Гоголь и современность. Просторечные украинские имена как источник замысла «Мертвых душ»

Традиционно в работах, посвященных религиозным началам литературы или фольклора, исследуется, как духовное проникает светское. Но есть и обратный процесс. Порой светское вторгается и подавляет духовное. Наглядный пример подобного влияния в народной культуре мирских и светских начал на церковные и религиозные представляет собой одна малопримечательная, на первый взгляд, выписка Н. В. Гоголя, сделанная им еще в начале творческого пути, в первые месяцы пребывания в Петербурге (куда начинающий литератор прибыл по окончании Гимназии высших наук в Нежине). Эта выписка оказала, как выясняется, чрезвычайно значимое влияние на поэтику и творчество Гоголя в целом, вплоть до формирования замысла главного его произведения — поэмы «Мертвые души». Выписка представляет собой перечень имен, которыми наделялись некогда при крещении уроженцы Южной Руси¹. Гоголь переписал эти имена в 1829 г. в свою «Книгу всякой всячины, или подручную Энциклопедию», взяв их из известной «Грамматики малороссийского наречия» А. П. Павловского (1818 г. изд.)². (И у Гоголя, и у Павловского список называется «Имена, даемые при крещении». Правильнее и привычнее, конечно, «Имена, даваемые при крещении», но в те времена писали так.)

Что же представляет собой этот список и чем он важен для понимания главных особенностей гоголевского творчества? Имена здесь исключительно просторечные; они выстроены по алфавиту и сопровождены толкованиями — именами общепринятыми. Так, к первому малороссийскому имени, в разных формах, «Андрій, Андрійко, Андрусь», — дается пояснение: «Андрей» (IX, 528). Далее следуют «Вивдя, Овдю́шка, Евдо́ха — Евдокия»; «Ганна, Галя, Галька — Анна»; «Га́па, Га́пка, Гапу́ся — Агафия» и так далее, всего семьдесят два простонародных украинских имени.

Изучение гоголевского творческого пути показывает, что список составлялся даже не для создания художественных произведений, а для задуманной незадолго перед тем, еще до того, как Гоголь стал писать повести из украинской жизни, историко- этнографического труда — «Истории Малороссии». Конкретно, список предназначался для «народоописательного» отдела этого сочинения, — такими отделами принято было сопровождать в то время исторические труды. То есть изначально список имел для Гоголя строго этнографическое (а не «эстетическое») значение.

Однако, судя по написанным вскоре малороссийским циклам «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород», именно отсюда, из перечня А. П. Павловского, Гоголь черпал имена своих многочисленных украинских героев. Более половины имен, почти сорок (из 72-х), использованы им при создании его ранних повестей.

Большинство крестильных имен в перечне выглядят как клички: «Гриць-ко, Грицик, Гриць»; «Дмитро, Дмитрик, Дмитрусь», «Евтух»; «Левко»; «Па-ра́ска»; «Соло́ха»; «Тымиш, Тимось»; «Харько»; «Хивря» (IX, 528–529).

Возникает вопрос. Как могут в крещении людям даваться такие имена — Параска, Приська, Зинько, Харько? Список, озаглавленный «Имена, даемые при крещении», говорит именно об этом. Но, как это ни странно и ни дико, но это именно так — Грицьками, Паньками, Евтухами крещаемые действительно назывались когда-то на Южной Руси. Ошибочно, напротив, думать, что это только клички или принятые в простонародье уменьшительные или уничижительные прозвища. В этом случае мы имеем дело с явлением совершенно особым. Дело в том, что на Украине в свое время сложилась реальная практика, когда Солохами, Стехами, Хринями, Химками, Гарась-ками, Гавриками, Гапонами (от греч . Агафон) называли человека не только в бытовом общении, но и у самой крещальной купели, т.е. в самом христианском обряде. Как это ни невероятно, ни нелепо, но это факт. Из суеверных представлений крещаемому на Украине давалось не имя святого, а его уменьшительный вариант.

Особое внимание на это обратил в свое время один из первых рецензентов гоголевских «Вечеров…» украинец Анд. Я. Стороженко. Говоря об « именах крещеных, присвоенных у нас простолюдинами» (курсив А. Я. Стороженко), он сообщал: «У нас пан-отец, как мы величаем священника, нарекая мальчика Григорием или Пантелеем, обыкновенно приветствует родителей, в угождение им, с новорожденным Грицьком или Паньком, что повторяет и баба, принявшая младенца от купели; и таким образом от колыбели до могилы окрещенные в сих, по поверью, уменьшительных именах, носят оные...»³

Много лет спустя другой автор, известный украинский лексикограф Б. Д. Гринченко в капитальном четырехтомном «Словаре украинского языка», в свою очередь, отразил это явление — выделил соответствующий, еще более объемный, чем у Павловского и Гоголя, раздел, назвав его «Крестные имена людей» (именно так — «Крестные имена.»)4. Гринченко тоже перечислял украинские прозвища и клички, которые получали при крещении уроженцы Малороссии: «Андрiец» (Андрей); «Вiвдя» (Евдокия); «Мамрось» (Амвросий), «Махтод» (Мефодий), «Палiй» (Пантелеимон), «Самко» (Самуил), «Вакула»

и др.⁵ (последнее имя — имя героя «Ночи перед Рождеством» — представляет собой простонародную форму имени прп. Вук о ла, епископа Смирнского.)

Спустя еще полвека на эту же южнорусскую практику обратил внимание историк Н. И. Ульянов в своем известном труде «Происхождение украинского сепаратизма» (труд посвящен изучению истоков националистических, сепаратистских тенденций в Южной Руси). Н. И. Ульянов писал об окончательно украинизированных к началу XX в. святцах, в которых, по словам исследователя, «греко- римские и библейские имена святых, ставшие за тысячу лет своими на Руси, заменены обыденными простонародными кличками — Тимошь, Василь, Гнат, Горпина, Наталка, Полинарка»⁶. «В последнем имени, — отмечал историк, — лишь с трудом можно опознать святую Аполлинарию. Женские имена в “молит о внике” звучат особенно жутко для православного уха, тем более, когда перед ними значится “мученица” или “преподобная”: “Святыя мученицы Параска, Тодоська, Явдоха”. Не успевает православный человек подавить содрогание, вызванное такой украинизацией, как его сражают “святыми Яриной и Гапкой”. Потом идет “мученицы Палажка и Юлька” и так до… “преподобной Хиври”»⁷. Есть в украинском молит о внике и апостол Онисько, мученик Оверко, преподобный Омелько⁸.

• Н.    И. Ульянов сообщал, что берет эти примеры из «Молит о вника для вжитку украинской православной людности» («Молитвенника для употребления украинского православного населения»). Вторым изданием этот «Молит о в-ник…» вышел во второй, послевоенной половине 1945 г. в Западной Германии, в Мангейме⁹. По-видимому, издание предназначалось для советских военнопленных из немецких лагерей, из которых англичане и американцы формировали тогда «невозвращенцев» (Мангейм находился в американской оккупационной зоне). Особый расчет делался при этом на уроженцев Украины, т. е. на разделение русского народа по местечковому признаку. Практика издания книг для русскоязычных военнопленных в то время существовала. Так, издательство YMCA в 1942–1945 гг. выпустило в свет более сорока книг с грифом «Для исключительного пользования военнопленных». Печатались Пушкин («Евгений Онегин», «Капитанская дочка»), Гоголь (включая «Тараса Бульбу», во второй, полной редакции¹⁰), Лермонтов, Достоевский, Толстой (включая «Севастопольские расс казы»¹¹), Тургенев, Лесков, Чехов¹².

Выпуская «Молит о вник…», издатели, судя по всему, рассчитывали на предателей вроде Андрия в «Тарасе Бульбе». Повесть Гоголя в те годы была активно востребована с обеих сторон. Выброшенная в послереволюционные годы (в 1927 г.) из школьной программы в России, она в 1943 г. была вновь включена в школьные хрестоматии. Начиная с 1942 г., отрывки из «Тараса Бульбы» печатались в военных сборниках, вошли в репертуар армейских и фронтовых ансамблей художественной самодеятельности, читались перед солдатской массой. Повесть была зачислена в «Рекомендательный список художественной литературы для начальствующего состава» (подписанный к печати 24 мая 1843 г. Политуправлением Краснознаменного Балтийского Флота)¹³. Отдельные издания «Тараса Бульбы» появились в Москве, Ленинграде, Горьком, Куйбышеве, в Военно- морском издательстве Народного комиссариата ВМФ СССР, в Военном издательстве Народного комиссариата обороны СССР. (Нельзя не отметить, однако, некоторые недостатки этих изданий. Ради «интернационализма» в то время сокращению в гоголевской повести подверглись все эпизоды с участием корыстолюбивого торговца Янкеля.) На оккупированной территории в годы вой ны действовал партизанский отряд имени Тараса Бульбы; фронтовики говорили даже о возможном учреждения ордена Тараса Бульбы (хотя это и литературный герой). В типографии партизанской бригады им. А. Флегонтова в 1944 г. была напечатана отдельным изданием поэма партизана Е. Авсянкина «Отец-патриот», написанная по мотивам «Тараса Бульбы». Традиции «Тараса Бульбы» воплотились в творчестве советских поэтов (К. М. Симонов, «Тарас Бульба»; Л. С. Первомайский, «Копье Тараса»; А. А. Сурков, «Разведчики вышли к Днепру»; И. И. Рядченко, «Тени»), в военных произведениях Б. Л. Горбатова, Л. М. Леонова, М. А. Стельмаха, А. А. Фадеева, в творчестве российских писателей- документалистов¹⁴.

«Встречное», собственное, в перетолкованном виде употребление получили образы гоголевской повести у противоположной стороны. В годы Великой Отечественной вой ны «бульбовцами» (по имени Тараса Бульбы) называли себя члены коллаборационистской, антирусской повстанческой армии под предводительством М. Д. Боровца — взявшего себе псевдоним гоголевского героя (эмигрировал потом в Канаду)15. «Адаптация», приспособление повести Гоголя для националистических, сепаратистских «нужд» начиналась в южных землях русской империи еще в конце XIX — начале XX вв. В «сражение» с «Тарасом Бульбой» тогдашние идеологи украинского сепаратизма вступили с помощью беззастенчивого подлога, подтасовок и спекуляций. В то время была издана целая серия псевдопереводов «Тараса Бульбы» на украинский язык, где все слова автора- бандуриста о преданности (и принадлежности) южнорусских казаков Русской земле вымарывались и исключались. Инициатива подделок исходила от известного украино-польского националиста П. П. Чубинского, автора стихотворения «Ще не вмерла Украї-на» (1862) со «знаковыми» заключительными строками: «Ой, Богдане, Богдане, / Славний наш гетьмане! / Нащо оддав Україну / Москалям поганим?» (стихотворение в 2003 г., без этой финальной строфы, легло в основу гимна «незалежной» Украины). В 1874 г. в Киеве при поддержке Чубинского был издан «перевод» «Тараса Бульбы» на украинский язык (перевод-фейк, употребляя современное выражение), выполненный харьковским литератором М. О. Лободовским. В этом издании вместо гоголевских слов о казачестве как «широкой, разгульной замашке русской природы» появился «широкiй розмах вiльнойi розлогойi натури украйiньскойi»; вместо «русская сила» было напечатано «украйiньская сила» и т. д., — во всех почти четверти сотни случаях, где в повести встречается слово «русский». Предсмертные слова Тараса о русском Царе были «переведены» Лободовским следующим образом: «Вже й тепер почуваюцця далекi й близькi народове, що постане на Вкрайiнi свiй царь…»16

Одним из результатов такой «украинизации» повести Гоголя стало то, что в 1942–1945 гг. «бульбовцы» М. Д. Боровца воевали на стороне немцев. Их местечковой национализм был даже не столько антисоветским, сколько именно антирусским. Даже с «единоверным», по предательству, А. А. Власовым они сотрудничать отказывались, потому что тот, мол, москаль и «империалист»17.

Парадоксально, но предатели- андрии тоже брали себе в образец обличающую предательство повесть Гоголя, и примеряли на себя образ Тараса. Опять происходило — видимо, уже традиционно для пограничной украинской культуры — искажение человеческой пошлостью и значения имени героя, и самого его облика, противостоящего этой пошлости. В самой украинской жизни, как ранее в извращении прп. Февронии и вмц. Параскевы и других святых в Хиврь и Парасок, происходило превращение Тараса Бульбы в Бульбу- Боровца18. По-видимому, факт этих «трансформаций» представляет собой уже непреодолимое и неизбежное превращение в народе, отходящем от Православия, отпадающем от Церкви, образов в «образины» (I/II: 95, 99, 118).

Возвратимся к обезображенным тотальной украинизацией церковным святцам. Впервые молитвенник, описанный в 1966 г. Н. И. Ульяновым, вышел в свет отнюдь не за границей. Впервые он был издан в послереволюционном 1919 г. в самой России. Издание было осуществлено в Киеве переводной секцией т. н. «Всеукраинской православной церковной рады» (организации светской). Инициатива исходила от руководителя этой секции, тогдашнего настоятеля киевского Софийского собора протоиерея Василия (или Васил я ) Лип-ковского (настоятельство в главном соборе Киева было получено Липковским, за его революционные взгляды, от большевиков¹⁹). Вскоре Липковский стал учредителем основанной тогда же неканонической (самосвятской) Украинской автокефальной православной церкви (т. н. собрания «липковцев») — псев-доцерковного обновленческого объединения, враждебного Русской Православной Церкви.

Объясняя украинизацию святцев, Василь Липковский заявлял (цитата приводится в переводе с украинского): «Миновала мрачная пора порабощения украинского народа, когда запрещалось ему и учиться и молиться на родном языке… <…> Развалилась на Украине бывшая российская казенная Церковь, “Церковь-гроб”, как называл ее Тарас Шевченко, которая была в руках московского самодержавия орудием порабощения, угнетения и обмосковления украинского народа. Воскресает для новой жизни старинная свободная Украинская Церковь, Церковь автокефальная, <…> родная украинскому народу по языку, обычаям и обрядам»20.

Проблему пагубного расцерковления, проблему «мертвых душ» Гоголь поднимал уже в ранних своих повестях, т. е. рассматривал это явление не только на общероссийском и мировом, но изначально на малороссийском материале. Сатира Гоголя затрагивает не только северную Русь, но и, в не меньшей мере, южную²¹. Именно о малороссиянах идет речь в самой первой напечатанной в петербургском журнале повести Гоголя «Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала», герои которой: Ивась, Терешко, Бисаврюк, Корж, Петрусь с Пидоркой. По свидетельству матери Гоголя, в этих именованиях героев

«Бисаврюка…» он использовал имена мужиков в родовом имении Васильевке. Еще будучи подростком, Гоголь находил эти имена « странными ». Мать сообщала близкому родственнику по поводу присланной сыном повести, что в ней «помещены мужиков наших имена и фамилии, которые он находил странны-ми»²². То есть гоголевские размышления о «мертвых душах», воплотившиеся в замысле одноименной поэмы, простираются еще глубже, уходят в детские и юношеские впечатления Гоголя, когда он еще жил в родном доме. Рассказчик «Бисаврюка…» замечает: времена были «жесткие», «несмотря на все усилия отца Афанасия растрогать своих прихожан проповедью, он только мог видеть широкие их пасти, которые они со всем усердием показывали в продолжение его речей»²³. Эти непроницаемые для христианской проповеди лица, подобные тем, что делали потом русскую революцию 1917 г. (подобные Васил ю Липковскому в Киеве), «жили», очевидно, уже в гоголевские времена.

Появление в 1829 г. в гоголевской «Книге всякой всячины…» словаря украинских простонародных имен имеет самое непосредственно отношение к гоголевской поэтике в целом. В его художественные произведения попали не только имена (в большом количестве), но и — что более важно — сама сокрытая идея, заключающаяся в соотнесенности в списке «пошлых» и сакральных имен. Совсем не случайно ряд героев, носящих уменьшительные прозвища-к  лички, был потом продолжен Гоголем в итальянской повести «Рим». Украинских Солох, Парасок и Горпин дополнили здесь итальянские Тетты, Тутты и Нанны (III/IV: 208), также носительницы имен святых (католических и общехристианских). Прозвище Тутта указывает на имя мученицы Татьяны, Тетта — святой Терезии Авильской, Нанна носит имя Аннунциаты, означающей «благовещение» (что подразумевает Пресвятую Богородицу). Под итальянским Пеппе в «Риме» подразумевается имя Джузеппе, т. е. святого праведного Иосифа Обручника.

Гоголь вполне сознательно использовал контраст между украинской (или итальянской) кличкой и настоящим именем святого. Уже в период создания первых повестей писатель задумывался над проблемой «пошлости пошлого человека» (VI, 81)24 — над тем, как под земными Грицьками и Стець-ками скрываются святые Григории и Стефаны, как в пошлых помещиках Дов-гочхунах погребены героические Тарасы.

В этом заключается отличительная черта Гоголя как писателя — авторское соотнесение героев его произведений с канонизированными святыми. Так, в незавершенной драме «Альфред» таким героем является английский король Альфред Великий, причисленный к лику святых в Англиканской Церкви (в этой пьесе упоминается еще одно канонизированное лицо, в том числе в Православии, — это мц. Эбба Младшая, игумения Колдингемская). Для героев «Тараса Бульбы», Тараса и Остапа (или Евстафия) писатель избрал имена выдающихся поборников Православия, свтт. Тарасия Константинопольского и Евстахия Антиохийского. Героине другой повести «Миргорода», «Старосветские помещики», Гоголь дал имя не менее известное — благоверной царицы Пульхерии, тоже ревнительницы Православия. Эту святую, «умную» Пульхерию, Гоголь дважды упоминал и в одной из своих университетских лекций (VIII, 168). И хотя в украинском языке имеется кличка, производная и от этого имени — «Пулхера»25, праведная «Пульхеря»26, — однако у Гоголя достойные представители южнорусского общества, «малороссийские старинные и коренные фамилии» (I/II: 283), опрощающей украинизации не подвергаются. Примеры можно продолжать.

На первый взгляд только смех могут вызывать в произведениях Гоголя имена еще нескольких героев, в которых переплетение комического и святого обращает к церковным святцам. Мошенник Мурзафейкин в «Игроках» носит вымышленное имя Псой Стахич Замухрышкин. Погубивший свой талант в бумажной переписке герой «Шинели» называется Акакием Акакиевичем Башмачкиным .

Но с комическим эффектом у Гоголя всегда связан подтекст вполне серьезный — вразумляющий. Рассказчик «Вечеров…» на этот счет замечает: «Я <…> люблю, <…> чтобы <…> вместе и услаждение и назидательность была…» (I/II: 165). Преподобный Псой Египетский — это коптский святой IV в. Имя Акакий носят несколько святых, в том числе прп. Акакий Синайский, «иже в Лествице свидетельствованный»27. В сочетании с «бранными» фамилиями (Замухрыш-кин, Башмачкин) непривычные, «неблагозвучные» для русского уха церковные имена в свою очередь как бы «продолжают» список малороссийских имен-кличек, даваемых, по южнорусской традиции, человеку в крещении.

Одно из простонародных имен, данных Гоголем его малороссийским героям, представляет собой даже пример «расслоения» значений в одном отдельно взятом имени. Такой «двузначной» кличкой, содержащей в себе и отрицательные, «пошлые», и положительные, высокие коннотации, является прозвище Солопий. Хоть это имя и отсутствует в сделанном Гоголем списке из книги А. П. Павловского (нет там также имен Пидорки, Вакулы, Самко, Ивася и др., встречающихся в гоголевских произведениях; очевидно, что Гоголь, уроженец Полтавской губернии, знал больше украинских имен-кличек, чем Павловский, родившийся между Глуховым и Рыльском), но именем Солопия Гоголь наделил в 1830–1831 гг. сразу двух героев: персонажа незавершенной повести «Страшный кабан» (Солопий Чубко) и героя «Сорочинской ярмарки» (Солопий Черевик) (фамилия Черевик в свою очередь предваряет будущую «унизительную» фамилию Башмачкин). Значение имени Солопий содержит два разных вполне «контрастных» смысла, прямо задающих движение от «пошлого» к высокому. С одной стороны, это «ротозей», с другой — мудрый библейский царь Соломон: «Солопiй, пiя, м. рото-зей»28; «Солопiй, пiя, м.=Саламон? Г<улак>-Арт<емовский>…»; «Саламон <…> Соломон»29 (ср. также: «Соло́ха — Соломонида»; «Имена даемые при крещении»; IX, 529).

Вопросительный знак при втором приведенном толковании («Солоп i й, пi я , м.=Саламон?..») принадлежит Б. Д. Гринченко, а следующей далее пометой «Г<улак>-Арт<емовский>» лексикограф указывал на источник — басню П. П. Гулака- Артемовского «Солопий та Хивря» (1819). Гоголь прямо обращался к басням Гулака- Артемовского, как при создании «Страшного кабана», так и при написании «Сорочинской ярмарки» (об этом свидетельствуют не только имена Солопий и Хивря в этих повестях, но и эпиграф к XII главе последней повести: «“«Чим, люде добрi, так оце я провинився? <…>» — сказав наш неборак…” Артемовский- Гулак. Пан та собака») (I/II: 108).

Вопреки суеверной традиции, сложившейся на Украине, — наделения людей кличками при самом крещении (эта традиция нашла отражение не только в церковной практике, но и в языке; на это и указывают свидетельства А. П. Павловского, Н. В. Гоголя, Б. Д. Гринченко, В. К. Липковского, Н. И. Ульянова), украинский сепаратист П. А. Кулиш (первый биограф Гоголя; в 1847 г. был осужден за антиправительственную деятельность; до 1851 г. находился в ссылке в Туле) вступил с Гоголем в заочный спор по поводу достоверности его малороссийских картин и, в частности, об употреблении в «Сорочинской ярмарке» имени Солопий (к 1861 г., когда был затеян этот спор, Гоголь уже умер, в 1852 г.).

П. А. Кулиш, помимо участия в деятельности сепаратистского Украинославянского общества (за что и был осужден в 1847 г.; организаторы называли свой кружок Обществом Святых Кирилла и Мефодия) проявил себя еще и тем, что, предваряя упомянутые искажающие украинские переводы «Тараса Бульбы» конца XIX — начала XX вв., на протяжении десятилетий печатал в посмертных собраниях сочинений Гоголя в качестве основной первоначальную, краткую редакцию повести30, главным образом затем, чтобы избежать упоминания главным героем в финале произведения о значении русского царя и Православия в мировой истории: «…Узнаете <…>, что такое православная русская вера! <…> …Подымется из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..» (I/II, 413). Согласно хронологии повести, под «своим царем» Тарас Бульба подразумевает первого помазанника из рода Романовых Михаила Феодоровича31. В первой редакции повести этих слов героя еще не было, хотя прорусский, общерусский пафос повести был вполне очевиден и в ее краткой редакции. Однако вторая редакция была Кулишу особенно не по душе (как и всем последующим украинским националистам). Политические убеждения Кулиша отличались резко негативным отношением не только к русскому царю, но и к Церкви, а также, вполне закономерно, и к трагическому прошлому Южной Руси. В конце жизни Кулиш заявлял: «…В <Киево->Печерском монастыре ревнители православия проповедывали крайнюю нетерпимость ко “врагам Божиим <…>”… <…> … Невежественные архиереи малорусские <…> объявляют латинцев бисовыми Ляхами… <…> …Понятия о <…> врагах Божиих <…> делаются достоянием украинской массы, которая, называясь християнами, по своему культурному развитию стояла ниже “поганых” татар. <…> …Гоголь <…> принимал на веру все, что терпела бумага в темных монашеских кельях… <…> Козацкий потомок был преисполнен веры в то, что существовало только в воображении фанатиков да в сердце беспощадных обманщиков массы»32.

Кулиш, полемизируя с Гоголем, затрагивал и вопрос об именах его малороссийских героев, в частности, «критиковал» имя героя «Сорочинской ярмарки» Солопия Черевика. Кулиш обвинял Гоголя в том, что тот будто бы намеренно «карикатурно» употребил это имя, что такое именование якобы объясняется незнанием Гоголем (уроженцем Малоросии!) украинской действительности33. Это и другие заявления Кулиша о «незнании» Гоголем украинской жизни были продиктованы ярко выраженной политической оппозиционностью критика («украинофильство» привлекалось полемистом только из тактических соображений, было лишь оружием)34. Ангажированные обвинения Кулиша в адрес Гоголя критики, конечно, не выдерживают. Гоголь, подлинный ценитель и знаток южнорусского края, внимательный этнограф и наблюдатель народного быта, при всей своей любви к «малой» родине, малороссийскую действительность никогда не идеализировал (в отличие от своих фанатичных, не по разуму, земляков из числа сепаратистов)35.

Избегая идеализации — а поэтому наделяя типичных представителей украинского народа теми самыми прозвищами и кличками, под которыми они и существовали в жизни, — Гоголь, по сути, изобразил в своих малороссийских повестях процесс, похожий на тот, на который указывал сначала Н. М. Карамзин и о котором неоднократно потом упоминали представители радикального крыла славянофильства (тоже националистически настроенные). В малороссийских циклах Гоголя нашло отражение расслоение народа, т. е. отделение образованного, «высшего» сословия от «низшего», менее образованного. Н. М. Карамзин в записке «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» 1811 г. (эта «Записка…» стала известна Гоголю предположительно с 1831 г.36) писал: «Дотоле от сохи до престола россияне сходствовали между собою некоторыми общими признаками наружности и в обыкновениях; со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний»37.

В отличие от Карамзина (и последующих радикалов- славянофилов) Гоголь в «Вечерах…» и «Миргороде» отразил процесс в целом похожий, но показал его (как славянофил- государственник38, как художник- христианин) с несколько иной стороны, непривычной применительно к сложившимся стереотипам. Гоголь изобразил, как сами «низшие» сословия — еще не вполне созревшие и не достаточно образованные представители простонародья — отделяются от «высших», постепенно погружаясь во вполне «комфортные» и «удобные» для себя, но «дремучие», далекие от Церкви и христианской культуры псевдонациональные «традиции», возвращаясь, по сути, в язычество. В недостойном, не отвечающем христианским заповедям поведении героев «Ночи перед Рождеством», «Вечера накануне Ивана Купала» и других повестей, Гоголь показал, как вопреки свершившемуся движению мировой истории (сказавшемуся наглядно в поклонении языческих волхвов Родившемуся Спасителю; показательно, к примеру, разделение Гоголем мировой истории на два главных отдела в одной из его университетских лекций — «Знатнейшие народы древних времен» и — «Знаменитые народы с Рождества Христова»; VIII, 84, 90) в обществе, подверженном расцерковлению, происходит обратный процесс — совершается «регрессивное» движение. Оно проявляется в оборотном возвращении, «сползании» простонародья к древним, дохристианским верованиям и «сопутствующему», соответствующему образу жизни39. В таком обществе изменяются, становясь «двоеверными», и святые даты календаря и месяцеслова. Становится, например, возможным «колядовать и славить Христа» (I/II, 167; курсив мой. — И. В.) (гоголевский пасичник, простодушный рассказчик «Ночи перед Рождеством», в самом начале повести по воле автора «проговаривается»: «Говорят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за Бога, и что будто оттого пошли и колядки. Кто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать. Прошлый год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря, что будто сим народ угождает сатане. Однако ж <…> в колядках и слова нет про Коляду…»; I/II, 167). (Славянские коляды ведут начало от древнеримских январских «календ», языческого праздника новорожденного солнца.) Святой Иоанн Креститель в расцерков-ленном, «новом» обществе становится Иваном Купалой (I/II, 167), «св<ятым> Iваном Хрестителем»40; имена других святых превращаются, даже в церковном обряде, в самом крещении, в клички.

Проблема «мертвых душ» обывателей — в том числе деревенских и простонародных — в полной мере была поставлена Гоголем уже в ранних украинских циклах, в «Вечерах…» и «Миргороде». Еще Аполлон Григорьев указывал: «Гоголь впервые выступил на литературное поприще с своими “Вечерами на хуторе близ Диканьки”. Это были еще юношеские, свежие вдохновения поэта, <…><но> в то же <…> время и здесь <…> выступает ярко особенное свойс тво таланта нашего поэта — свой ство очертить всю пошлость пошлого человека <…>, <сквозит> негодование над утраченным образом Божиим в человеке…»⁴¹

Именно в и дение писателем в человеке образа и подобия Божия — подчас закрытого «вековыми накопленьями» (XII, 110) или личной «пошлостью» — и составляет принципиальную особенность Гоголя-с атирика. Ибо, несмотря на комическое именование героев «Вечеров…» Грицьками, Харь-ками и Стецьками, все они, названные кличками, тем не менее являются носителями имен святых, а подчеркнутое обращение к причудливым, режущим слух прозвищам — Псой, Акакий — заключает не только насмешку над этими именами, но и содержит в себе завуалированную, но недвусмысленную авторскую подсказку, служит напоминанием об источнике непривычных имен — о святцах и святости, чем герои, обличаемые Гоголем, будучи крещены от рождения святыми именами, не обладают (отчего и заслуживают лишь кличек, а не полных имен, т. е. смеха, а не одобрения).

Конечно, напоминание о святости в «комичных» на слух именах является проблемным для автора, рискующего быть непонятым. Но именно это «двоякое» в и дение, «двусторонний» взгляд Гоголя на своих неидеальных героев — представителей удручающей «пошлости», носящих имена святых — составляет одну из принципиальных особенностей его поэтики.

Позднее в одном из «Четырех писем к разным лицам по поводу “Мертвых душ”» Гоголь замечал о своих героях: «Эти ничтожные люди, однако ж, ничуть не портреты с ничтожных людей; напротив, в них собраны черты от тех, которые считают себя лучшими других, разумеется только в разжалованном виде из генералов в солдаты» (VI, 83). Каждый человек, созданный по образу и подобию Божию, несет на себе отпечаток этой божественности — более или менее зримый «первообраз», который он исказил или извратил в себе, отступая от Отеческого замысла о нем Творца — «божественного обнажихся образа»42. Составление списка «Имен, даемых при крещении» — один из ранних этапов, связанных с этими гоголевскими размышлениями.

Имя, даваемое в крещении, с покровительством святого, призывает человека к святости, к восстановлению в себе чаемого образа и подобия. Согласно Гоголю, несмотря на искажение, все-таки то святое, что несут в себе христианские образы, «пробивается» сквозь окарикатуренные изображения, как, к примеру, весть о Воскресении пронизывает простонародную малороссийскую «Виршу, говоренную Гетьману Потемкину запорожцами на Светлый Праздник Воскресения», тоже переписанную Гоголем в его «Книгу всякой всячины...» (IX, 502-505). В пасхальной вирше — представляющей собой своего рода украинскую простонародную редакцию «Божественной комедии» Данте (вдохновленную песнопениями Триоди: «Двоеденствует Лазарь во гробе, сущыя от века видит умершыя, тамо зрит страхи странныя: множество не-исчетное адовыми держимое узами.»⁴³) — есть, например, такие «опрощающие» строки: «Прадед Адам и дядько Хам заиграли в свирели, / Закричали, затрещали, як Христа заглядели. <.> Святый Афет, узявши мушкет, выстрелив на гасло…» (IX, 504–505). Здесь библейские лица, праотцы Адам, Иафет, «дядько Хам» также предстают в виде малороссийских персонажей, в разжалованном виде «из генералов в солдаты» (VI, 83). Подобные сюжеты подчас закрадывались и в старинные малороссийские иконы . В романе «Гетьман» Гоголь упоминает, к примеру, как «народные» художники (подобные кузне-цу-«иконописцу» Вакуле) изображали «Авраама, прицеливающегося из пистолета в Исаака», или «св<ятого> Дамияна, сидящего на колу» (VII, 110).

И тем не менее вера пробивается и сквозь искаженные имена и образы. Часто на старинных украинских иконах («народного» происхождения) рядом с тем или иным библейским или евангельским образом изображалась фигура совершенно бытовая, казацкая, в кунтуше, с усами, даже при казацком оружии44. Но именно эти почти карикатурные образы и являются одним из вероятных источников восклицания в «Тарасе Бульбе» рассказчика-бандуриста о подвиге в смертельном бою атамана Кукубенка: «.Хлынула ручьем молодая кровь. “Садись, Кукубенко, одесную Меня!” — скажет ему Христос.» (I/II, 386–387). В свою очередь, желание Тараса о том, чтобы «все бусурмены поделались бы наконец христианами» (VII: 227), тоже представляет, по сути, «парафраз» церковного слова, например, одного из песнопений в Триоди постной: «…Сподоби, <Господи>, всех благоугодити Тебе добре и <…> послу-жити Тебе, Христе…»45 (курсив мой. — И. В.). Искажение в падшем человеке образа и подобия Божия, по Гоголю, не бесповоротно. Предмет его постоянных размышлений — возрождение «мертвых душ», возвращение человека в его «первое достояние»46.

С другой стороны, в «народном православии», в простонародном быту происходит, согласно гоголевским наблюдениям, искажение не только христианских имен и святых образов. Порой встречается и соответствующее вопиющее псевдобогословствование. Происходит, таким образом, целый ряд взаимосвязанных процессов. Искажение имени сопровождается искажением иконы; тут же происходит и искажение слова, «словесной иконы». Подвергаются извращению не только церковные имена и зримые образы святых, но и религиозные понятия — представления из числа наиболее значимых, составляющих богословскую картину мира47. Гоголь многократно указывает на то, как люди, считающие себя христианами, часто говорят и исповедуют в качестве христианских взгляды далеко не христианские, — «проповедуют» воззрения языческие или просто невежественные. Так, винокур в «Майской ночи…» авторитетно заявляет — со всей важностью знатока в духовных вопросах, — что «только огонь из люльки может зажечь оборотня» (I/II, 145). Или девушка- утопленница в той же повести тоже «богословствует», бежит топиться и говорит: видно, Бог не велит мне жить на белом свете (I/II: 131).

И все-таки, несмотря на досадные недостатки, на людское невежество и подчас крайнее ожесточение героев «из народа», в целом русской жизни (малорусской и великорусской) присуще, по Гоголю, и глубокое восприятие, и воплощение в жизнь духовных ценностей, так, как это происходит в судьбе Тараса Бульбы и его сына Остапа.

Прослеживая разнообразные преломления и видоизменения бесчисленного множества «мертвых душ», происходящего в самой жизни, Гоголь полагал, что исправление человека требует тщательного анализа и обличения его настоящего, греховного состояния. Писатель считал, что прежде чем (как он выражался) «пялить глаза в будущее», следует разобраться c нынешними «мерзостями», ибо «пути и дороги к <…> светлому будущему сокрыты <…> в этом темном и запутанном настоящем» (VI, 108). Следствием точного исследования причин и истоков греха, очевидно, и явилось то, что Гоголь воочию представлял, или предвидел — как можно думать — многое из того, что случилось десятками лет позже его века, почти два столетия после выхода в свет «Вечеров…» и «Миргорода». Неумолимая логика душевной жизни, которую наблюдал в своих «пошлых» героях Гоголь, работала в данном случае на «опережение», «подсказывала» неизбежное будущее общественных процессов. Как бы ни старался человек обойти евангельские заповеди, его попытки всегда приводят результатам предсказуемым — лик, лицо человека потем-няется, иначе, как уже говорилось, происходит закономерная подмена образа «образиной». На примере возвращения в язычество героев малороссийских произведений Гоголь предсказал общий регресс человеческой истории в пре-дапокалиптические времена.

Гоголь, в числе прочего, предвидел, по-видимому, и упомянутое искажение и «потемнение» облика главного героя своей казацкой повести-эпопеи — Тараса Бульбы. Писатель, можно сказать, наглядно предсказал трансформацию Тараса Бульбы в самой истории современной Украины — употребление маски героя коллаборационистом Бульбой- Боровц о м, воюющим на стороне немцев против всего русского. Так, в повести «Вий» Гоголь изобразил, снаружи и изнутри — как некое единое душевное пространство («душевный город»)⁴⁸, — церковь именитого малороссийского пана-сотника, отца ведьмы (персонажа, который противостоит нерадивому воспитаннику Киевской Духовной академии Хоме Бруту): «Церковь <…> почерневшая, убранная зеленым мохом, <…> уныло стояла <…> на краю села. Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого служения. <…> …Лики святых, совершенно потемневшие, глядели <…> мрачно. <…> …Мрак сделался <…> сильнее, <…> мрачные образа глядели угрюмей… <…> Он опять увидел темные образа <…> и <…> черный гроб, стоявший в угрожающей тишине <…> среди церкви» (I/II: 433–434, 439, 442).

«Який пан, такий його и крам <храм>…» (IX, 566), — гласит украинская народная пословица. Эту пословицу Гоголь в свою очередь, как и «Имена, даемые при крещении», переписал в его рукописную «Книгу всякой всячины…», за пять лет до создания «Вия»⁴⁹. В конце самого «Вия» Гоголь наглядно подкрепляет возникающую невольно у читателя догадку, кому поклонялся сотник в его мрачном храме, изначально представляющем «мерзость запустения» (Мф 24:15): «Они приблизились к церкви и вступили под ее ветхие деревянные своды, показывавшие, как мало заботился владетель поместья о Боге и о душе своей. <…> … Духи (чудовища. — И. В. ) <…> так и остались <…> в дверях и окнах. Вошедший священник <…> не посмел служить <…> в таком месте» (I/II: 447, 449).

Образ угрожающего мрачного сотника в «Вии», почти колдуна, тоже у Гоголя не одинок. Его прямыми «прообразами» являются в гоголевском творчестве престарелые казаки- колдуны в «Ночи перед Рождеством» и «Страшной мести». Темные духи, завязнувшие в стенах церкви, в селе властного сотника, — образ самой его «мертвой души». Этот многозначительный образ из ранней повести (с завязнувшими, застывшими «героями») в свою очередь напоминает «немую сцену» единого «душевного города» «Ревизора» — административной государственной единицы, управляемой городничим с украино- польской фамилией Сквозник- Дмухановский. «Сквоз-ник» — дорогой сорт чая. Эта первая часть фамилии намекает на взятки Городничего от купцов; вторая часть происходит от украинского слова «дму-хати» — дуть, сквозить, ударять, бежать50. Первоначально фамилия героя была Сквозник- Прочуханский51. Согласно малороссийской поговорке, внесенной Гоголем в «Книгу всякой всячины…», «прочухана дать (высечь, проучить)»52 (IX, 555). Уездный Сквозник- Дмухановский — очевидная «родня» по повадкам и самому происхождению малороссийскому сельскому голове- взяточнику Евтуху Макогоненко в «Майской ночи…»53

Список «Имен, даемых при крещении» помогает, таким образом, понять и мрачную «иконографию» «Вия» — превращающуюся в «демонографию», и увидеть связь «бытовой» пошлости, выведенной Гоголем в ранних произведениях, с сатирой не только «Мертвых душ», но и «Ревизора».

Сами по себе имя и образ неразрывно связаны. Имя святого неотделимо от его жития, от облика подвижника (действительного или представляемого читателем при чтении жития). Имя и облик святого (нравственный, физический) тесно связаны и с его церковной, почитаемой иконой. Поэтому посягательство на имя в кличке неизбежно ведет и к посягательству на икону. Употреблением прозвищ вместо имен искажаются в конечном счете не только имена святых, но и все то, что собрано, в назидание читателю, свт. Дмитрием Ростовским — южнорусским уроженцем — в «Книгах житий святых». Представить себе житие, в котором рассказывалось бы о мученическом подвиге «украинизированного» персонажа, вроде св. Васьки54, или св. Любки, Гапки55, для православного сознания невозможно.

Прямая задача «преображения» русского человека — в том числе превращения южнорусских «Петрусей» в Петров и «Гапок» в Агафий — была поставлена Гоголем в 1835 г. в статье «Несколько слов о Пушкине». Здесь Гоголь замечал, что Пушкин —пока только «единственное явление русского духа», что «Русская история» лишь с Петра I «приобретает яркую живость»: «…До того характер народа большею частию был бесцветен» (VII, 272, 276). С этими размышлениями тесно связан замысел продолжения Гоголем его поэмы. Этим раздумьям во многом соответствует и ранний список «Имена, даемые при крещении», сочетающий в себе в одном ряду то, чего еще предстоит достичь — высокое, святое, и настоящее, современное, наличное — низкое и площадное, имена святых и их производные клички. В духе, на грани «бранных» и обидных прозвищ, представленных в простонародных «Именах…», и фамилии героев главного гоголевского произведения: Чичиков, Манилов, Коробочка, Ноздрев, Собакевич, Плюшкин. (Две их этих фамилий — Коробочка, Чичиков — украинские⁵⁶; фамилия Чичиков произведена от украинской загадки в той же «Книге всякой всячины…»: «Бигла чичиточка мимо мои вориточки, выбиг чичик, вона й стала»; IX, 539⁵⁷.)

К «уничижительным» украинским народным прозвищам примыкают фамильные прозвища других героев Гоголя — Довгочхун, Онучкин, Жевакин, Товстогуб, Яичница, тот же Бульба. Последний — герой хоть и положительный, и даже являющийся, по справедливости, примером для подражания, тоже, однако, персонаж далеко не «идеальный», разделяющий общие недостатки казаков — бражничество, мстительность, упрямство, непокорение властям (Рим 13:1) и пр.58; «двойс твенность» характера героя сказывается даже в самой его героической кончине: гибнет Тарас не только от рук поляков, но и от заурядного, мелкого пристрастия — приверженности к трубке: «“…Не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим ляхам”. <…> …Тем временем набежала <…> ватага и схватила его под могучие плечи» (I/II: 411). По поводу подобного «табачного патриотизма» (IX, 473–474) Гоголь в «Невском проспекте» иронически замечал: «…Уже так Провидение устроило, что где офицеры, там и трубки» (III/IV, 36).

Сам по себе взгляд на запорожцев тоже не всегда был таким, каким нам его оставил Гоголь, понимавший всю важность и необходимость борьбы Южной Руси против порабощения «татарами, турками и ляхами» (I/II, 214)59. Известный историк Малороссии Д. Н. Бантыш- Каменский, трудами которого пользовался, в числе других, Гоголь при создании малороссийских произведений, писал: «Запорожец играл на бандуре, припевая песни, но песни сии уподоблялись жестокому его нраву. Вместо любви и семейственного счастия он воспевал знаменитые убийства и разбои, предками его или им самим учиненные»60. (Мнение о том, будто «негативное отношение к прошлому козаче-ства <...> не характерно <...> для известных Гоголю книг»61, ошибочно.) Сам Гоголь в «Вечере накануне Ивана Купала», вспоминая о «давних», «жестких»62 временах казачества, устами рассказчика замечает: «…Тогда козаковал почти всякий и набирал в чужих землях немало добра… <…> Какого народу тогда не шаталось по всем местам: крымцы, ляхи, литвинство! Бывало то, что и свои наедут кучами, и обдирают своих же» (I/II, 115; курсив мой. — И. В.). Сходное замечание встречается в упомянутом незавершенном произведении Гоголя из английской истории, драме «Альфред»: «От датчан дурно, а от наших еще хуже. Всякий тан (имеется в виду родовитый английский землевладелец. — И. В.) подличает с датчанином, чтоб больше земли притянуть к себе» (VII, 358; курсив мой. — И. В.). «Знает» об этом и Тарас: «Знаю, подло завелось теперь в земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, <…> свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость <.> польского магната <.> дороже для них всякого братства» (I/II, 380; курсив мой. — И. В.)63.

Наделяя своих героев фамилиями Плюшкин, Яичница, Бульба, Жевакин и др., Гоголь употреблял подобные клички как «бранные», почти «ругательные» слова, назначая их на заслуженное обличение и побуждение к исправлению своих нерадивых современников. Отсюда в его произведениях такое значительное количество вроде бы только смешных и комичных, но довольно резких, несущих обличительную нагрузку слов: «гусак», «тюлень», «байбак», «протухлый кочан капусты», «олух», «колпак», «бревно», «тряпка», «свинья», «бабий башмак». Бранные выражения вместе с сатирическими фамильными прозвищами, с которыми выведены гоголевские герои, являются однопорядковыми художественными средствами Гоголя, едиными по своему экспрессивно-обличительному назначению. Однако те же самые бранные обличения заключают в себе и позитивный подтекст. Этот ободряющий аспект состоит именно в побудительном начале экспрессивно-резкого слова. Нуждающиеся в пробуждении от спячки, от смерти души «пошлые» персонажи гоголевских произведений — это еще не Григории, а Грицьки, не Стефаны, а Стецьки, не Февронии, а Хиври, не Пушкины, а Плюшкины64, но все они непременно должны стать лучше; их подлинно человеческие черты — образ и подобие Божие — должны пробиться сквозь покрывающую их кору, житейскую тину и пошлость. Вполне сознательно, в назидательных целях, Гоголь обыгрывает простонародную традицию, когда святые, дающие свои имена земным обитателям, превращаются в именах из Параскев и Февроний в Парасок и Хиврь. Другими словами, Гоголь, широко используя свой список «Имен, даемых при крещении», воспользовался и заключенной в нем — скрыто присутствующей и словно «готовой к воплощению» — идеей. Перечень крещальных простонародных имен А. П. Павловского «натолкнул» его на размышления о причастности носителей уменьшительных, «бытовых» кличек к сакральному, о необходимости их преображения.

Опрометчиво при этом думать, что спор об именах имеет теперь лишь археографическое, историко- архивное значение. Трудно сказать, когда он был начат. Во всяком случае, это традиция отнюдь не древняя. Сведениями о том, что, например, украинец Григорий Саввич Сковорода (с фамилией, весьма подходящей гоголевским «смешным» персонажам) мог бы именоваться в зрелом возрасте Грицьком , мы не располагаем. Герои простонародных диалогов Г. С. Сковороды тоже носят вполне «нормальные», церковные имена: Лука, Клеопа, Даниил, Лонгин.

Так или иначе, но спор об именах и кличках, о пошлых прозвищах и духовных традициях до сих пор не окончен. Полемика продолжается. Упомянутый сторонник украинизированных святцев, Василь Липковский, называвший церковнославянский язык «инструментом русификации»⁶⁵, в 1921 г. был лишен священного сана, а в 1937 г. расстрелян. Но в 1981 г. в США он был «канонизирован» одной из действовавших там самосвятских украинских псевдоцерквей, а в 1997 г. — причислен к священномученикам уже на самой «незалежной», — эта квазиканонизация состоялась тоже в неканонической раскольнической Украинской псевдоцеркви псевдопатриарха Яремы. В Киеве есть теперь улица в честь Васил я Липковского, а в Черкассах в 2019 г. изверженному из сана священнику, противнику всего церковнославянского, поставлен памятник. Пафосную речь против «москалей» произнес при открытии монумента президент П. А. Порошенко. Совершен был при открытии еще один «символический» акт — установка памятника была приурочена к получению известного «томоса» на автокефалию ПЦУ (который тут же и «презентовался»).

Изучение показывает, что гоголевская выписка «Имена, даемые при крещении» самым тесным образом связана с духовной этнографией писателя, с его наблюдениями над общерусским (великорусским и малорусским) народным менталитетом. Она отражает размышления писателя над искажением имен, житий и икон святых, богословского наследия Церкви в целом в жизни «пошлых», далеких от духовных традиций обывателей — «мертвых душ». Одновременно в раздумьях Гоголя о возрождении падшего человека — состояние которого он изображал начиная от Петрусей и Парасок, кончая Плюшкиным — заключается глубоко органичное писателю, в отличие от окружающих его радикалов разных мастей, стремление к примирению в Русской земле всего «враждующего и негодующего» (VI, 411). Создатель малороссийской «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» констатировал, что в России «все перессорилось» (VI, 93). По его убеждению, обретение чаемого единства возможно только в Церкви — не зараженной раздорами и «национальными» умствованиями, но в традиционной Русской Православной Церкви. В «Размышлениях о Божественной Литургии» он писал: «…Если общество еще не совершенно распалось, если люди не дышат полною, непримиримой ненавистью между собою, то сокровенная причина тому есть Божественная Литургия, напоминающая человеку о святой, небесной любви к брату» (VI, 394-395). Поэтому и в своей молитве, составленной накануне отправления в 1848 г. в Святую Землю, он просил: «Боже, <…> исправи молитву <…> и дай помолиться у Гроба Святого о собратьях и кровных своих, о всех людях земли нашей и о всей отчизне нашей, о ее мирном времени, о примирении всего в ней враждующего и негодующего, о водворении в ней любви и о воцарении Твоего Царства, Боже!» (VI, 411). Размышления Гоголя над списком простонародных украинских имен, над плачевным искажением облика человека «из народа» до сих пор не утратили своей актуальности, по-прежнему обнажают проблемы духовного воспитания общества.