Amor romae. Смерть императора адриана августа и архитектурная "Память" О ней

Т ри полотна с одинаковым названием «Новый Рим. Замок св. Ангела» (от 1823, 1824 и 1825 годов), принадлежащие кисти выдающегося художника Сильвестра Щедрина и хранящиеся в Русском музее и Третьяковской галерее, – прекрасно известны любителям русской живописи. Но предлагаемая здесь статья касается не истории этого эпизода русского пейзажного искусства, а истории собственно того, что послужило моделью для указанных полотен.

Туристы, гости Вечного Города, идущие вдоль Тибра в сторону Ватиканского холма, к потрясающе прекрасной берниниевской площади Святого Петра и небольшой площади недоброй (?) памяти Пия Одиннадцатого, – неизбежно проходят мимо громады Замка Святого Ангела, с частой, утомительной суетой под стенами этого замка и на приводящем к нему мосту. «Я возвращаюсь […] назад, чтобы выйти… а вот, хотя бы, на Viadel Biscione . Не тут-то было. Некий негр с котомкой за плечами завладел уже вни-

С набережной Тибра я часто смотрел на огни и тени замка Святого Ангела : несмотря на средневековый вид и обветшалость , это все еще гробница Адриана.

Генри В. Мортон.Рим: Прогулки по Вечному городу (цитируется из [1, с. 472])

маньем; вот уже развернул ее на брусчатке и раскладывает разнообразные сумочки, сумки – рассредоточивает по своей по этой скатерке и выхваляет нам; выпучив глаза, я страшным го лосом говорю ему на неведомом науке, безбожном языке: «Рýссо! Нóмань-мань!» – и продавец исчезает с волшебною быстротой, не дав нам больше ни единого, лишнего теперь, звука. И мысль: ведь ни «афроевропейцы», торгующие под древними стенами, изваяниями – сумками, бусиками и календарями, ни большинство этих художников, и этих американцев, японцев и немцев (туристов) не представляют себе исторического «аромата» обстоятельств, породивших, дливших существование этого уникального комплекса!» (цит. из издания [2, с. 94]).

…В начале июля 138 года н.э. на байиской вилле Адриана в отчаянии умирал ее хозяин – великий Публий Элий Адриан (полное, точное именование его в качестве императора Римского было: Император Цезарь Траян Адриан Август). Вооб- ще-то, в первоначальном тексте рукописи у автора стоял совсем другой глагол – довольно грубый и не уместный без оправдывающего комментария (см. книгу [2, с. 95]). Но комментарий сейчас будет; и это слово использовалось намеренно, чтобы выразить все то неприятие несправедливости миропорядка и всю ту бездну отчаяния, которую разверзает пред нами обескураживающая мимолетность личной жизни – пресек-новение жизни именно тогда, когда ее субъективная ценность оказывается предельно высокой. В этом смысле мы все и чаще всего именно издыхаем, в глухом, безысходном отчаянии и моральном страдании (если только мы сами не контролируем свою смерть и не управляем ею, – ср., например, у Сергея Есенина). «И вот тогда – исступает оно изо тьмы ненасытимое, безвидное и безвременное Ничтожащее…» [2, с. 95].

В последние месяцы своей жизни император Адриан являл собой самую неприглядную картину распада обветшавшего, износившегося человеческого тела.Он отправился умирать в Неаполитанскую бухту – в Байи. Как и сегодня, в Античности это было знаменитое курортное местечко.

Байи ты взором окинь, их дома и блестящие воды.

Живопись вместе с волной всюду прославили их.

Ведь и вершины, сверкая, прекрасны в своих очертаньях, И, низвергаясь, текут чистой струей родники.

Считается, что это стихи уже не ведомого нам теперь римского поэта, известные автору только в переводе филолога Ю. Шульца. Однако автор подозревает, что это стихи средневекового времени. Процитированное четверостишие имеет продолжение, которое звучало бы злойиздевкой в ушах Адриана, услышь он его:

Тот, кто желанием полн испытать наслажденье двойное, Кто преходящую жизнь сделать приятной сумел – В Байах купается пусть, отдыхая душою и телом, Теша картинами взор, тело водой освежив.

Элий Адриан умирал при явлениях асцита.

Самостоятельные заболевания брюшины (серозной оболочки, выстилающей стенки брюшной полости и малого таза и органы брюшной полости) встречаются весьма редко. Обычно патологии брюшины манифестируют уже как вторич -ные явления, то есть, иначе говоря, возникают как итог течения некоих других заболеваний органов брюшной полости – таких как перфорация желудочной стенки, острый аппендицит и т.д. Кстати, чтобы читатель-немедик понимал, о каком заболевании сейчас идет речь:асцитом (вероятнее всего, осложнившим цирроз печени) страдает, по убеждению автора, неизвестное лицо, ставшеегероем следующего «вирусного» видеоролика в «Ютьюбе»: [3].

В общем, сегодня мы уже не определим болезнь, приведшую императора к асциту. Та часть брюшины, которой покрывается тонкий кишечник, имеет способность выделять – exsudare – огромное количество жидкости: до семидесяти литров в сутки. Жидкость, которая нормально имеется в брюшной полости, проходит через серозную оболочку и «направляется» в лимфатические сосуды. Но на всякое раздражение брюшины – механическое, термическое, др. – она чуть ли не мгновенно реагирует образованием в брюшной полости серозного выпо - та.Разумеется, этот серозный выпот может быстро рассасываться при благоприятных условиях. Но таких условий, очевидно, уже не сложилось для Элия Адриана.

Его истязали мучительная боль во всем напряженном, вздувшемся животе, тошнота, рвота, слабость, отвращение к пище, тяжесть «в сердце», отвратительный привкус во рту и запах… Адриан кричал на врачей, приказывая отравить его, но врачи боялись даже приблизиться к императору. Он подзывал к своему ложу рабов, бросал им драгоценности и пытался подкупить, – он умолял рабов, еще недавно бывших покорными, пронзить его кинжалом и указывал на распухшем теле место, куда им следует нанести удар. Однако никто не смел поднять руку на властителя мира. И в это самое время, когда великий человек ничем не мог уже помочь сам себе, -разнесся слух, что император обрел дар чудо-творения! Некая слепая девочка вновь обрела зрение после того, как поцеловала его колено; слепой старик, пришедший из далекой Паннонии, – исцелился прикосновением императо-ра.Тогда-то, глядя на подернутую дымкой даль бухты, как бы символизирующую теплую бесконечность круговращения жизни и смерти, император Адриан сочинил свое последнее и самое знаменитое стихотворение.

Animula, vagula, blandula, Hospescomesquecorporis, Quae nuncabibis in loca, Pallidula, rigida, nudula, Necut soles dabisjocos?

(цит. по [1, с. 473]).

В русском переводе:

Душенька моя, летучая, чудная, Гостья тела и спутница, В какой теперь уходишь ты Унылый, мрачный, голый край, Забыв веселость прежнюю?

(перевод В. Капустиной, цит. из того же источника).

Автор подозревает – нет такого писавшего об Адриане, кто избежал бы искушения сделать свой перевод и поделиться своей интерпретацией этого пятистишия… (Это замечание относится, по крайней мере, к тем временам, когда еще было не принято среди «приличных» исследователей не иметь почти никакого представления о языке изучаемой ими эпохи.)

Строки Адриана «всегда искушали переводчиков больше, чем все, что написано на латыни», – пишет Г. В. Мортон. Еще в 1876 году насчитывалось не менее 116 переводов (только на английский язык) этого задумчивого, тоскливого пяти-стишия.Так, например, у девятнадцатилетнего Джорджа Г. Байрона (1788–1824) получился следующий перевод:

Ah! gentle, fleeting, wav’ring Sprite, Friend and associate of this clay! To what unknown region borne, Wilt thou, now, wing thy distant flight? No more with wonted humour gay, But pallid, cheerless, and forlorn

(цит. по [4]; см. также [1, c. 473–474]).

Все эти переводы тогда собрали и опубликовали в виде небольшой книги, которая в наши дни является огромной библиографической редкостью.

...Вернемся к Замку Святого Ангела. Длинный-длинный наклонный пандус – часть первоначального, античного, мавзолея. Он все петляет и петляет, – и вот вы уже в самом сердце здания. Стены, некогда облицованные прекрасным мрамором, – теперь просто громадные блоки травертина. Здесь и стояла в античноевремя урна с прахом Адриана, но теперь здесь ничего нет. Примерно так же в пятидесятых годах прошлого века на этом месте стоял британский писатель, прославившийся в свое время репортажами с раскопок Тутанхамоновой гробницы. И вот какие строки нашлись у него: «[…] на ближайшую стену кто-то прикрепил трогательную дощечку со знаменитым «Animula, vagula, blandula» .

Я читал эту надпись в полутемном переходе, думая уже не о папах и антипапах, но о той гораздо более отдаленной во времени картине: умирающий Адриан, глядящий на Неаполитанский залив. Суть его небольшого стихотворения в том, что душа лишь гостит в человеческом теле и когда-нибудь должна покинуть его и продолжить свое таинственное путешествие, и печаль по этому поводу не решился бы осудить ни один христианский священник. Возможно, это мысль агностика, но не атеиста, и появление здесь этих слов производит большое впечатление: ведь это последнее высказывание человека, который изучил все религии, включая христианство, в поисках правды» [1, c. 476]. (Между прочим, император Элий Адриан был человек, который «дошел» до того, что философам надлежит выплачивать «зарплату» – выплачивать независимо от направления философствования, независимо от чьих бы то ни было личных предпочтений и пристрастий… Очевидно, такой человек уже сам по себе, ipsofacto, рекомендует себя как недюжинный государственный ум, до которого далеко многим «лицам, принимающим управленческие решения». И он явно заслуживает внимательного рассмотрения его личности и итогов его административной деятельно-сти;однако сегодняшняя статья совсем не об этом).

Итак, 10 июля «душенька-бродяжка» все же покинула надоевшее тело великого Адриана и отлетела в вечную тьму…» [2, с. 98]. Раздувшийся труп поскорее кремировали. Прах императора вначале хранился на путеоланской вилле Цицерона, потом урну с черно-серою пылью перевезли в Рим и поместили в грандиозный мавзолей, который император начал строить за три года до своей смерти. Огромная усыпальница как бы пришла на смену круглому древнему мавзолею Августа, находящемуся на противоположном, левом, берегу Тибра. Ко времени Адриана прежняя усыпальница была уже «полна» прахом Божественных Цезарей. В описываемом мавзолее сохранялся пепел Адриана, Антонина Пия, Марка Аврелия и Септимия Севера; все эти урны спокойно простояли в темных нишах в течение нескольких столетий – вплоть до пришествия готов в V–VI веках. «Можно представить себе мысли воина-варвара, из дальних далей прискакавшего в древний, великий Рим…» Чтó можно прятать в этих красивых, укрепленных домах? Конечно, золото!» – рассудил воин. И крепкие молодцы, сломав огромные бронзовые ворота императорских гробниц, вошли… Они вынимали урны из ниш, ворошили, рылись в пепле и не находили ничего ценного. И тогда, раздосадованные, они рассыпали «бестолковую» пыль, золу по каменным плитам пола.

А потом в Риме окончательно воцарилось долгое тысячелетие «темных веков» [2, с. 98].

…Многие люди, осматривавшие в наши дни здание замка, согласны, что «это одно из самых пугающих зданий в мире. Не нужно быть психически больным или даже просто чувствительным, склонным к фантазиям человеком, чтобы понять – страдания все еще живут в этих коридорах. Вы не удивились бы, если бы, поднимаясь по каменным ступеням в неверном свете, услыхали страшный вопль или, открыв дверь, увидели сцену убийства или пытки» (цитируется из [1, с. 477]). Действительно, в замке имеются весьма красивые и исполненные изысканного уюта комнаты, предназначенные сейчас для того, чтобы удобно сидеть там, обедать под звуки прекрасной музыки. Но в нескольких метрах – настоящее подземелье. Так, одна из самых «веселых» комнат замка снабжена потайным люком, ведущим прямо в каземат.

Увидеть впервые – и особенно увидеть вдруг, неожиданно – древнюю громаду Замка Святого Ангелаявляется очень волнующим переживанием для любого историка культуры. Это переживание из тех, что человек оставляет себе до самых последних дней. И хотелось бы закончить эту статью одним местом из обильно цитировавшегося здесь британского писателя.Сменив квартиру, он однажды оказался, в двух шагах от базилики Св. Петра, на берегу Тибра, где-то между главным собором западного христианства и Трастевере.

«Дождь продолжался весь следующий день, и Рим показался мне невероятно обветшавшим под этим влажным и облачным небом. Здания, которые обязаны своей красотой солнечному свету, покрывающему их волшебной патиной, теперь имели весьма неприглядный вид. Они напоминали гуляку, который возвращается утром с бала в маскарадном костюме. Невероятно, насколько серьезно дождь расстраивает все городские службы Рима. [Цитируемый писатель, конечно, не бывал в «нашем маленьком Пари-же»(Краснодаре) и не пытался проехать после дождя, например, к улице Ставропольской под