Антропологические материалы из раскопок могильника Бея-I подгорновского этапа тагарской культуры в контексте данных археологии

1 Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 25-1800424, «Миграции в центральноазиатском регионе в конце I тысячелетия до н. э. – первой половине н. э. по данным комплексного биоар-хеологического исследования».

Могильник Бея-I, курган 1, расположен в Бейском районе Республики Хакасия и представляет собой памятник подгорновского этапа тагарской культуры – одной из ярких археологических культур скифо-сибирского мира, история изучения материалов которой насчитывает более трех столетий.

Начиная с первых археологических исследований А. В. Адрианова, заложивших основы для создания хронологической периодизации, продолженных работами С. А. Теплоухова, С. В. Киселёва, М. П. Грязнова, Н. Л. Членовой, Э. Б. Ва-децкой и Л. Р. Кызласова (см.: Теплоухов , 1926; 1929; Киселев , 1951; Членова , 1963; 1964; Грязнов , 1968; Кызласов , 1960; 1962; 1979; Вадецкая , 1986; 1999), та-гарская культура остается объектом активного научного изучения. В последние годы применение современных методов исследования, включая радиоуглеродное датирование, позволило по-новому взглянуть на вопросы хронологии и периодизации, в рамках которых подгорновский этап стал рассматриваться как наиболее ранний в развитии тагарской культуры, что особенно актуализирует значение могильника Бея-I, курган 1, обнаруженного в 2006 г. и исследованного в 2007 г. экспедицией ИИМК РАН под руководством Л. А. Соколовой.

Современные дискуссии о преемственности между каменноложским этапом карасукской культуры и баиновским этапом тагарской культуры ( Лазаретов, Поляков , 2008; Поляков , 2022; Лазаретов и др ., 2023), а также вопросы, связанные с интерпретацией радиоуглеродных датировок ( Svyatko et al ., 2009) из-за возможного «резервуарного эффекта», подчеркивают важность комплексного изучения таких памятников, как Бея-I. Этот могильник, подвергшийся значительным разрушениям в ходе антропогенного воздействия, сохранил ценные материалы, включающие пять захоронений (три грунтовые могилы, одно захоронение со вкопанными по периметру плитами песчаника и один каменный ящик), которые характеризуют ключевые аспекты формирования тагарской культурной общности на ее раннем этапе.

Проведенное комплексное исследование антропологических материалов (останки 46 индивидов, среди которых для палеопатологического анализа оказались доступны 19 черепов) с применением междисциплинарного подхода, сочетающего методы археологии, антропологии и палеодемографии, позволило получить новые данные о демографической структуре, состоянии здоровья и особенностях жизнедеятельности группы, оставившей этот памятник. Эти результаты в перспективе могут иметь значение для понимания процессов культурогенеза в Южной Сибири в раннескифское время, а также для решения актуальных дискуссионных вопросов хронологии и периодизации тагарской культуры, внося существенный вклад в изучение механизмов взаимодействия культурных традиций в регионе.

Материал и методика исследования

Археологические раскопки памятника Бея-I, курган 1, проводились в сен-тябре/октябре 2007 г. под руководством научного сотрудника ИИМК РАН Л. А. Соколовой. Материалы могильника отнесены автором раскопок к подгор-новскому этапу тагарской культуры и предварительно датированы ею в интервале IX–V вв. до н. э.

Первоначально могильник был обнаружен в 2006 г. в Бейском районе Республики Хакасия на территории приусадебного участка (ул. Матросова, д. 30-а, с. Бея) после частичного разрушения каменной конструкции владельцами участка в ходе хозяйственных земляных работ.

Обследование участка выявило наличие каменных оград раннетагарского времени, расположенных на первой надпойменной террасе р. Бея. Состояние памятника оценивалось как критическое: насыпи разрушены, каменные конструкции (плиты перекрытий, ящики) обнажены, смещены или перемещены за пределы памятника, часть территории занята современной застройкой, свалкой и инженерной инфраструктурой.

В мае 2006 г. комиссией Министерства культуры Республики Хакасия составлен акт о повреждении объекта, после чего принято решение о проведении охранно-спасательных работ.

В ходе проведения спасательных работ исследовательской группой ИИМК РАН был заложен раскоп размерами 18 × 8 м, ориентированный по оси СЗ – ЮВ. При исследовании кургана 1 могильника Бея-I были обнаружены три грунтовые могилы и две могилы с каменными конструкциями. Насыпь кургана не сохранилась из-за многолетней распашки. Также была зафиксирована плохая сохранность конструктивных элементов ограды, которая пострадала при систематических антропогенных воздействиях (распашка и рекультивация земельного участка) ( Соколова , 2008).

Антропологические материалы из Беи-I были переданы автором раскопок на хранение в Институт археологии РАН, где и были обследованы. В общей сложности в ходе полевых исследований были обнаружены останки 46 человек. Половозрастные определения для серии могильника Бея-I, курган 1, выполнены автором по стандартной методике (Standards…, 1994). Они проводились по разным критериям – анализировалась степень сформированности скелета, зубной системы, облитерация черепных швов, изношенность суставов посткраниального скелета.

Весь антропологический материал могильника имеет достаточно высокую степень сохранности, что повысило уровень достоверности проведенной идентификации половозрастной принадлежности для взрослых и возрастной – для детских скелетов, а также палеопатологической характеристики краниологической серии.

В ходе исследования был произведен расчет основных палеодемографиче-ских параметров: среднего возраста смерти (A), среднего возраста умерших без учета детей (AA), процента детской смертности (PCD), процента индивидов старше 50 лет (C50 +), процентного соотношения полов (PSR), а также вычисление показателей таблиц смертности. Все индивиды в выборках распределялись по пятилетним возрастным интервалам, начиная с 0–4 до 45–49 лет. При выполнении расчетов применялась программа «Acheron» Д. В. Богатенкова (Алексеева и др., 2002).

Фиксировались зубочелюстные патологии ( Бужилова , 1995; Ortner , 2003). Методика исследования состояния зубочелюстной системы включала комплексную оценку патологических изменений по альтернативному принципу фиксации (наличие/отсутствие). В ходе анализа учитывались следующие показатели: кариес (диагностируемый при наличии кариозных полостей любой локализации), зубной камень (регистрируемый, начиная с минимальных отложений, соответствующих 1 баллу по шкале Добни и Бротвелла) ( Dobney, Brothwell , 1987), одонтогенный остеомиелит, прижизненная утрата зубов, гипоплазия эмали, пародонтоз и стертость зубов. Сравнительный анализ полученных данных проводился как между мужской и женской выборками внутри исследуемой серии, так и в контексте сопоставления серии в целом. Фиксировались отдельные дис-кретно-варьирующие признаки на черепах, включая наличие вставочных костей и метопического шва ( Бужилова , 1998). Применение стандартизированных критериев оценки обеспечило сопоставимость результатов с данными других исследований.

Описание погребений

Раскоп был ориентирован с учетом обнаруженного захоронения (могила 3) и протянулся с северо-запада на юго-восток ( Соколова , 2008). Нумерация могил определялась с северо-западной границы раскопа.

Могила 1 представляла собой прямоугольную яму размером 2 × 3 м и глубиной 1,2–1,5 м, содержащую три захоронения, частично перекрытых лиственничными бревнами диаметром 0,2–0,3 м. Практически по всей глубине могилы (как над деревянным перекрытием, так и под ним) были обнаружены остатки каменного панциря из белого ракушечника.

Первичное парное погребение было нарушено последующим подхороне-нием третьего индивидуума. Все погребенные были ориентированы на северо-восток. В захоронении обнаружен разнообразный инвентарь, включавший бронзовые ножи, костяные наконечники стрел разного типа, керамические сосуды, бронзовое зеркало, бронзовую полусферическую бляшку, бронзовую пронизку и костяное изделие, интерпретируемое как булава. Антропологические останки сохранились удовлетворительно (около 50 % скелета). Скелет 1 принадлежал мужчине 30–34 лет. Согласно описанию из археологического отчета: «…Левая лопатка, левая часть грудной клетки, позвоночник и кости руки смещены влево. Под скелетом 1 был заметен древесный тлен в виде тонкой, волокнистой структуры. Эти волокна напоминали структуру волокон луба. Аналогичный тлен в разной степени сохранности был зафиксирован в могилах 3 и 5». Скелет 2 был плохой сохранности и принадлежал женщине 40–44 лет. Кости этого скелета оказались перемешаны с костями скелета 3, непотревоженными остались только кости голеней. Скелет 3 принадлежал женщине 20–24 лет и, вероятно, был подхоронен в могилу в переотложенном состоянии (Там же).

Могила 2 отличалась сложной трехъярусной структурой, отражающей хронологическую стратиграфию. Верхний ярус содержал безынвентарное захоронение, перекрытое каменными плитами. Средний ярус представлял собой скопление останков людей и животных (в том числе парциальные) с керамикой подгорновского типа. Нижний ярус сохранил парное погребение, нарушенное при последующих подхоронениях. Сохранность антропологических останков каждого яруса отличается. На первом ярусе погребения были обнаружены непотревоженные останки хорошей сохранности, принадлежавшие мужчине 40–44 лет, ориентированному головой на юго-запад. Это погребение можно отнести к категории впускных.

Второй ярус погребений содержал «плотное скопление человеческих костей, вперемешку с костями животных и керамикой подгорновского типа». В нем были обнаружены парциальные останки костей черепа и скелета, принадлежавшие пятерым мужчинам разного возраста в интервале от 30 до 49 лет. Скопление костей подстилалось и перекрывалось древесным тленом с длинной волокнистой структурой. Аналогичное покрытие было отмечено на дне могилы 1. Судя по внешним признакам, эта волокнистая структура больше всего напоминала лубяное изделие в виде короба ( Соколова , 2008).

Третий ярус погребений содержал основное парное захоронение, сильно потревоженное при последующем подхоронении второго яруса. Скелет 1 принадлежал женщине в возрасте 25–29 лет. Кости грудной клетки, рук, позвонки, тазовые кости были смещены. Скелет 2 был сильно разрушен и принадлежал мужчине в возрасте 25–29 лет. Непотревоженными на месте остались только кости ног и левая кисть. Среди находок, относящихся к скелету 1, – черешковый наконечник стрелы под черепом, бронзовый нож с грибовидным навершием справа от черепа, фигурный костяной гребешок с циркулярным орнаментом среди смещенных костей, бронзовая пронизка ниже правого колена и шило с ярусным навершием, расположенное у правой стопы. В области головы скелета 2 обнаружен втульчатый костяной наконечник стрелы, а рядом с правой кистью «небольшой красноватый сосуд на ножке-поддоне с округлым туловом и отогнутым венчиком». Также в северо-восточном углу могилы находился крупный керамический сосуд баночной формы с пятью желобками под венчиком, и между скелетами 1 и 2 третьего яруса погребений было зафиксировано скопление костей крупных копытных животных.

Могила 3, значительно поврежденная современными хозяйственными работами, представляла собой каменный ящик из песчаника с диагонально расположенными останками двух индивидуумов – взрослого и ребенка. Погребение ребенка было совершено позже, после частичного заполнения каменного ящика грунтом. В инвентаре присутствовали керамический сосуд, кости животных и бронзовое зеркало с темляком.

В могиле находился непотревоженный скелет женщины 25–29 лет хорошей сохранности. Над этими останками был подхоронен скелет младенца в возрасте до года, который был извлечен при самостоятельных раскопках, произведенных хозяевами участка.

Особый интерес представляет могила 4 с двухъярусной конструкцией. Верхний ярус содержал многочисленные перемешанные человеческие останки и кости животных. Последние, вероятно, представляли собой остатки поминальной трапезы. Нижний ярус сохранил парциальное погребение с нарушенной анатомической целостностью.

Сохранность останков первого и второго ярусов различна. На первом ярусе были обнаружены разрозненные кости 19 человек плохой сохранности. Среди них фрагментарные останки одной женщины 15–19 лет, трех женщин в возрасте 25–29 лет, одной женщины 30–34 лет, одной женщины 40–44 лет. Среди останков, принадлежащих мужчинам, – двое принадлежали индивидам в возрасте 25–29 лет, одни – мужчине 30–34 лет, одни – мужчине 35–39 лет, одни – мужчине 45–49 лет. У двух фрагментарных останков плохой сохранности пол не был определен. Также в этом ярусе были обнаружены детские останки, среди которых кости младенца в возрасте до года, фрагменты скелета ребенка примерно 1,5 лет, нижняя челюсть, принадлежащая ребенку 2,5 лет, и кости ребенка в возрасте 8–10 лет . Находки, обнаруженные с этой группой людей, – головной нож, шило с грибовидной шляпкой, пронизь цилиндрическая, черешковый наконечник стрелы. В заполнении были найдены три полусферические бляшки и одна игла с раскованной вершиной.

Второй ярус могилы содержал тройное погребение более хорошей сохранности, потревоженное в древности. Скелет 1 принадлежал женщине 30–34 лет. В первоначальном положении у западной стенки могилы были зафиксированы кости голеней и стоп. Вероятно, на своем месте остался череп. Остальные кости в переотложенном состоянии. В районе головы находился крупный баночный сосуд с пятью желобками под венчиком. Скелет 2 находился в середине могилы и был сильно разрушен и переотложен. Он принадлежал мужчине 25–29 лет. На месте остались кости голеней и стоп, череп разрушен и смещен влево. Скелет 3 принадлежал женщине 30–34 лет, он располагался у восточной стенки могилы. Непотревоженными остались кости ног, верхняя часть грудной клетки (шейные и грудные отделы позвоночника), лопатки и череп. Среди погребального инвентаря – бусы из камня розового цвета, полусферическая бляшка, три пронизи цилиндрические, бронзовый нож с петлевидным навершием и шило с грибовидной шляпкой, расположенные у левой ноги ( Соколова , 2008).

Могила 5 демонстрировала сложную стратиграфию последовательных под-хоронений. Первичное парциальное погребение было дополнено двумя последующими захоронениями, содержавшими богатый инвентарь. Последнее под-хоронение сопровождалось керамическим сосудом с арочным орнаментом.

Первоначально в могиле было совершено захоронение восьми человек, четверо из которых дети. Их кости в частичном сочленении были перемещены к юго-восточной стенке могилы при последующем подхоронении. Останки этой группы принадлежали двум женщинам в возрасте 20–24 и 30–34 лет, двум мужчинам аналогичного возраста, а также детям в возрасте до года, до 3 лет, до 10 лет и 12 лет.

Впоследствии в центральной части могилы было совершено погребение молодого мужчины и девушки (скелеты 2 и 3). Это парное захоронение отличает богатый погребальный инвентарь. Скелет 2 принадлежал мужчине 20–25 лет и располагался в центре могилы. Согласно описанию из археологического отчета: «…Анатомический порядок нарушен в средней части скелета. Крестец, крылья таза, большие берцовые кости ног и кости левой руки были найдены в заполнении могилы чуть выше самого скелета 1. Нарушение целостности скелета было произведено тогда, когда связки совершенно разложились. Характерно, что при сдвиге больших берцовых костей и предплечья отслоившиеся эпифизы остались in situ…» (Соколова, 2008). Инвентарь этого мужского погребения представлен массивным бронзовым проушным топором с грибовидным обушком, бронзовым пластинчатым ножом, шилом без навершия. Вероятно, ему также принадлежит и набор 10 втульчатых наконечников стрел, найденных в заполнении могилы на разной глубине. Скелет 3 принадлежал женщине в возрасте 15–19 лет. У этого скелета, так же как и у скелета 2, эпифизы большеберцовых костей остались на месте, хотя сами кости смещены. Смещены также кости таза, рук, грудной клетки, крестец. Это погребение отличается обилием традиционных для того времени украшений, среди которых три полусферические бляшки, обнаруженные в районе черепа, бусы из тенорита, розового туфа, стеатита, бронзовых пронизок и клыка кабарги, фигурная подвеска с изображением архаров, костяная дисковидная в сечении застежка, два баночных сосуда (Там же).

Непосредственно под руками покойных находились миски, изготовленные из донных частей захороненных сосудов.

Скелет 1 принадлежал мужчине 25–29 лет и, согласно отчету, «…находился в полном анатомическом сочленении. Располагался вплотную к западной стенке каменного ящика, частично прислоняясь к ней правой стороной. Правая рука оказалась под туловищем у стенки. Левая рука также подогнута под туловище. Создается впечатление, что данное захоронение было произведено тогда, когда могила уже была занята предшествующим погребением (скелеты 2 и 3). Труп был положен так, чтобы занимать как можно меньше места и не задевать соседний скелет 2». К данному погребению относится сосуд биджинского типа, имеющий приземистые пропорции с раздутым туловом и резко отогнутым венчиком. По плечику сосуда нанесен характерный «арочный» орнамент из прочерченных сдвоенных дуг (Там же).

Соотнесение данных антропологии с наличием погребального инвентаря в погребениях демонстрирует выраженные различия, что может указывать на сложную социальную стратификацию общества. Анализ комплекса позволяет выделить несколько четких социально-возрастных групп. Наименее представленными в ритуальном плане являются младенцы и дети до 12 лет, полностью лишенные инвентаря и погребенные как впускные погребения к взрослым или в составе коллективных вторичных захоронений. Молодые люди в возрасте 15–24 лет, напротив, демонстрируют пик материального благосостояния, что наиболее ярко выражено в погребении пары с бронзовым проушным топором с грибовидным обухом, богатым набором втульчатых наконечников стрел и женскими украшениями высокого качества, включая подвеску в зверином стиле. Взрослые индивиды 25–44 лет, предположительно, образуют основу «родовой аристократии», чей статус подчеркивается функциональным, но качественным инвентарем: поясными наборами вооружения у мужчин с небольшим включением костяных наконечников стрел и единичных престижных предметов, таких как костяное изделие грушевидной формы со сквозным отверстием в узкой части (предположительно, булава)

у погребенного мужчины в могиле 1, а также инструментами и украшениями у женщин. Для этой группы характерно погребение в коллективных грунтовых усыпальницах. Лица старше 45 лет, как и дети, практически не представлены индивидуальными погребениями с инвентарем, будучи погребенными вторично в коллективных (парциальных) захоронениях, что может свидетельствовать о ритуальном нивелировании их статуса. В отдельную группу можно выделить молодую женщину в возрасте 25–29 лет из могилы 3, погребенную в индивидуальном каменном ящике с эталонным, но стандартным набором вещей, без уникальных предметов. Также обращает на себя внимание комплекс, по-видимому, несколько более поздних, исходя из планиграфии и стратиграфии памятника, безынвентарных погребений, что может маркировать смену погребальной обрядности.

Анализ погребальных конструкций исследуемого могильника также демонстрирует их корреляцию с социальным статусом погребенных и отражает динамику погребальной практики. Мы можем выделить три типа сооружений, образующих иерархическую систему. Классические грунтовые ямы (могилы 1, 2, 4) служили коллективными родовыми усыпальницами. Их конструкция была рассчитана на многократное вскрытие для подхоронений, что подчеркивало ценность родовой преемственности. В них погребена основная масса людей, однако коллективный характер привел к значительной переме-шанности инвентаря и останков, возможно, нивелируя индивидуальный статус в пользу родового.

На фоне этих захоронений выделяется грунтовая яма (могила 5) со вкопанными по периметру плитами красного девонского песчаника, перекрытыми лиственничным накатом, поверх которого было сооружено каменное покрытие.

Погребальный комплекс могилы 5, вероятно, демонстрирует характерные черты подгорновского этапа тагарской культуры, сочетающие коллективные практики с формирующимися индивидуальными элитарными обрядами. Первичное захоронение разновозрастной группы индивидов (от младенца до индивидов 35–39 лет) соответствует традиционной модели родовой усыпальницы, типичной для раннего периода. Последующее аккуратное перемещение их останков к стенке могилы с сохранением частичного анатомического порядка указывает на сложный ритуал интеграции предков.

Центральное погребение знатной пары (девушки 15–19 и юноши 20–24 лет) с богатым инвентарем, включающим топор, колчан из 10 стрел у ног юноши и исключительный по богатству набор украшений девушки, в том числе ожерелье из разноцветных камней и подвеска в зверином стиле, маркирует формирующуюся практику выделения племенной знати в рамках родовой структуры.

Классический каменный ящик (могила 3) занимает в этой системе особое положение. Он является центральным в кургане. Погребенная здесь молодая женщина обладает качественным, но стандартным инвентарем.

Таким образом, тип погребального сооружения выступает ключевым маркером, фиксирующим не только статус, но и его характер: коллективный родовой в грунтовых ямах, верховный и монументальный в яме с вкопанными на ребро плитами песчаника (могила 5) и индивидуальный в каменном ящике.

Сравнительный анализ продолжительности жизни и распространения патологий у взрослых мужчин и женщин из разных по типу погребальных сооружений не выявил значимых корреляций. Единственное исключение – обнаружение двух индивидов с такой особенностью, как метопический шов в парциальном захоронении в могиле 2.

Палеодемографическая характеристика населения могильника Бея-I (курган 1)

В рамках данной работы получены данные о половозрастном составе группы раннего, подгорновского этапа тагарской культуры Бея-I. Анализ соотношения полов среди взрослых погребенных выявил некоторое преобладание мужчин (55,9 %) над женщинами (44,1 %), что может отражать как особенности погребальной практики, так и реальные демографические тенденции в изучаемой популяции. Особого внимания заслуживает низкий показатель детской смертности (19,6 %), который существенно отличается от типичных для древних популяций значений ( Алексеева и др ., 2002). Это явление, вероятно, связано с особенностями детских погребальных практик тагарской культуры.

Средний возраст смерти с учетом детей (А) составил 27,4 года, что типично для древних популяций. Но поскольку число детских погребений незначительно из-за сохранности или особенностей погребального обряда этой возрастной категории, более показательна величина среднего возраста смерти взрослых (АА) – 32,5 года, демонстрирующая близкие значения для обоих полов.

Этот показатель (АА) демонстрирует близкие значения для обоих полов: 33,8 года для мужчин и 30,5 лет для женщин. Эта разница, хотя и заметная, менее выражена, чем во многих других древних популяциях, где обычно наблюдаются более существенные половые различия в продолжительности жизни. Особый интерес представляет анализ возрастных пиков смертности (показатели qx, lx), выявивший расхождения между мужской и женской частями населения. У женщин наблюдается плавное повышение смертности в возрасте 20–24 лет с выраженным пиком в 30–34 года, последующим снижением в 35–39 лет и дальнейшим постепенным ростом. У мужчин зафиксирована иная динамика: первый пик в 25–29 лет, плато в 30–34 года, второй пик в 35–39 лет, небольшое снижение в 40–44 года и последующий рост.

Пик женской смертности в возрасте 20–24 лет соответствует традиционному паттерну, связанному с рисками первого деторождения. Последующее повышение в возрастном интервале 30–34 лет может отражать накопительный эффект повторных родов. Постепенное снижение численности женщин после 35 лет и их практически полное исчезновение после 45 лет вполне характерно для древних популяций.

Зафиксированный пик мужской смертности в возрасте 25–29 лет требует особого объяснения. Эта возрастная группа традиционно наиболее активна в хозяйственном отношении. Высокая смертность в этом возрастном интервале может указывать на эпидемиологический кризис. Также это может отражать специфическое давление социальных условий, характерное для мужчин этой возрастной когорты в данной группе.

В целом различия пиков смертности у мужского и женского населения могут отражать гендерную специфику социальных ролей и связанных с ними рисков (табл. 1, рис. 1).

Таблица 1. Основные палеодемографические характеристики могильника Бея-I

Основные палеодемографические характеристики	Всего	Муж.	Жен.	Всего взросл.
Реальный объем выборки (N)	46,0	19,0	15,0	37,0
Средний возраст смерти в группе (А)	27,4	33,8	30,5	32,5
Средний возраст смерти без учета детей (АА)	32,5	33,8	30,5	32,5
Процент детской смертности (PCD)	19,6	–	–	–
Процент детей в интервале 0–1 от NCD (PBD)	22,2	–	–	–
Процентное соотношение полов (SR)	126,7	–	–	126,7
Процент индивидов данного пола (PSR)	–	55,9	44,1	–
Ожидаемая продолжительность жизни в интервале 0–4 (E0)	27,4	–	–	–
Ожидаемая продолжительность жизни в 15–19 лет (Е15)	17,5	18,8	15,5	17,5
Ожидаемая продолжительность жизни в 20–24 года (Е20)	13,4	13,8	12,5	13,4
Средний возраст смерти при 20 % PCD (A20)	27,0	28,1	25,6	27,0
Средний возраст смерти при 30 % PCD (A30)	24,2	25,1	22,8	24,2
Средний возраст смерти при 40 % PCD (A40)	19,9	22,2	20,2	19,9
Длина поколения (Т)	25,91	26,07	25,62	25,91
Общий показатель рождаемости (CBR)	0,037	0,053	0,065	0,057
Среднегодовой уровень фертильности (B)	17,65	23,69	19,19	21,94
Общий репродуктивный уровень (GRR)	1,98	1,48	1,83	1,60
Общий размер семьи без учета детей (MFS)	2,5	2,0	2,0	2,0
Общий размер семьи с учетом детей (TCFS)	4,0	3,0	3,7	3,2
Процент индивидов старше 15 лет (CA)	80,4	100,0	100,0	100,0
Процент «активного» населения (СF)	80,4	100,0	100,0	100,0
Процент индивидов старше 50 лет (С50 +)	0,0	0,0	0,0	0,0
Коэффициент «активного» населения (DR)	0,24	0,00	0,00	0,00

Рис. 1. Пики смертности мужчин и женщин могильника Бея-I

Некоторые палеопатологические особенности антропологической выборки из могильника Бея-I (курган 1)

В рамках палеопатологического исследования была обследована выборка, представленная 19 черепами различной сохранности. В эту серию включены только те материалы, по которым возможно установить наличие наиболее распространенных патологий и дискретно-варьирующих признаков, таких как гипоплазия эмали, прижизненная утрата зубов, пародонтоз, зубной камень, остеомиелит, кариес, стертость, наличие метопического шва, вставочные кости (табл. 2). Cribra orbitalia не присутствует в таблице, так как признак не встречен у индивидов данной группы.

Проведенное исследование 19 черепов (12 мужских и 7 женских) из могильника Бея-I выявило значительные различия в структуре и частоте патологий между полами. Общая картина демонстрирует высокую распространенность стертости зубов (68,4 % от всей выборки), пародонтоза и зубного камня (по 63,2 %), что свидетельствует о существенной нагрузке на зубочелюстную систему у всего населения. Выявлены отличия по полу: в целом, что достаточно необычно, мужчины демонстрируют худшее состояние зубочелюстного аппарата по сравнению с женщинами. У них в два раза выше частота стертости зубов (83,3 % против 42,9 % у женщин) и их прижизненной утраты (41,7 % против 28,6 %), что указывает на интенсивное механическое воздействие, возможно, связанное с профессиональной деятельностью.

Воспалительные заболевания пародонта были распространены в обеих группах, хотя и с разной частотой (58,3 % у мужчин и 71,4 % у женщин), что говорит о сходных проблемах с гигиеной полости рта у всего населения. Низкая общая частота кариеса (21,1 %) и полное отсутствие cribra orbitalia в выборке указывают на особенности диеты (вероятно, с преобладанием животной пищи) и относительно благоприятные условия жизни без выраженных признаков анемии.

Таблица 2. Частота встречаемости некоторых патологий и дискретно-варьирующих признаков на черепах из могильника Бея-I (курган 1)

Признак	Мужчины (12)	% встречаемости у мужчин	Женщины (7)	% встречаемости у женщин	% встречаемости для обоих полов
Гипоплазия эмали	3	25 %	5	71,4 %	42,1 %
Прижизненная утрата зубов	5	41,7 %	2	28,6 %	36,8 %
Пародонтоз	7	58,3 %	5	71,4 %	63,2 %
Зубной камень	7	58,3 %	5	71,4 %	63,2 %
Остеомиелит	3	25 %	1	14,3 %	21,1 %
Кариес	2	16,7 %	2	28,6 %	21,1 %
Стертость	10	83,3 %	3	42,9 %	68,4 %
Наличие метопического шва	2	16,7 %	–	–
Вставочные кости	3	25 %	6	85,7 %	47,4 %

При характеристике дискретно-варьирующих признаков следует отметить, что метопический шов встречался исключительно у мужчин (16,7 %). В женской группе обращает на себя внимание высокая частота встречаемости вставочных костей (85,7 % против 25 % у мужчин).

Выявлены отличия между мужчинами и женщинами по частоте встречаемости индикатора задержки роста – гипоплазии эмали (71,4 % против 25 %), что отражает различный уровень физиологических стрессов в период раннего детства у мальчиков и девочек.

Сравнение полученных данных с материалами других памятников тагарской культуры ( Медникова , 2005; Святко , 2014) позволяет выявить как общие тенденции, так и специфические особенности состояния зубочелюстной системы у населения Минусинской котловины эпохи раннего железа.

Наиболее заметным отличием выборки Бея-I является высокий процент гипоплазии эмали, особенно среди женщин (5 из 7, т. е. 71,4 %), что превышает показатели, полученные для других тагарских групп как С. В. Святко (58 % индивидов), так и М. Б. Медниковой (16,6–33 %). Это может свидетельствовать о более выраженном метаболическом стрессе ( Святко , 2014) в данной конкретной группе. При этом распределение прижизненной утраты зубов (5 мужчин и 2 женщины) соответствует общей тенденции, выявленной С. В. Святко, где мужчины чаще страдали от зубных патологий, кроме прижизненной утраты, которая в ее исследовании была несколько чаще у женщин.

Частота встречаемости пародонтоза и зубного камня в исследуемой группе Бея-I (7 мужчин и 5 женщин для обеих патологий) находится в промежуточном положении между данными С. В. Святко (58 % индивидов с пародонтозом, 82 % зубов с камнем) для суммарной тагарской выборки и более низкими показателями, полученными М. Б. Медниковой на материалах других отдельных и разновременных тагарских могильников. Особый интерес представляет относительно высокий процент кариеса в Бея-I (21,1 %), который значительно превышает показатели С. В. Святко (2 % индивидов), но близок к данным М. Б. Медниковой (0–10 % в выборках из раскопок разных памятников).

Уникальной особенностью выборки из Бея-I является крайне высокая частота стертости зубов (10 мужчин и 3 женщины), что не отмечалось так явно в других исследованиях. Это может быть связано с особенностями пищевых привычек ( Hillson , 1979; Wong , 1998). Также обращает на себя внимание встречаемость некоторых дискретно-варьирующих признаков: метопический шов встречался только у мужчин (2 случая), а вставочные кости – преимущественно у женщин (6 из 9 случаев).

Сравнение с данными М. Б. Медниковой показывает, что в выборке Бея-I отмечается более высокий уровень одонтогенного остеомиелита (21,1 %) по сравнению с ее материалами (3,6–7,14 %). Это может свидетельствовать о более тяжелых условиях жизни тагарцев на раннем этапе сложения этой культуры. В целом материалы из памятника Бея-I подтверждают вывод С. В. Святко об ухудшении состояния зубочелюстной системы у тагарского населения по сравнению с предыдущими периодами, но демонстрируют более выраженные патологии, чем в большинстве памятников, изученных М. Б. Медниковой (могильники Тагарский остров, Самохвал, Кызыл-Куль, Новые Мочаги, Суханиха).

Суммируя, можно сделать вывод, что население Минусинской котловины на протяжении раннего железного века могло испытывать значительные изменения в состоянии здоровья зубочелюстной системы. При этом отдельные группы, такие как Бея-I, могли иметь свои специфические особенности.

Полученные данные создают комплексный портрет здоровья древнего населения, где мужчины демонстрировали ранний пик смертности и испытывали биомеханические нагрузки, отразившиеся на состоянии их зубной системы. Эти результаты подчеркивают необходимость дальнейших междисциплинарных исследований для более точной интерпретации выявленных закономерностей.

Заключение

Могильник Бея-I представляет собой важный археологический комплекс, демонстрирующий сложные погребальные практики подгорновского этапа та-гарской культуры: многоярусные захоронения, в том числе парциальные, ритуальные нарушения первичных погребений и разнообразный инвентарь.

Комплексное исследование антропологических материалов могильника Бея-I позволяет сделать ряд важных выводов о жизни населения подгорновского этапа тагарской культуры. Полученные данные рисуют картину относительно благополучного древнего сообщества.

Также мы можем сделать вывод о том, что изучаемая популяция характеризуется относительно сбалансированной половой структурой с небольшим преобладанием мужчин. Близкие показатели продолжительности жизни мужчин и женщин свидетельствуют об относительно равных условиях существования, а различия в возрастных пиках смертности отражают гендерную специфику жизненного цикла в древнем обществе. Эти данные представляют значительный интерес для реконструкции социальной структуры и образа жизни населения тагарской культуры подгорновского этапа, а дальнейшие исследования в этом направлении позволят уточнить выявленные закономерности и их культурно-историческую интерпретацию.

Палеопатологическое исследование выявило существенные различия по полу в структуре заболеваний. Мужская часть популяции демонстрирует преобладание патологий, связанных с механическим воздействием на зубочелюстную систему, – крайне высокая частота стертости (83,3 %) и прижизненной утраты зубов (41,7 %). Низкая распространенность кариеса в группе (21,1 %) и полное отсутствие признаков cribra orbitalia свидетельствуют о преимущественно мясной диете и отсутствии выраженных дефицитных состояний у данного населения.

Есть основания предполагать разный уровень физиологических стрессов у мальчиков и девочек уже в период первого детства (примерно до 6 лет), что проявляется в разных частотах встречаемости эмалевой гипоплазии.

Признаки, предположительно, передающиеся по наследству, также демонстрируют неравномерную встречаемость в мужской и женской подгруппах. Только у мужчин встречен метопический шов, у женщин сильно повышена частота встречаемости вставочных костей на своде черепа. Немногочисленность выборки побуждает к осторожным выводам, тем не менее нельзя исключить для этой части населения подгорновского этапа практику экзогамных браков.

Эти выводы расширяют наши представления о тагарской культуре и подчеркивают необходимость продолжения исследований с применением современных методов, включая изотопный анализ для реконструкции диеты, сравнительный анализ с другими памятниками региона и генетические исследования для выявления родственных связей. Проведенная работа наглядно демонстрирует эффективность комплексного подхода, сочетающего палеодемографические, палеопатологические и археологические методы исследования, что позволяет создать максимально полную и достоверную реконструкцию образа жизни и социальной организации древних сообществ.

Автор благодарит участников экспедиции 2007 г., особенно Л. А. Соколову, за предоставленные материалы, легшие в основу данной публикации.