Духовно-педагогическая и цензорская деятельность члена Санкт-Петербургского духовного цензурного комитета архимандрита Фотия (Романовского; 1822–1861)

E-mail: ORCID:

Candidate of Theology, Head of Graduate Studies, Associate Professor of the Department of Church History at the St. Petersburg Theological Academy, Head of the Department of Church History and General Humanities at the Pskov- Pechersk Theological Seminary.

E-mail: ORCID:

* Photos are taken from open sources.

Личность цензора в деле пропуска или запрета той или иной рукописи, книги, брошюры, статьи и т. п. является одним из ключевых моментов в сфере цензурного контроля. Изучение жизни и деятельности духовных цензоров является важным моментом для изучения истории как собственно самой духовной цензуры в Российской империи, так и истории русской богословской и церковно- общественной литературы. В данной статье мы кратко рассмотрим период служения в Санкт- Петербургском духовном цензурном комитете архимандрита Фотия (Романовского).

Из литературы и архивных источников известно, что родился будущий архимандрит Фотий, в миру Аркадий Александрович Романовский, в семье священника в Москве в 1822 г. Будучи поповичем по происхождению, он должен был получить образование в духовных школах. Действительно, в 1842 г. он оканчивает Московскую духовную семинарию, после чего поступает в Московскую Духовную Академию, где обучается с 1842 по 1846 гг. В период обучения в Академии, 1 августа 1843 г. принимает монашество с именем Фотий, 8 июля 1846 г. был рукоположен в сан иеродиакона, 9 июля того же 1846 г. — во иеромонаха1. С 1846 по 1850 гг. о. Фотий трудился на разных должностях в Тверской духовной семинарии. Сначала, с 10 октября 1846 г. — преподавателем богословия в 3 классе, с 11 мая 1847 г. — еще и инспектором. В том же 1847 г., 11 июня, был возведен в степень магистра богословия, а 31 октября состоялось возложение магистерского креста. С 22 октября по 8 ноября 1848 г. временно преподавал французский язык в низшем и среднем классах семинарии. С 1850 по 1853 гг. нес различные послушания в Новгородской духовной семинарии. С 21 марта по 10 мая 1851 г. и с 7 января по 9 апреля 1852 г. временно преподавал историю Российской Православной Церкви в высшем отделении семинарии. 29 сентября 1851 г. был назначен помощником инспектора, с 30 июня по 11 августа 1852 г. исполнял обязанности ректора. Во внимание к службе 28 декабря 1852 г. митрополит Новгородский и Санкт-П етербургский Исидор (Никольский) наградил его набедренником, а в следующем году, 14 июня2, о. Фотий был возведен в сан архимандрита с присвоением личной степени третьеклассного монастыря. С 28 октября 1853 г. по 10 ноября 1855 г. о. Фотий — ректор Полоцкой духовной семинарии, профессор богословских наук, настоятель Полоцкого Богоявленского второклассного монастыря. 11 декабря 1853 г. ему было поручено безмездное преподавание практических наставлений по миссионерскому классу. 1 января 1854 г. назначен благочинным монастырей Полоцкой епархии. В июле 1855 г. инспектировал Полоцкое и Вербиловское духовные училища. С 28 октября 1855 г. по 11 января 1858 г. — ректор Орловской духовной семинарии и профессор богословских наук. С 3 мая 1856 г. — член местной духовной консистории. В июле 1857 г. о. Фотий осуществлял инспекцию первого Орловского духовного училища.

Наконец, в январе 1858 г. он был назначен и с марта того же года приступил к исполнению обязанностей духовного цензора вместе с тремя другими архимандритами — Феодором (Бухаревым), Сергием (Назаретским) и Макарием (Малиновским)3. Важно отметить, что в начале 1858 г. была проведена серьезная реформа столичного духовного цензурного комитета4. Дело в том, что до середины XIX в. цензурный комитет являлся одним из подразделений Санкт- Петербургской Духовной Академии и его членами являлись, как правило, профессора и преподаватели высшей духовной школы. Однако к 50-м гг. объем поступавших на рассмотрение рукописей стал таким, что наставники больше не могли, не отвлекаясь от своих основных обязанностей, исполнять обязанности цензоров. Именно поэтому митрополит Санкт- Петербургский Григорий (Постников) в ноябре 1857 г. обратился в Синод с предложением академической Конференции назначать на должности цензоров не преподавателей, а незанятых по другим послушаниям четырех лиц5. Синод рассмотрел и одобрил данное предложение, после чего через обер-прокурора Св. Синода обратился к императору с просьбой утвердить все необходимые изменения. Император Александр II все утвердил 23 декабря 1857 г.6 Циркулярный указ Св. Синода о произошедших изменениях, который был разослан по всем епархиям, был издан 15 января 1858 г.7 Непосредственно к работе новые цензоры приступили 1 марта 1858 г.

Первое, что пришлось сделать новым цензорам, это распределить оставшиеся от прежних членов комитета нерассмотренные рукописи. Вторым шагом было распределение периодических изданий, редакции которых чаще всего присылали в комитет статьи, стихи, изображения и т. п. Последнее решение выглядит вполне разумным, поскольку это упрощало жизнь и деятельность не только цензорам, но и редакторам, которые уже знали, кто отвечает за их издание и в таком случае можно было нести рукописи конкретному цензору, сберегая драгоценное время. Кроме того, данное решение можно трактовать в том духе, что новоназначенные цензоры планировали заниматься долго и профессионально цензурированием текстов в рамках кардиальным образом реформированного комитета.

Архимандриту Фотию было поручено просматривать статьи для журналов «Христианское чтение», «Русский педагогический вестник», «Издание археологического общества» и «Журнал Министерства народного просвещения»8. И если редакции последних трех журналов присылали материалы время от времени, то статьи для академического журнала «Христианское чтение» о. Фотию приходилось вычитывать регулярно9. Помимо указанных журналов, время от времени архимандрит Фотий просматривал статьи и для других журналов. Например, в апреле 1858 г. он одобрил статью «Бродячая душа» для журнала «Мода. Журнал для светских людей»10; в мае того же года — статью «Методисты в Соединенных Штатах (из записок немецкого путешественника)» для журнала «Общезанимательный вестник»11; в апреле 1859 г. — статью «О чудесном исцелении Глафиры Ивановой» для «Духовной беседы»12.

Довелось о. Фотию цензурировать труды архиереев, которые в настоящее время прославлены в лике святых. Причем эта цензура была небезболезненной для авторов и их сочинений. Так, в мае 1859 г. цензор рассмотрел и одобрил «Слова С.- Петербургской Духовной Академии Ректора Архимандрита Феофана» — речь идет о свт. Феофане (Говорове). Из 25 слов, помещенных в этом сборнике, о. Фотий одобрил все за исключением одного под № 12 — «Слово в день Пресвятой Живоначальной Троицы»13. К сожалению, цензор не стал уточнять, что именно ему не понравилось. Но факт остается фактом, будущий святитель подвергся пусть и небольшому, но цензурному запрету.

Труд епископа Игнатия (Брянчанинова) «Слова к пастве Вологодской, говоренные преосвященным Иннокентием, епископом Харьковским и Ахтырским, во время управления Вологодской паствою» о. Фотий цензурировал для второго издания в 1859 г. Первое вышло еще в 1843 г. Примечательно, что архимандрит Фотий, одобряя

«Слова», повторимся, ко второму изданию сделал довольно много правок, что видно из отзыва («с некоторыми нужными, пометами, переменами, каковые красными чернилами показаны на страницах: 6, 9, 12, 13, 15, 28, 43, 50, 51, 53, 55, 61, 64, 67, 69, 73, 76, 78, 86, 87, 88, 140, 142, 152, 156 и 158»14) и что, очевидно, можно увидеть, сравнив непосредственно два издания этих «Слов», изданных в 1843 и 1860 гг. Если такая работа когда-н ибудь будет проведена, то можно будет увидеть, что именно не понравилось мало кому в настоящее время известному духовному цензору в трудах выдающего святителя Русской Православной Церкви XIX в.

В январе 1859 г. о. Фотий запретил рукопись «Перевод Олеария». Надо полагать, речь идет о полном или частичном издании известного источника XVII в. Цензор подошел довольно внимательно к содержанию текста и указал, какие отрывки могут быть опубликованы, а какие категорически нет, «поколику заключают в себе много, частию явно нелепых, частию очень оскорбительных для Русской Церкви, заметок»15. Сложно сказать, насколько полным и качественным являлся представленный в цензуру перевод сочинения Олеария. Как бы то ни было, данный текст был запрещен, а первое полное издание труда «Описание путешествия в Московию» Адама Олеария на русском языке вышло только в 1868–1869 гг.16

Кажущаяся чрезмерная строгость духовных цензоров имела под собой иногда и вполне материальную подоплеку. Так, о. Фотий в январе 1860 г. запретил к печати рукопись «Избранные жития святых, кратко изложенные по руководству Четиих-Миней. Месяц Июль». Казалось бы, что проще, взять Четии- Минеи и современным русским языком пересказать жития святых. Однако, данное цензурное дело продемонстрировало, что далеко не у всех все и сразу получалось. В своей рецензии цензор отметил, что в рукописи содержится очень много стилистических и другого рода ошибок и помарок. Только в житии вмч. Прокопия, изложенном на трех листах, цензор сделал не менее 30-ти правок. И это при том, что данная рукопись представлялась уже повторно. Первый раз о. Фотий рассматривал ее в 1859 г. В итоге, текст был возращен для внесения всех необходимых исправлений. Такой внимательный и щепетильный подход объяснялся в том числе и указом Синода от 31 декабря 1843 г., согласно которому предписывалось, «чтобы Комитеты для цензуры духовных книг при рассмотрении поступающих к ним на рассмотрение сочинений и переводов особенно же заимствованного из Священного Писания и вообще книг церковных, были внимательны и не пропускали к напечатанию сами собою, тех, которые подлежат рассмотрению Св. Синода, под опасением строжайшего взыскания и с предупреждением, что впредь подобные книги будут возвращаемы к продаже с обращением убытков, какие могут быть от кого-либо представлены, на счет цензоров, пропустивших издании сии»17.

Цензорам время от времени приходилось просматривать книги и на иностранных языках. Как правило, если речь шла о древнегреческом и латинском, а также о новых европейских языках, то цензоры справлялись самостоятельно, без обращения к внешним специалистам. Так, в мае 1859 г. о. Фотий рассматривал присланную из Комитета цензуры иностранной изданную за границей книгу «Legendes Haves du moyen Age», которая представляла собой перевод со славянского языка на французский жития сербских святых Симеона и Саввы. По итогам тщательного просмотра цензор, как следует из его рецензии, на 75 страницах сделал 82 замечания красными чернилами на полях. В результате рукопись, «по важным недостаткам изложения, как то: темноте, погрешностям, нечистоте языка и безрассудным опущениям, нарушающим связь сочинения»18, была запрещена к распространению в России. Данное дело со всей наглядностью демонстрирует добротное знание о. Фотием французского языка.

Еще одна резонансная история, отчасти связанная с именем архимандрита Фотия, началась в 1859 г. и продолжалась до 1860 г. В июле 1859 г. о. Фотий рассмотрел и одобрил к печати книгу академика Академии наук П. П. Пекарского «Наука и литература при Петре Великом»19. Казалось бы, вопрос для автора был решен вполне благожелательно, т. к. у духовного цензора не возникло вообще никаких претензий. Однако, согласно синодальному указу от 28 марта 1852 г., духовноцензурные комитеты в случае одобрения рукописей по церковной истории синодального периода должны были эти тексты представлять для окончательного одобрения непосредственно в Св. Синод20. В этой связи рукопись была направлена в высший цензурный орган, где ее рассмотрение

П. П. Пекарский              было поручено архиепископу Ярославско му Нилу (Исаковичу). Этот высокопросвещенный архиерей21 представил свой отзыв, который оказался довольно критичным для автора. Эта история и сам отзыв нами уже были довольно подробно разобраны22, поэтому сейчас нет смысла детально останавливаться на этой истории, тем более, что она в большей степени касается владыки Нила. В данном случае отметим лишь

две вещи. Во-первых, роль архимандрита Фотия после отправки рукописи в Синод свелась лишь к надзору за тем, чтобы Пекарский внес все требуемые архиепископом Нилом правки23. Во-вторых, сам факт, что у о. Фотия претензий не возникло, а у архиерея их была масса, служил не в пользу члена цензурного комитета. И в дальнейшем, чтобы не навлечь на себя еще большее неудовольствие священноначалия, необходимо было быть более осторожным и строгим.

Разумеется, приходилось цензорам просматривать довольно большое количество богослужебных текстов, особенно акафистов, написание и распространение которых с середины XIX в. только увеличивалось24. По понятным причинам здесь подход был гораздо более строгим и придирчивым. В феврале 1860 г. о. Фотий рассматривал «Акафист Св. Тайнам», который, в итоге, был запрещен по двум причинам. Во-первых, по мнению цензора, потому что при совершенно достаточном для приготовления к Св. Тайнам «и притом обязательном, не кратком, установленном Церковью молитвенном последовании, новосоставленный Акафист “Св. Тайнам”, может быть принят за излишнее и не всегда, — может быть, — удобосовместное с церковным “Правилом”

нововведение»25. Во-вторых, в акафисте имелись недостатки в изложении, отмеченные цензором красными чернилами.

С середины XIX столетия цензорам все чаще приходится рассматривать изображения. Так, в сентябре 1859 г. о. Фотий одобрил пять снимков с находящихся в Новгородском Софийском соборе икон 1) Спасителя, 2) Благовещения Пресвятой Богородицы, 3) Св. Софии, Премудрости Божией, 4) Божией Матери Владимирской, 5) Божией Матери Корсунской. Снимки были препровождены при прошении начальника Художественной экспедиции при Св. Синоде Г. П. Львова26. Некоторые изображения запрещались. Например, в октябре 1859 г. о. Фотий рассмотрел «Изображение змия сластолюбия» с изъяснениями из разных древних писаний и прибавлением к изображению «увещательного обращения» к народу (соч. А. Узанова). Итог был отрицательным, т. к., по словам цензора, «в произведениях этих усматривается много произвола и мало надлежащей обдуманности»27. Еще через месяц, в ноябре того же года,

СОДВРЖАНИ ИОНЬСКвЙ КНИЖКИ.

у СТОРОННИКИ ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ. Исторически оперт. ко вновь открытымь матершамъ. (Статья вторая}. И. Се- > ■евеваго.

\ БЕДНЫЕ ДВОРЯНЕ. Роман-ь въ четырехъ частях?. Чаете четвертая, последняя. А. ■от'Ьхвжа.

V КОЛДУНЫ И ЗАГОВОРЩИКИ —ФАРМАЗОНЫ. Сказашя Урш-скнхъ казаков?. I. ЛВеЛьвова —                   J

УКОРЪ. Стах. К. Зарева.

Ч ПЕПИНЬЕРКА. А. Стеввячаж.

ЭПИЗОДЫ ИЗЪ ИСТОР1И ЧУДЕСНАГО. А. Н-ai о.

ДУША РАСТЕН1Я. (Статья вторая, яосллдмя}. А. Баеве-ввца.

ОДНА ИЗЪ КАСТЪ. Н. Шотровежах о.

НОВЫЯ КНИГИ. Стих отворотя А. С. Хомякова. Первый винокура, древнее сказание.

ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА. Briefwrecbael and Geapriche А|ы zander von Humboldt's mil eioem jungen Freunde. (Перепевам беседы Александра eon Гумбольдта с? одним? молодым? друЛ гага от? 1847 года до 1856 года.) Berlin. 1861 —L’egttoe fl ГёЫ au dix-neuviane siicle, par Ie duo de Valmy. (Цериова Л государство в? XIX в?к?, соч. герцога де-Валыш.) Paris. 1861.-3 Uliana Bartoszewicza bistoria lileralury polskiej. (Исторы свой литературы , соч. Юл1ана Бартошевича.) WaiojBM 1861.—1 selle soldati, canto di A. Aleardi. (Семь солдата, яМ ма А. Алеардп.) Firenze. 1861.—Die deutsohe literatur der^^ genwart, von Robert Prulz. (Современная немецкая литерат^ соч. Роберта Прутца.) Leipzig. I860.                    ,

ИСТОРИЧЕСКИ ОЧЕРКИ РУССКОЙ НАРОДНОЙ СЛОВЕСНОЙ И ИСКУССТВА. Сочинеше 0. Буслаева. (Сваям варева*»

ПОЛИТИКА:*

Собьгпя га СХверной Америк?.I

Придунайсюя княжества. Присоединеше Санъ-Домингской республики п испанской # нарыи.*

Грао? Кавура.

архимандрит Фотий запретил картину «Блаженств Евангельских» с приложением заповедей бла-

Содежание номера Библиотеки для чтения за июнь 1861 г.

женств под общим названием «Древо познания добра», «по причине немалой произвольности усматриваемой в составе сего произведения, особенно в изображении блаженств “милостивых” и “алчащих”»28.

Цензорская деятельность архимандрита Фотия была непродолжительной и 20 февраля 1861 г. он был уволен от службы в цензурном комитете и назначен настоятелем Домницкого мужского монастыря в Черниговской епархии.

В скором времени после этого разразился скандал. 15 сентября 1861 г. из Главного управления цензуры в канцелярию обер-прокурора Св. Синода поступила бумага, в которой сообщалось, что в июньском номере журнала «Библиотека для чтения» была опубликована статья «Одна из каст». Со стороны гражданского ведомства эту статью одобрил член Санкт-Петербургского цензурного комитета Ф. Ф. Веселаго29. Однако, поскольку в тексте затрагивались религиозные вопросы, то, согласно действовавшему законодательству, ее должен был рассмотреть и одобрить духовный столичный цензурный комитет. Главное управление цензуры выяснило, что духовным цензором, который поставил отметку, что «со стороны духовной цензуры нет препятствий к напечатанию», являлся архимандрит Фотий30. Считая, что указанную статью никак нельзя было разрешать к печати, гражданское ведомство сообщало об этом обер-прокурору с официальной просьбой, а по сути с требованием, сообщить о предпринятых мерах. Другими словами, гражданские цензоры поставили в вину духовной цензуре пропуск указанной статьи к печати, т. е. проявили бóльшую строгость.

Прежде чем обратиться к обстоятельствам данного дела, следует обратить внимание непосредственно на саму статью и те ее положения, которые вызвали столь резкое и отрицательное суждение гражданской цензуры. Итак, в самом обращении из Главного управления цензуры отмечалось, что автор статьи И. Пиотровский, отталкиваясь от философских воззрений О. Конта, писал, что «каждая ветвь наших познаний проходит через три различные теоретические состояния… теологическое (мистическое) или вымышленное, метафизическое или отвлеченное и научное или положительное»³¹. Другими словами, здесь речь идет об основных философских положениях Конта, сейчас всем хорошо известных, рассматривающихся и преподающихся, в том числе, и в духовных школах, а тогда еще только получавших свое распространение и вызывавших серьезную критику со стороны цензуры. Впрочем, суждения Конта были всего лишь небольшим вступлением перед довольно подробным, на двадцать страниц, рассказом о старообрядцах, которых автор именует «кастой», «темным царством». Сводя в большей своей части критику к невежеству старообрядцев, Пиотровский затрагивает не только обычаи, суеверия, но и состояние старообрядческого духовенства, в том числе и архиереев. Схожесть же старообрядцев- поповцев с православным духовенством могла позволить читателю перенести некоторые негативные суждения на Православную Российскую Церковь. А такая критика по законам Российской империи была недопустима и, разумеется, наказуема. Главное управление цензуры определило это несколько обтекаемо, но с очевидным намеком: «Он (Пиотровский. — Д. К. ) порицает не только касту старообрядцев, но и разные другие религиозные убеждения, сходные, по его теории, с кастою старообрядцев, и старается придать своей статье характер общего осуждения религиозных стремлений и убеждений, как например монашество, таинства брака, покаяния. Вообще же сочинение не довольно определительно выражает, что собственно разумеется под старообрядцами»³².

Как бы то ни было, из канцелярии обер-прокурора последовал запрос в канцелярию Св. Синода и далее началась вполне традиционная бюрократическая волокита. Синод 20 сентября 1861 г. направил запрос в Санкт-Петербургский духовный цензурный комитет с вопросом, кем именно была одобрена упомянутая статья — архимандритом Фотием (Романовским), трудившемся в комитете до февраля 1861 г., или новоназначенным тогда же архимандритом Фотием (Щи-ревским). Последний в спешке, как он чуть позже признался, ответил, что статью пропустил именно он. Однако, разобравшись, уже 24 сентября написал на имя Санкт-Петербургского митрополита объяснительную, в которой заявлял буквально следующее: «Осмеливаюсь представить Вашему Высокопреосвященству следующее объяснение мое: хотя я на запрос, сделанный мне канцелярией Святейшего Синода 20 сего сентября, дал такой отзыв, что статья, под заглавием: “Одна из каст”, напечатанная в журнале “Библиотека для чтения”, за июнь месяц текущего 1861 года, пропущена мною: но это произошло от поспешности моей, так как требовался немедленный отзыв. По справке же оказалось, что означенная статья пропущена не мною, а соименным мне предшественником моим архимандритом Фотием. Повергаясь с сим объяснением моим к стопам Вашего Высокопреосвященства, всенижайше прошу явить милостивое снисхождение к этой ошибке моей, за поспешностью допущенной»36. Данный текст показывает, во-первых, нерешенность вопроса о подчиненности цензурного комитета. Запрос в комитет делает непосредственно Синод, значит с этой точки зрения учреждение должно было быть синодальным. Однако, цензор пишет и представляет объяснительную на имя митрополита, что позволяет относить комитет к числу епархиальных учреждений. Во-вторых, спешный ответ, который мог оказаться весьма печальным по последствиям для цензора, позволяет утверждать, что объем рассматриваемых в комитете рукописей пока был еще довольно большим, что не позволило цензору сразу вспомнить — просматривал он данную статью или нет.

После этого последовало определение Синода от 22 сентября / 10 октября 1861 г. за №2154 на имя архиепископа Черниговского Филарета (Гумилевского) с требованием потребовать от архимандрита Фотия (Романовского) объяснение, которое владыка должен был представить в Св. Синод вместе, и это довольно примечательно и показательно, со своим заключением. Т. е. епархиальный архиерей должен был высказаться по вопросу, к которому он до этого не имел никакого отношения. Также этим определением Синод извещал через канцелярию обер-прокурора министра народного просвещения, в ведении которого и находилось Главное управление печати, что Синод еще в феврале 1861 г. уволил о. Фотия от должности духовного цензора37.

Сложно сказать с какими еще прещениями и замечаниями в свой адрес столкнулся бы архимандрит Фотий (Романовский) в связи с данным делом, однако, 18 октября, т. е. еще до получения синодального указа (подписан 16 октября за № 4150, получен в Черниговской епархии только 24 октября), он скончался. Об этом высший церковный орган владыка Филарет известил своим рапортом от 3 ноября38. В итоге в декабре того же 1861 г. Синодом было определено «за смертию архимандрита Фотия, настоящее дело дальнейшим производством прекратить»39.

Однако, во всей этой истории остается еще один вопрос. Дело в том, что увольнение архимандрита Фотия (Романовского) последовало раньше скандала, связанного со злополучной статьей, которую он рассматривал еще в декабре 1860 г., о чем имеется редакционная запись в самом журнале «Библиотека для чтения»40. И в этой связи возникает вопрос — что в таком случае послужило поводом для увольнения? Возможно, речь идет о каком- нибудь еще одном деле, которое не нашло должного отражения на страницах архивных дел. Но возможно, что дело не только и не столько в цензорской деятельности, сколько в специфике характера и телесном недуге самого духовного цензора.

В 1913–1915 гг. в качестве приложения к «Орловским епархиальным ведомостям» печатался очерк «Орловская духовная семинария (до 1867 г.)», где ректором, как говорилось выше, в 1855–1858 гг. был именно архимандрит Фотий. В разделе о ректорах о нем сохранились довольно любопытные воспоминания, правда, сейчас уже довольно сложно сказать, кто именно их составил. В самом издании было указано следующее: «Арх. Орл. Д. сем., Дела № 29, 1856 г., № 76, 1857 г. “Воспоминания” (рукописные и устные) протоиереев: Я. Ф. А., В. Я. В., Гр. В. С.»41. Возможно, в дальнейшем этот вопрос получится прояснить, хотя, скорее всего, это будет сделать очень непросто, поскольку в сохранившейся описи Орловской духовной семинарии (ф. 988) в Государственном архиве Орловской области в настоящее время указано только 7 дел42. Другими словами, архив дореволюционной Орловской духовной семинарии не сохранился.

Сейчас же следует отметить, что отношение к о. Фотию, высказанное на страницах «Орловских епархиальных ведомостей», с одной стороны, было положительным. Вот что о нем вспоминали бывшие воспитанники: «Личность архимандрита Фотия, как ректора нашей семинарии, представляется довольно симпатичной. Все ученики отзываются о нем с восторгом. Высокий ростом, молодой и солидный, архимандрит Фотий представлял для Орла еще более крупную фигуру по уму, обширности и разнообразности познаний, красноречию и вместе простоте и удобопонятности его языка. Его слушатели вспоминают о нем, как прекрасном преподавателе. Кроме этого, Фотий привлекал к себе всех еще своею добротой, простотой в обращении с наставниками и учениками семинарии (с певчими он, напр., играл в горелки и мяч во время рекреаций) и независимостью и прямотой в обращении с старшими себя, в особенности с тогдашним Орловским архиепископом Смараг-дом»43. Особое внимание в этих воспоминаниях привлекает ссылка на прямоту и независимость. Это тем более важно, если учесть, что упоминаемый здесь архиепископ Смарагд (Крыжановский) также был довольно своенравным архиереем. Даже не зная дальнейшую историю, на основании только что приведенных данных с большой долей вероятности можно предположить, что между правящим архиереем и ректором семинарии не могло не быть конфликта или просто напряженности в отношениях. Примечательно, что на указанные свой ства характера о. Фотия обращали внимание не только в 1914 г., когда уже все деятели духовно- учебной службы рассматриваемой эпохи скончались, но еще и в 1869 г. Тогда также в «Орловских епархиальных ведомостях» публиковались материалы по истории местной семинарии с 1817 г. В разделе, посвященном формулярному списку архимандрита Фотия было указано следующее: «Памятен в Орле прямотой характера и необыкновенной учено-стью»44. Это — с одной стороны.

Архиепископ Смарагд (Крыжановский)

С другой стороны, о. Фотий страдал распространенным в том числе среди духовенства недугом — пьянством. По словам и воспоминаниям современников, именно это обстоятельство и послужило поводом для его перемещения в 1858 г. в столичный духовно- цензурный комитет. Причем правящий архиерей надеялся, что ректор рано или поздно остепенится: «Архиепископ Смарагд, знавший о недостатке Фотия и недолюбливавший его за независимое и гордое отношение к нему и авторитетность, какой пользовался ректор в Орле, однако, сперва как бы “не замечал” этого, потом “терпел”, находил нужным и возможным “еще потерпеть” и “еще потерпеть”. Наконец, однажды, осведомленный о ректоре, архиерей в 8 час. утра прибыл в семинарию и прошел прямо в квартиру Фотия, где и увидел то, о чем слышал. Хозяин кое-как разобрался в вопросе, — кто перед ним, и поклонился архиерею в ноги, чего прежде нигде и никогда не делал; но сумев поклониться, не одолел подняться. Огорченный и удрученный архиерей Смарагд уехал тотчас же домой и скоро устроил ректора в члены только что учрежденного в Петербурге Комитета для духовной цензуры»45. Можно только предполагать, что если приведенные воспоминания даже хотя бы отчасти соответствовали действительности, то перемещение после такого скандала для архимандрита Фотия вряд ли стало поводом для вразумления и исправления. В таком случае независимость и пьянство вполне могли стать поводом и для столь быстрого «изгнания» из столичного Петербурга в отдаленную обитель — пусть и штатный, но второклассный Домницкий мужской монастырь

Панорама Домницкого монастыря.

Фото конца ХІХ в.

Рождества Пресвятой Богородицы в Черниговской епархии46, «удаленный на несколько верст от всякого жилья, окруженный густым, преимущественно сосновым лесом, недалеко от реки Десны»47.

Что же касается последних дней жизни архимандрита Фотия, то известно, что 22 сентября он обратился с прошением в Св. Синод с просьбой перевести его обратно на должность цензора в Петербург или просто освободить от занимаемой должности. Главная причина — состояние здоровья, которое никак нельзя было поправить, находясь в Домницком монастыре. Учитывая важность данного прошения, приводим его текст полностью: «По состоянию моего здоровья, требующему часто, особливо в холодное и ненастное время года, врачебных пособий, прошу Святейший Правительствующий Синод уволить меня от должности настоятеля Домницкого монастыря, так как монастырь окруженный с одной стороны лесом, с другой болотом, отстоит от ближайших селений крестьянских не менее 8 верст, а от ближайшего города, где можно искать в известной степени надежной врачебной помощи, (Чернигова), — в расстоянии около 40 верст. Величайшею для меня милостию было бы, если бы благоволил Святейший Синод определить меня опять одним из членов С.- Петербургского Комитета Духовной Цензуры, из каковых перемещен я к занимаемой ныне должности, по распоряжению, состоявшемуся в феврале сего года. Но как я не смею искать такой великой для меня милости, то осмеливаюсь просить Святейший Правительствующий Синод только об увольнении меня от должности Настоятеля Домницкого монастыря»48.

Из последовавшего синодального определения от 6 / 19 октября 1861 г. за № 2259 следует, что архимандрит Фотий просил, если не будет возможности вернуть его на должность цензора, предоставить ему возможность проживать на покое в одном из московских монастырей — Заиконоспасском или Высокопетровском49. Синод не стал возражать, однако, сделал запрос митрополиту Московскому с указанием сообщить — «не встречается ли с его стороны препятствия к принятию архимандрита Фотия в число братии одного из означенных монастырей и если он, преосвященный, препятствий к сему не встречает, то в какой именно из этих монастырей может быть помещен архимандрит Фотий»50. Этим же определением были приняты другие кадровые вопросы. На должность настоятеля Домницкого монастыря было предписано переместить настоятеля Елецкого Троицкого третьеклассного монастыря Орловской епархии, архимандрита Флавиана; настоятелем Елецкого монастыря назначить настоятеля Воскресенского Ставропигиального первоклассного монастыря архимандрита Дионисия с сохранением за ним лично степени первоклассного монастыря, и, наконец, поручить Московской синодальной конторе представить кандидатов в Воскресенский монастырь51. Правда, все необходимые указы были подписаны только 7 декабря 1861 г., т.е. практически через два месяца после принятия определения.

Также через несколько дней после принятия приведенного выше определения за № 2259 в синодальную канцелярию на имя управляющего Петра Ивановича Саломону из канцелярии обер-прокурора поступила записка, в которой утверждалось, что обер-прокурор граф А. П. Ахматов решил предварительно написать письмо черниговскому архиерею с тем, чтобы узнать более подробную информацию о жизни архимандрита Фотия, поскольку «сюда (в Петербург. — Д. К. ) дошли слухи о не совсем трезвом образе его жизни, с тем чтобы сведение это сообщить потом Преосвященному Митрополиту Московскому»⁵². Однако, как впоследствии станет известно и в столице, архимандрит Фотий к этому времени, а именно 18 октября, скончается, поэтому вся переписка и выяснения обстоятельств потеряют актуальность.

* * *

Подводя итог краткому рассмотрению насыщенной, но трагической жизни ученого монаха синодального периода, выпускника Московской Духовной Академии, преподавателя Тверской и Новгородской духовных семинарий, ректора Полоцкой и Орловской духовных семинарий, члена Санкт-Петербургского духовного цензурного комитета архимандрита Фотия (Романовского), следует отметить несколько моментов. Во-первых, деятельность о. Фотия в рамках духовно-учебного ведомства выглядит вполне типично, можно сказать, классически. За 12 лет ученый монах сменил 4 духовных семинарии, причем в двух последних он занимал высшую административную должность. Во-вторых, независимость характера, образованность, авторитетность, а также, к сожалению, телесные недуги, привели к тому, что он был назначен не на архиерейскую кафедру, а в цензурный комитет. В-третьих, назначение архимандрита Фотия членом Санкт-Петербургского духовного цензурного комитета выглядит как желание властей на время «спрятать» ученого монаха и дать ему возможность оправдаться и исправиться. Т. е. комитет предстает как временное прибежище для проштрафившихся архимандритов. В-четвертых, духовноцензорская деятельность о. Фотия на рубеже 50–60-х гг. XIX столетия показывает, что комитет пока еще был загружен большим количеством рукописей, среди которых были богослужебные тексты, исторические исследования, работы на иностранных языках, а также набиравшие популярность разного рода картины и изображения. В-пятых, для профессионального рассмотрения всей продукции, поступавшей в комитет, духовные цензоры должны были обладать большими богословскими знаниями и филологическими навыками, определенным литературным вкусом и знанием всех узаконений и распоряжений Синода в сфере духовно-цензорского контроля. Итогом всего этого должно было быть максимально осторожное и строгое оценивание поступавших текстов. В случае с о. Фотием поводом для его увольнения послужила в том числе его мягкость и снисходительность к авторам и их рукописям. Особенно ярко это продемонстрировали дела связанные с изданием монографии П. П. Пекарского и статьи в журнале «Библиотека для чтения». И это только те дела, которые удалось выявить и изучить. С большой долей вероятности можно предположить, что в ходе дальнейшей исследовательской работы удастся выявить еще целый ряд подобного рода дел.