Живописная реминисценция к картине "Мыльные пузыри" в романе Ивлина Во "Возвращение в Брайдсхед"

В российском литературоведении в начале XXI в. актуализируется интерес к усадьбам и архитектуре в английской литературе, в частности, в произведениях Ивлина Во (1903–1966). В диссертации Е. Г. Воскресенской «Интертекстуальные включения в произведениях И. Во» утверждается, что герои ищут нравственную опору «в старинной архитектуре (Джон Плант “Прерванная работа” и Чарльз Райдер “Возвращение в Брайдсхед”) или декоративных гротах (Седрик Лейн “Не жалейте флагов”)» [Воскресенская 2004: 85]. Делается вывод о том, что «интермедиальные включения выстроили отдельную смысловую линию – судьбу поместья в “Пригоршне праха”, определили композиционное решение романа “Мерзкая плоть” в стиле киномонтажа, создали образ усадьбы Брайдсхед как живого персонажа в “Возвращении в Брайдсхед”)» [там же: 190–191]. Образы идиллической усадьбы и старого дома в романе «Возвращение в Брайдсхед» («Brideshead Revisited», 1945) исследуются в контексте других произведений английской литературы второй половины ХХ столетия [Склизкова 2012; Рябцева 2013].

Цель нашей статьи – интермедиальный анализ одной из живописных реминисценций в романе И. Во и выявление ее художественных функций в произведении. Вслед за И. Раевски и другими исследователями мы разделяем интертекстуальность (интрамедиальность) и интермеди-альность, т. е. взаимодействие между произведениями, относящимися к разным медиа [Rajewsky 2005: 50–53]. Живописная реминисценция рассматривается нами как один из способов художественной выразительности, возможность наделить образ, в нашем случае, персонаж, дополнительным ассоциативным рядом.

Повествование в романе «Возвращение в Брайдсхед» ведется от первого лица – рассказчика и главного героя Чарльза Райдера. Ретроспективные воспоминания пехотного капитана и художника вызваны домом и усадьбой, принадлежавшей семье его друга юности Себастьяна Флайта. Чарльз так вспоминает своего друга: «он сделался самым заметным студентом на курсе благодаря свой красоте, которая привлекала внимание, и своим чудачествам, которые, казалось, не знали границ <…> Он был волшебно красив той бесполой красотой, которая в ранней юности, словно звонкая песня, зовет к себе любовь, но вянет при первом же дыхании холодного ветра» [Во 1974: 214, 217]. Кроме красоты Себастьяна, Чарльз вспоминает его большого плюшевого медведя, который свидетельствует о том, что молодой человек не хочет расставаться с детством. Любовница лорда Марчмейна, отца Себастьяна, тоже отмечает его особое отношение к детству и предсказывает трагическую судьбу молодого человека: «А Себастьян влюблен в собственное детство. Это принесет ему страдания. Его плюшевый мишка, его няня… И ведь ему девятнадцать лет…» [там же: 281].

«Главный оксфордский эстет» Энтони Бланш, который «казался умудренным опытом, как Вечный Жид», «был жесток мелочной, мучительной жестокостью маленьких детей» и легко мог оскорбить человека, в разговоре с Чарльзом отзывался о Себастьяне двойственно. С одной стороны, он несколько раз подчеркивает его обаяние и доброту: «Да, у Себастьяна обаяние (Sebastian has charm). <…> Бездна обаяния (Such charm). <…> Да, он найдет для каждого доброе слово. У него ведь такое обаяние (He has a kind word for everyone you see; he has such charm)» [Во 1974: 234]. С другой стороны, он пытается доказать пустоту Себастьяна: «Признайтесь откровенно, слышали ли вы хоть раз, чтобы Себастьян сказал что-нибудь, что остается в памяти хотя бы на пять минут? Знаете, его речь чем-то напоминает мне эту, довольно отвратительную картину под названием “Мыльные пузыри”. Разговор, как я его понимаю, подобен жонглированию. Взлетают шары, мячики, тарелки – вверх и вниз, туда и назад, колесом, кувырком, – обыкновенные весомые вещи, которые искрятся в огнях рампы и падают с громким стуком, если их не подхватить. Но когда разговаривает наш дорогой Себастьян, кажется, будто это маленькие мыльные пузыри отрываются от старой глиняной трубки, летят куда попало, переливаясь радугой, и через секунду – пшик! – исчезают, и не остается ничего, ровным счетом ничего» [Во 1974: 239].

Название картины в оригинальном тексте романа («Bubbles») и описание Чарльзом Райдером своего друга позволяют предположить живописную реминисценцию к полотну английского художника-прерафаэлита Дж. Э. Милле (John Everett Millais, 1829–1896), известному под названием «Мыльные пузыри» («Bubbles», 1886). Это предположение доказывается и тем, что Энтони упоминает глиняную трубку («clay pipe»), через которую прелестный мальчик выдул один большой пузырь и задумчиво смотрит на него, подняв глаза вверх. Картина «Мыльные пузыри» находится в Ливерпуле, в художественной галерее Леди Левер, которая считается одной из лучших в Европе. Здесь хранится большая коллекция картин прерафаэлитов. Галерея была основана Уильямом Хескетом Левером (1851–1925) и посвящена памяти его жены Элизабет [National Museums Liverpool 2020].

На картине изображен мальчик с чашей мыльной пены, пускающий пузыри. Милле первоначально назвал свою картину «Мир ребенка» («A Child`s World»), но позднее название было заменено на «Мыльные пузыри». Мы часто видим внешнюю сторону картины и принимаем её за жанровый сюжет – ребенок выдувает мыльные пузыри. Но в творчестве прерафаэлитов классический портрет в его традиционном исполнении теряет свою силу. Большинство работ сочетают реализм и символизм. И портрет Милле «Мыльные пузыри» не исключение. Конечно, здесь присутствуют сентиментальные нотки, но картина имеет и иносказательный смысл: из-за недолговечности мыльный пузырь стал синонимом чего-то привлекательного, но бессодержательного и эфемерного.

Золотоволосый мальчик, смотрит вверх на мыльный пузырь, «символизирующий красоту и хрупкость жизни» («symbolising the beauty and fragility of life»). На левой стороне полотна находится молодое растение в горшке, а на другой – упавший и разбившийся горшок, символизирующий смерть [Allen 2014: URL]. Мыльный пузырь, который мальчик выдул из глиняной трубки («a clay pipe»), изображает быстротечность жизни («the temporary nature of life»), а разбитый горшок – аллегорию смерти («an allegory of death») [Bubbles: URL]. Учитывая все эти смыслы картины, обнаруженные искусствоведами, мы пришли к выводу, что в романе И. Во живописная реминисценция имеет несколько значений и выполняет разные функции.

Во-первых, она ассоциативно визуализирует портретные черты Себастьяна – прелестного ребенка с румянцем на щеках, золотистыми вьющимися волосами и аристократическим белым кружевным воротником. Одновременно подчеркивается и его «бесполая красота», и детскость, которые отмечал Чарльз.

Во-вторых, это способ Энтони Бланша опорочить Себастьяна в глазах Чарльза, подчеркнув его глупость, пустоту, недостаток ума. Один из аллегорических смыслов сюжета «Мыльные пузыри» в живописи XVIIXVIII вв. – бессмысленное занятие, пустое времяпрепровождение – выражено, например, в картине Ж. Б. С. Шардена (Jean Baptiste Simeon Chardin) «Мыльные пузыри» («Soap Bubbles», 1733/34), которая находится в Национальной галерее искусств в Вашингтоне. Однако «Мыльные пузыри» были первой из многих картин Шардена, которые изображали любознательность детей, поэтому ссылка на нее воспринимается неоднозначно. Эта картина сочетает в себе стиль живописи повседневной жизни с темой молодости и невинности [Ly 2018: URL]. На картине А. Ханнемана (Andriaen Hanneman) «Два мальчика, выдувающие мыльные пузыри» («Two Boys Blowing Bubbles», 1630) тоже изображены увлеченные игрой дети. Их одежда свидетельствует о том, что они принадлежат к более богатому сословию, чем дети на картине Шардена.

В-третьих, многие искусствоведы отмечают в картинах Шардена символику смерти («a vanitas symbolism»), которая выражена и в картине Милле и связана с мыльными пузырями. Поэтому в живописной реминисценции в романе И. Во можно усмотреть авторское предзнаменование трагической судьбы Себастьяна, его ранней смерти. Мыльные пузыри символизируют краткость жизни и внезапность смерти. Эта символика связана с изречением «Нomo bulla» («человек есть мыльный пузырь»), указывающего на быстротечность человеческой жизни.

Впервые выражение «homo bulla» встречается у римского писателя и ученого, трибуна Марка Теренция Варрона (Marcus Terencius Varrō, 116-27 до н. э.) в трактате «О сельском хозяйстве» («Rerum Rusticarum Libri Tres»): «Man is a bubble, they say…» [Varro 1912]. В XVI в. нидерландский философ Эразм Роттердамский в своем сборнике изречений употребил латинское выражение «Homo bulla est» как сравнение: «человек есть мыльный пузырь». Это сравнение стало крылатой аллегорией и прочно вошло в голландский жанр эпохи барокко как живописное направление vanitas, аллегорически показывающее бренность человеческого бытия и быстротечность жизни. Символы vanitas – не только дети, выдувающие мыльные пузыри, но и черепа, гнилые фрукты, часы, раковины и другие, – изображаемые художниками, были аллегориями: иллюстрировали быстротечность красоты, краткость жизни и неизбежность смерти [Cheney 2018: 276–277].

Хендрик Голциус (Hendrick Goltzius, 1558–1617) – нидерландский художник, один из лучших представителей маньеристской школы голландских граверов. Его гравюра 1594 г. «Кто избегает (спасается) [смерти (от смерти)]?» («Quis evadet?») изображает аллегорического младенца, выдувающего мыльные пузыри и опирающегося на череп [The Metropolitan Museum of Art 2020: URL]. В нижнем левом углу гравюры – серебристая лилия, которая дарит аромат и красоту весной, а затем очень быстро теряет свое очарование, в верхней правой части – струящийся дым из курильницы, в нижней – аллегорическая надпись на латыни, которая сравнивает краткость человеческого существования с мимолетной жизнью красивого весеннего цветка, уязвимостью мыльного пузыря и исчезающего, тающего дыма.

Таким образом, живописная реминисценция в романе И. Во «Возвращение в Брайдсхед» не просто характеризует внешность и поведение Себастьяна Флайта, но позволяет интерпретировать его трагическую судьбу в многозначном историко-культурном контексте. Более того, эта реминисценция характеризует и Энтони Бланша, его искушенность в искусстве, но отсутствие любви и веры, что будет подробно рассмотрено нами в другой статье.