Актуальные проблемы наследственного договора в российском праве

Законодатель, внедряя институт наследственного договора в гражданское законодательство, хоть и не напрямую, но определил его в статье 1140.1 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее по тексту – ГК РФ) [1] следующим образом: это договор, условия которого определяют круг наследников и порядок перехода прав на имущество наследодателя после его смерти к пережившим наследодателя сторонам договора или к пережившим третьим лицам, которые могут призываться к наследованию.

Одной из первых проблем наследственного договора, на которую обращают внимание авторы, является наименование его сторон. Конечно, проблема носит исключительно теоретический характер, однако, по нашему мнению, правильное и точное наименование сторон договора одним из важнейших показателей качества юридико-технического оформления нормативных правовых актов.

Например, М.Н. Брыкалова обращает на наименование сторон договора, в частности, наследодателя. Автором сделана ссылка на Гражданское уложение Германии, где в качестве стороны наследственного договора указан «наследодатель», при этом используемое понятие «Erblasser» в немецком языке может при- меняться как в отношении завещателя, так и в отношении стороны наследственного договора, что, конечно, значительно меняет смысл самого понятия «наследственный договор».

Исходя из смысла российского гражданского законодательства, наследодатель – это умершее физическое лицо, чьи имущественные права переходят к наследникам. Очевидно, что в данном случае обязательным признаком наследодателя выступает факт (либо же состояние) его смерти. Отсюда, закономерным является вопрос обоснованности применения к стороне наследственного договора термина «наследодатель».

Данный вопрос широко обсуждался в доктрине, в связи с чем многими учеными была высказана позиция относительно смены наименования сторон договора. Рекомендованы были следующие наименования: «возможный наследодатель» и «эвентуальный наследник», «возможный наследодатель» и «потенциальный наследник» [2, с. 59], «отчуждатель» и «приобретатель» [3, с. 25].

Напротив, М.Н. Брыкалова полагает, что использование для наименования сторон наследственного договора термина, состоящего из двух слов, значительно

«утяжелит и усложнит конструкцию статьи 1140.1 ГК РФ» [4, с. 138].

Видим, что в научной литературе сложилось большое количество точек зрения относительно наименования сторон наследственного договора. Становится очевидно, что дискуссионным является и вопрос правовой природы наследственного договора.

При анализе статьи 1140.1 ГК РФ ответ на вышеуказанный вопрос кажется очевидным: наследственный договор следует рассматривать как соглашение. Однако сама статья, содержащая положения о наследственном договоре, располагается в главе, посвященной завещанию. При этом нельзя не согласиться с тем, что наследственный договор, наряду с законом и завещанием выступает в качестве одного из оснований наследования. В связи с этим считаем необходимым обратиться к научным изысканиям по исследуемой теме.

Самой распространенной и, на наш взгляд, обоснованной и верной, является позиция, в соответствии с которой наследственный договор имеет дуалистическую (двойственную) правовую природу.

У нас не возникает сомнений, что с одной стороны, наследственный договор – это одно из оснований наследования, а поэтому согласимся с Р.М. Ушаковым, который приходит к следующему умозаключению: «…смерть физического лица, как юридический факт, имеет собственным последствием начало наследственных правоотношений, в том числе и реализацию (при его заключении) наследственного договора, который, подобно завещанию, определяет порядок наследственного правопреемства, содержит распоряжения наследодателя относительно посмертного перехода его имущества: назначение наследников, лишение их наследства, определение наследственных долей, установление завещательных отказов и завещательных возложений и др.» [5, с. 48].

По поводу другой же стороны в доктрине ведутся острые дискуссии.

И.Н. Перемышленникова, например, отмечает следующее: «предложенная отечественным законодателем договорная модель распоряжения наследственным имуществом на случай смерти собствен- ника вобрала в себя одновременно условия завещательного характера (условия о круге наследников, порядке передачи им имущества после открытия наследства, перечень и содержание завещательных наказов, отказов и возложений, правовое положение душеприказчика (ст. 1138, 1139, п. 1 ст. 1140.1 ГК РФ), а также обязательственно-правовые нормы и положения о договорах и обязательствах, условия о выполнении наследниками некоторых активных действий имущественного характера, указанные в договоре, в интересах завещателя» [6, с. 79].

Если придерживаться вышеизложенной точки зрения, то возникает закономерный вопрос: является ли наследственный договор разновидностью завещания, либо же его следует рассматривать в качестве вида какого-либо гражданско-правового договора. Вопрос является принципиальным при определении гражданско-правовых норм, применимых к наследственному договору.

В пользу наследственного договора как разновидности завеания говорят следующие аргументы:

• 1)    статья 1140.1 ГК РФ, содержащая общие положения о наследственном договоре, структурно располагается в главе 62, которая именуется «Наследование по завещанию». Можем предположить, что такое решение законодателя обусловлено тем, что в Германском гражданском уложении конструкция наследственного договора рассматривается в качестве особой формы завещательного распоряжения;

• 2)    в статье 1118 ГК РФ прямо сказано о том, что к наследодателю, который заключил наследственный договор применению подлежат правила ГК РФ о завещателе;

• 3)    М.С. Турская отмечает, что «наследственный договор, по которому у сторон до смерти наследодателя не возникает никаких обязанностей не будет отличаться от завещания» [7, с. 114];

• 4)    А.В. Ерлинг и Д.Д. Соловьев акцентируют внимание на том, что к наследственному договору, как к особенной сделке, нельзя в полной мере применить общие положения об обязательствах [8, с. 89].

В пользу договорной природы исследуемой конструкции говорят следующие позиции:

• 1)    в контексте именно договора о наследственном договоре пишут Д.Ю. Катаева и Т.В. Эккерт, хоть и отмечают, что «учитывая его место в гражданском праве и наличие специального субъекта правоотношений (наследодателя) нельзя исключать положения о наследовании» [9, с. 125];

• 2)    в поддержку вышеизложенной позиции пишет и С.С. Шевчук: «анализ норм статьи 1140.1 ГК РФ, посвященных наследственному договору, свидетельствует о том, что достаточно обширное количество необходимых правовых характеристик этого договора не нашло своего законодательного закрепления. К ним, в частности, относятся процедура заключения наследственного договора, обязательные условия наследственного договора, применимость к ним принципа тайны, кто может выступать в качестве третьих лиц в договоре, основания и последствия одностороннего отказа от наследственного договора наследников, заключивших договор, пределы действия принципа свободы договора, гражданско-правовая ответственность сторон договора и прочее» [10, с. 77]. Именно поэтому, как утверждает автор, к наследственному договору следует применять положения главы 27 ГК РФ;

• 3)    по мнению Л.Д. Туршук, наследственный договор надлежит рассматривать как двустороннюю (многостороннюю) сделку, а в качестве разновидности завещания его рассматривать нельзя, поскольку завещание, являясь односторонней сделкой, имеет принципиально различную с наследственным договором правовую природу [11, с. 116].

В результате анализа всех вышеперечисленных аргументов, более убедительной нам кажется позиция, в силу которой наследственный договор необходимо рассматривать именно с договорно-правовой стороны.

Таким образом, мы определились с тем, что наследственный договор, имея двойственную правовую природу, одновременно выступает и как договор, и как основание наследования.

Конечно, помимо вопрос доктринального характера, следует обратить внимание и на проблемы практической реализации положений закона о наследственном договоре.

Так, согласно требованиям гражданского законодательства наследодатель в случае одностороннего отказа от договора несет бремя возмещения другим сторонам наследственного договора убытков, которые возникли у них в связи с исполнением наследственного договора. Кроме того, он обладает абсолютным правом распоряжаться своим имуществом даже при заключенном наследственном договоре. В совокупности две эти нормы фактически исключают любую возможность привлечения наследодателя к ответственности: вместо механизма одностороннего немотивированного отказа от договора наследодатель просто может совершить любую сделку по отчуждению искомого имущества и таким образом освободить себя от бремени возмещения убытков.

Это, на наш взгляд, является серьезным пробелом законодательства о наследственном договоре. Восполнить данный пробел, полагаем, можно при помощи внедрения механизма взыскания неосновательного обогащения с наследодателя. Со-ответсвующий опыт можно наблюдать в законодательстве Германии. Так, если будет доказан факт отчуждения наследодателем имущества с явной целью причинения вреда потенциальному наследнику, к наследодателю должны быть применены нормы гражданского законодательства о неосновательном обогащении.

Резюмируя вышеизложенное, правовую основу наследственного договора в России подготовленной и окончательно сформированной считать рано. При анализе законодательства и научных изысканий мы наблюдаем немало количество проблем как доктринального, так и практического характера. Решение видится нам в дальнейшем совершенствовании законодательства с учетом тех рекомендации, которые даны учеными в результате научных изысканий, а также в обращении к опыту зарубежных стран.