женских описаний, разворачивающихся на фоне повествования о глобальных исторических переменах. Сконцентрированность на заботе о ближнем делает женщин более стрессоустойчивыми и позволяет адаптироваться к быстроменяющимся условиям жизни. Амбивалентное восприятие реальности формировало различные стратегии выживания. Итак, научная интерпретация практик женской меморизации, содержание женских нарративов позволяют рассматривать их в качестве уни- кального социально-исторического инструмента осмысления и переживания травмирующих опытов в конструктивные способы и мотивы к выживанию и дальнейшему развитию.