Доктрина как фактор формирования конституционно-правовой модели единства публичной власти

Введение. Современная доктрина конституционного права оперирует многообразным категориальным аппаратом, описывающим публичную власть (концепция, доктрина, модель, теория, парадигма). Не будучи полными синонимами, эти категории в научном дискурсе сближаются, порождая терминологическую нечеткость. Но и игнорирование их системной взаимосвязи методологически ошибочно, поскольку выявление ее характера обладает не только теоретической значимостью, но и прагматическим потенциалом – способствует выработке адекватного категориально- понятийного аппарата, преодолевающего лексическую неоднородность языка Конституции России и текущего законодательства [3, с. 25].

Доктрина служит основой правовой модели не в догматическом, а в концептуальном ключе – через категории должного и желаемого, в то время как правовая модель выступает инструментом перехода от состояния «сущего» к состоянию «должного». Методологической основой исследования является тезис о диалектической взаимосвязи правовой догматики и правоприменительной практики, а также о каузальной роли теоретико- правовых предпосылок в процессе конституционно-правового моделирования институтов публичной власти.

Концептуальный уровень моделирования: роль доктрины в правовом моделировании. Категория «модель» занимает одно из центральных мест в методологии конституционно-правовых исследований, поскольку предоставляет аппарат для концептуализации сложных юридических феноменов, разделяя их на структурные элементы, выявляя корреляционные зависимости между ними и позволяя формулировать научно обоснованные предположения о векторе развития. Как отмечает Ю. А. Тихомиров, модель представляет собой прогнозируемый вариант оптимального правового регулирования, определяющий цели и средства формирования нового правового состояния [5, с. 11].

Сущностным назначением правовой модели как познавательного образа выступает отражение ключевых характеристик государственно-правовой действительности, то есть функционально она служит достижению государственных целей через упорядочение общественных отношений, выступая проектной основой (например, для концепций развития законодательства).

Доктрина - система взглядов, объединяющая научные концепции и принципы государственной деятельности, которая реализуется через политические программы и нормативные акты, сочетая теоретико-мировоззренческую и инструментально-регулятивную функции. Структурно доктрина включает теоретический, нормативный и интерпретационный компоненты, обеспечивая преобразование знаний в практику. Н. А. Богданова так подчеркивает связь доктрины с практикой: ее назначение заключается «в утверждении, распространении, а возможно, в насаждении, навязывании идей, составляющих ее содержание, с целью их применения в практической деятельности» [2, с. 191]. То есть доктрина функциональна, направлена на практическое формирование конституционных институтов.

Следует разграничивать категории «доктрина» и «правовая модель». Доктрина трактуется как система идей и ценностных ориентиров, задающая концепцию «должного»; правовая модель - как формализованный институционально-процедурный дизайн, воплощающий доктринальные установки в «сущем». Доктрина выражается через ценност- ные суждения и принципы высокой степени общности; модель - через институциональный дизайн и процедурные механизмы. Данное разграничение позволяет исследовать их взаимосвязь не как данность, а как сложный процесс адаптации доктрины к внешним ограничениям.

При этом взаимосвязь доктрины и модели представляет собой сложный феномен: доктрина как теоретико-идеологическая основа формирует концептуальные рамки для реализации модели, а модель является практическим воплощением доктринальных постулатов. Интерпретативная и прогностическая функции доктрины играют ключевую роль в процессе идентификации правовой системы. Будучи продуктом тесного взаимодействия с юридической практикой, доктрина тем не менее обладает выраженной ценностной и политической ориентацией. Данная дуальность предопределяет, что смоделированные на ее основе механизмы публичной власти становятся практическим воплощением и инструментом реализации нормативно-идеологического фундамента.

По замечанию В. С. Нерсесянца, право, закон говорят на доктринальном языке [4, с. 393]. Гносеологическая задача юридической науки заключается не только в концептуализации правовых процессов, но и в конструировании целостного образа правовой действительности и стратегических моделей правового развития. Доктринально-юридические конструкции играют важную роль в понимании и управлении правовым развитием, позволяя выявлять закономерности, формировать прогнозы и разрабатывать модели.

Правовая доктрина публичной власти, будучи совокупностью теоретических концепций и принципов, формирующих понимание природы публичной власти, ее системы и механизмов функционирования, служит инструментом интерпретации права и определяет основы правового регулирования общественных отношений. Получая официальное воплощение в правотворческом процессе, доктрина становится одним из ключевых элементов конституционного моделирования государственного развития [6, с. 34].

Исследование доктринальных основ правовой модели публичной власти исходит из ее определяющей роли. Доктрина задает векторы правового развития, формируя единое понимание правовой действительности и вы- полняя прогностическую функцию. Экстраполяция существующих тенденций позволяет выявлять системные риски и вырабатывать обоснованные стратегии нормотворчества. Кроме того, доктрина участвует в легитимации властных решений, выполняя инструментальную роль.

Формирование и реализация доктрины единства публичной власти в Российской Федерации - пример классического пути развития: от философско-правовой концепции и интерпретационной деятельности Конституционного Суда РФ к прямому закреплению в тексте Конституции РФ и дальнейшей разработке основанной на ней правовой модели. Справедливости ради отметим, что, несмотря на убедительность исторической реконструкции генезиса доктрины единства публичной власти, тезис о ее «конституирующей» роли по отношению к правовой модели представляется дискуссионным. Более взвешенной выглядит позиция, согласно которой доктрина выполняет не столько созидательную, сколько легитимирующую и систематизирующую функцию. Анализ практики конституционных реформ, в том числе и реформы 2020 года, свидетельствует, что, первичными могут выступать политические решения, которые впоследствии облекаются в доктринальную оболочку [2, с. 48]. Другими словами, доктрина не столько предопределяет модель, сколько может выступить инструментом expost facto рационализации и легитимации уже сложившейся или формирующейся модели власти, что способно снизить ее прогностический и конституирующий потенциал.

Практическое воплощение правовой доктрины в правовой модели власти: закономерности и противоречия. При обращении к анализу взаимодействия доктрины и правовой модели единства публичной власти необходимо отметить дискуссионный статус этой доктрины в науке конституционного права. Вопрос о том, представляет ли собой совокупность научных взглядов, нормативных положений и правовых позиций, обосновывающих единство системы публичной власти, сформировавшуюся правовую доктрину, остается открытым. В качестве аргументов в пользу сформировавшейся доктрины выступают ее прямое текстуальное закрепление в Конституции РФ (ст. 1, 3), обширная база в виде решений Конституционного Суда РФ, а также ее нормативное развитие в отраслевом законодательстве. В то же время существуют и аргументы против в числе которых относительная новизна концепции, наличие противоречий с устоявшимися принципами (например, разделения властей и самостоятельности местного самоуправления), а также продолжающиеся научные споры о ее содержании и границах. Компромиссная позиция - считать доктрину единства публичной власти находящейся в состоянии активного формирования и институционализации, что делает ее интересным объектом для исследования с точки зрения механизмов перехода от доктринального обоснования к правовому моделированию.

Для целей настоящего исследования мы исходим из того, что конституционная реформа 2020 года придала концепции единства публичной власти достаточный нормативный вес и системность, чтобы рассматривать ее в качестве действующей, но формирующейся доктрины.

Теоретическая конструкция единства публичной власти сталкивается с противоречиями при имплементации в правовые модели. Это создает методологический конфликт между целостной природой доктрины («должное») и отраслевой фрагментацией правового регулирования («сущее»), воспроизводящей традиционную систему разделения властей.

Противоречие между доктринальным идеалом и вариативностью правового моделирования проявляется как минимум в двух аспектах - основанная на доктринальных положениях модель никогда не бывает идеальной и, более того, она может вариативно воплощать одну доктрину. Доктрина, объединяющая систематизированное учение, анализ нормативных положений, правовых интерпретационных позиций, концепций и теорий, далеко не всегда находит (и может ли найти?) свое полное практическое воплощение, что заставляет отказаться от позиции идеализма, предполагающего безупречное совпадение теоретических концепций (доктрина) и их практического воплощения в конституционно-правовой модели.

Полагаем, что констатация неизбежного расхождения доктринального идеала и правовой модели требует, в том числе и анализа ключевого практического аспекта - ресурсных и институциональных ограничений реализации любой модели, поскольку игнориро- вание этих «издержек перехода» от сущего к должному несет риск создать нереалистичный, умозрительный образ правового моделирования.

Правовая доктрина, представляя собой сложносоставную структуру (принципы, концепции, теории), формирует идеализированную концепцию правопорядка. Однако ее практическое воплощение в правовой модели часто отклоняется от идеала под влиянием внешних факторов. Переход от теории к практике осложняется недостаточной детализацией доктрины, внутренними противоречиями и дефицитом политической воли.

На первый взгляд, наблюдается противоречие между кажущейся категоричностью доктринальных положений и вариативностью их конституционно-правовых воплощений. Однако тезис о категоричности методологически уязвим: доктрина по природе интерпре-тативна и полисемантична, что обусловлено высокой степенью обобщения ее положений. Именно эта имманентная открытость интерпретации, а не внешние факторы, служит основным источником вариативности правовых моделей.

Конституционно-правовые модели нейтральны, как и само право, что порождает интерпретационную вариативность. Различное толкование доктринальных положений приводит к множественности моделей, ставя вопрос о легитимности интерпретаций и критериях разрешения правовых дискуссий. Например, концепция президентской республики, несмотря на общие черты, предлагает значительную вариативность в конкретных конституционно-правовых моделях президентской власти, обозначаемых как американская, германская, французская, российская модели. Такие конституционно-правовые модели формируются под влиянием исторических, культурных и политических факторов. Их динамичность и способность адаптироваться к изменениям подтверждает прикладное значение правовой модели, при котором отклонения от первоначального замысла могут и не свидетельствовать о дефектах регулирования. Например, сравнительный пример Франции и Германии демонстрирует, как одна доктринальная установка на единство порождает противоположные модельные решения: иерархическую вертикаль (Франция) и систему кооперативного федерализма (Германия). Это доказывает, что вариативность является не отклонением от доктрины, а следствием ее адаптации к национальному политическому контексту.

Ограничения конкретизации. Формирование конституционно-правовой модели не сводится к детализации конституционных положений. Идеальная модель как теоретическая конструкция не всегда находит полное воплощение в законодательстве, что требует разграничения между теоретическим замыслом и нормативной реализацией. При этом правовая модель не ограничивается развитием конституционных норм, представляя собой более сложный процесс воплощения идеальной формы в правовые нормы и их реализацию в правоотношениях.

Конституционно-правовая модель может быть сформирована на основе тех концепций, которые не получили буквального отражения в Конституции, но выработаны и обоснованы правовой доктриной. Пример тому - концепция парламентского контроля, разработанная в рамках доктрины публичной власти (от зачатков парламентского контроля в начале 1990-х гг. до его институционализации в конце 1990-х - начале 2000-х гг.), но фактически так и не отраженная в конституционном тексте. Концепция парламентского контроля становится частью конституционно-правовой модели публичной власти путем принятия федеральных законов о парламентском расследовании (Федеральный закон от 27 декабря 2005 г. № 196-ФЗ «О парламентском расследовании Федерального Собрания Российской Федерации» и Федеральный закон от 7 мая 2013 г. № 77-ФЗ «О парламентском контроле»). Справедливости ради, заметим, что этот пример подтверждает и категоричность доктрины, и вариативность выбора конституционно-правовой модели - С. А. Авакьян обращает внимание, что парламентский проект федерального закона о парламентских расследованиях уступил место президентскому проекту, который впоследствии стал основой для принятия закона. В результате, в закон вошли ограничения, исключающие возможность парламентского расследования в отношении Президента РФ и его Администрации, а также было закреплено условие проведения расследования только обеими палатами Федерального Собрания, что фактически нейтрализовало идею парламентского расследования [1, с. 21].

Введение в легальный оборот категории «публичная власть» в целом также является примером движения от доктрины к правовой модели, причем речь в данном случае идет о развитии так называемой интерпретационной составляющей конституционно-правовой доктрины, поскольку первоначально категория «публичная власть» вводится Конституционным Судом РФ в Постановлении от 15 января 1998 г. № 3-П «По делу о проверке конституционности статей 80, 92, 93 и 94 Конституции Республики Коми и статьи 31 Закона Республики Коми от 31 октября 1994 г. «Об органах исполнительной власти в Республике Коми». Конституционный Суд РФ, используя категорию «публичная власть» в качестве объединяющей, устанавливает связь между государственной и муниципальной властью, подчеркивая, что публичная власть может осуществляться как государственными, так и муниципальными органами в рамках их собственной компетенции. Это Постановление, а также ряд других, формулирующих правовые позиции по вопросам публичной власти, сформировали доктринальное представление о публичной власти, буквально отраженное в тексте Конституции РФ только в рамках реформы 2020 года.

Доктрина единства публичной власти выступает активным конституирующим фактором, непосредственно определяющим институциональный дизайн и функциональные характеристики формируемой конституционноправовой модели публичной власти в Российской Федерации. Формирование современной конституционно-правовой модели единства публичной власти в России было инициировано и концептуально обосновано не столько прямым нормативным закреплением, сколько предшествующей работой доктрины (в трудах правоведов и, что принципиально важно, в правовых позициях Конституционного Суда РФ). Процесс перевода доктринальных положений в правовую модель носит нелинейный характер и подвержен значительному влиянию политических решений, которые выполняют роль «фильтра», адаптируя доктринальный идеал под текущие прагматические задачи и ограничения. Конкретные институциональные формы (модели), реализующие доктрину единства (например, механизмы координации, контроля, взаимодействия уровней власти), являются вариативными и зависят не от «категоричности» доктрины, а от ее имманентной интерпретативности и открытости для различного понимания в конкретных историко-политических контекстах.