Искусственный интеллект: объект виртуальной собственности или самостоятельный субъект?

В научной среде ведется дискуссия о том, можно ли признать за искусственным интеллектом (далее – ИИ) правосубъектность, или же следует придерживаться консервативной позиции, согласно которой ИИ является объектом собственности, к которому применима триада правомочий: владение, пользование и распоряжение.

Прежде чем перейти к рассмотрению вопроса о правосубъектности искусственного интеллекта, необходимо сделать отступление для формирования представления о том, в какой момент ИИ стал объектом правового регулирования, а также определить, что такое ИИ.

Канада, ставшая первой страной в мире по урегулированию ИИ, инициировала и разработала Общеканадскую стратегию искусственного интеллекта (2017 г.)1. Она включает в себя увеличение числа исследователей в области ИИ, создание единой системы разработчиков технологий и ресурсов на базе трех институтов (в Эдмонтоне, Монреале и Торонто), развитие мирового лидерства в выявлении экономических, этических, политических и правовых последствий внедрения технологий ИИ, повышение производительности научных исследований и наращивание возможностей для проведения инновационных исследований мирового уровня, содействие в расширении мирового сотрудничества для обмена передовым опытом, привлечение и удержание выдающихся талантов в области изучения ИИ в канадских университетах и промышленности, а также использование технологий ИИ для развития частного и государственного секторов.

В ответ на стремительное развитие технологий и правового регулирования в западных странах в Российской Федерации было разработано прорывное законодательство в области регулирования искусственного интеллекта. В частности, Президентом Российской Федерации был инициирован и одобрен Указ от 10 октября 2019 г. № 490 «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации» (далее – Указ Президента РФ № 490), который включает стратегию с широким понятийным аппаратом, раскрывающим специфику и значение цифровых технологий, а также устанавливает ключевые цели и задачи, направленные на обеспечение ускоренного развития искусственного интеллекта, проведение научных исследований в данной области, повышение доступности информации и вычислительных ресурсов для пользователей, а также совершенствование системы подготовки кадров в этой сфере2.

Согласно пп. «а» п. 5 Национальной стратегии развития искусственного интеллекта на период до 2030 года, утвержденной Указом Президента РФ № 490, ИИ определяется как комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека. Это предполагает поиск решений без заранее заданного алгоритма и получение результатов, сопоставимых с результатами интеллектуальной деятельности человека или превосходящих их. Данный комплекс представляет собой информационно-коммуникационную инфраструктуру, программное обеспечение (в том числе использующее методы машинного обучения), а также процессы и сервисы по обработке данных и поиску решений.

При анализе данного понятия возникает логичный вопрос: какие именно когнитивные функции способен имитировать ИИ? Если ИИ способен к имитации, то осуществляется ли этот процесс за счет наличия сознания?

Необходимо сразу подчеркнуть, что согласно когнитивистике, когнитивные функции являются самостоятельными процессами, обеспечивающими обработку информации, принятие решений и поведение субъекта.

Однако некоторые ученые (Корниенко, 2016: 82; Кузнецов, 2012: 32‒42) считают, что когнитивные процессы зависят от сознания, поскольку оно обеспечивает осознанное восприятие и понимание происходящего.

Подчеркнем, что сознание в психологии и философии рассматривается как процесс осознания и анализа собственных мыслей и действий3 (Филипченко, 2024: 8). Этот процесс способствует более глубокому пониманию как окружающей действительности, так и внутреннего мира человека.

Искусственный интеллект, функционирующий на основе бинарной логики (истина/ложь) и не обладающий физиологией живого организма, лишен способности к интроспекции, что ставит под сомнение его возможность полноценного участия в сферах, требующих глубокой эмоциональной и философской рефлексии. Поскольку сознание как способность субъекта наблюдать за своим внутренним состоянием включает в себя ощущения, эмоции, мысли и желания, а также предполагает возможность передачи информации о своем внутреннем состоянии другим субъектам, это, в свою очередь, ограничивает ИИ в понимании и выражении сложных аспектов человеческого опыта (Пенроуз, 2005: 274).

В частности, А.И. Балашова отмечает, что наличие у искусственного интеллекта когнитивных способностей, аналогичных человеческим, включает в себя возможность самообучения и решение поставленных задач без применения заранее заданного алгоритма (Балашова, 2022: 90‒98).

Способность к самообучению является ключевым аспектом познавательной деятельности, поскольку данное понятие подразумевает умение субъекта самостоятельно извлекать полезную информацию из окружающей среды, анализировать полученные данные, устанавливать причинноследственные связи и применять приобретенные знания на практике.

При разработке Федерального закона от 24 апреля 2020 г. № 123-ФЗ «О проведении эксперимента по установлению специального регулирования в целях создания необходимых условий для разработки и внедрения технологий искусственного интеллекта в субъекте Российской Федерации ‒ городе федерального значения Москве» и внесении изменений в ст. 6 и 10 Федерального закона «О персональных данных» законодатель, следуя вышеуказанной логике, выделил «самообучение» в качестве одной из ключевых когнитивных функций искусственного интеллекта (п. 2 ч. 1 ст. 2)1.

• С.    Белов и В. Катькало справедливо отмечают, что «сейчас происходит качественный переход от вычислительной эры к эре когнитивной (в терминах футурологов, Second Machine Age), когда компьютеры нового типа быстро учатся работать со структурированными, неструктурированными и нечетко структурированными данными»².

Переходя к вопросу о том, является ли субъектом ИИ, отметим, что такое правосубъектность.

В теории права феномен правосубъектности был детально исследован еще в 70-е гг. XX в. Профессор В.Ф. Яковлев отмечал, что «правосубъектность означает, с одной стороны, наделение субъектов определенными социально-правовыми возможностями, а с другой – установление их пределов и границ» (Яковлев, 1978: 39). Ученый-правовед С.С. Алексеев рассматривал правосубъектность как «юридическое свойство лица, его общественно-правовое состояние, которое по своей природе неотъемлемо от лица»3.

Профессор Ю.К. Толстой предлагает иное понимание правосубъектности, рассматривая ее как совокупность материальных и юридических гарантий, устанавливаемых государством4. Правосубъектность определяется социально-экономическим развитием общества и регулируется нормами права, а не внутренними характеристиками конкретного лица.

Профессор В.Н. Витрук придерживается нейтральной позиции по интерпретации правосубъектности и подчеркивает, что она не является врожденной характеристикой, а представляет собой юридическую категорию, установленную государством на основе социальных и природных факторов, связанных с концепцией свободной воли (Витрук, 2008: 30). Правосубъектность включает в себя способность индивида, обладающего юридическим статусом, осуществлять права и обязанности, защищать свои законные интересы как самостоятельно, так и через представителей, а также нести ответственность за нарушения своих прав.

Таким образом, правосубъектность можно определить как юридическое свойство субъекта, выражающее его способность иметь права и нести обязанности, определяемые нормами права и регулируемые государством, исходя из уровня социального развития и индивидуальных характеристик субъекта.

В Гражданском кодексе Российской Федерации (далее – ГК РФ) законодатель не дает четкого определения понятия правосубъектности. Вместе с тем в кодексе проводится дихотомия между «правоспособностью» (ст. 17 ГК РФ) и «дееспособностью» (ст. 21 ГК РФ), которые в совокупности формируют правосубъектность1.

Правоспособность представляет собой способность лица иметь гражданские права и нести обязанности, в то время как дееспособность характеризует возможность лица самостоятельно осуществлять свои права и исполнять обязанности. Таким образом, правосубъектность можно рассматривать как «интегральное понятие», которое включает в себя как правоспособность, так и дееспособность, определяя тем самым юридический статус индивидов и юридических лиц в рамках гражданского оборота.

В соответствии со смыслом и содержанием ст. 2 ГК РФ законодатель не выделяет в качестве субъектов гражданских правоотношений никаких дополнительных категорий, кроме перечисленных: физических лиц, юридических лиц и публично-правовых образований (таких как Российская Федерация, субъекты Российской Федерации и др.). Это позволяет сделать вывод о том, что данный перечень является закрытым.

Тем не менее следует отметить, что cогласно теории «фикции», разработанной немецким правоведом К.Ф. Савиньи, юридическое лицо не обладает физическим воплощением и создается с целью упрощения ведения гражданского оборота (Танимов, 2014: 6).

Однако данная теория была подвергнута критике со стороны Е.Н. Трубецкого, который указывал на то, что коллективные образования, такие как учреждения и корпорации, обладают объективным существованием и функциональной значимостью независимо от индивидуальных членов, входящих в их состав2. Ученый подчеркивает, что юридические лица имеют свои собственные права и обязанности, которые не сводятся к правам и обязанностям их участников.

Как справедливо подчеркивают Дж. Брайсон, М. Диамантис и Т.Д. Грант (Bryson et al., 2017), правовые системы разных стран, предоставляя юридические права и обязанности юридическому лицу, фактически рассматривают юридическое лицо как аналог физического лица. Данное явление можно интерпретировать как своего рода правило притворства, которое позволяет наделять определенный объект правосубъектностью.

В юридической науке существует подход, согласно которому искусственный интеллект признается субъектом права. Так, А.О. Болотаева подчеркивает, что ИИ, подобно юридическим лицам, способен к автономному функционированию и принятию решений (Болотаева, 2022: 15). Данная позиция находит свое отражение в Указе Президента Российской Федерации № 490, в частности в п. «х» п. 5, где указано, что сильный ИИ способен взаимодействовать с человеком и самостоятельно (без участия человека) адаптироваться к изменяющимся условиям.

В поддержку идеи о признании ИИ субъектом права, сопоставимым с юридическим лицом, высказываются такие исследователи, как Р.И. Дремлюга и О.А. Дремлюга. Авторы подчеркивают, что история содержит множество примеров, когда «цифровые субъекты» были признаны субъектами права. Одним из таких примеров является случай в Саудовской Аравии, где ИИ получил официальный статус субъекта права в 2017 г. (Дремлюга Р., Дремлюга О., 2019: 120). Кроме того, 11 сентября 2025 г. премьер-министр Республики Албания назначил ИИ на должность министра в области государственных закупок. Основной целью этого назначения стало стремление к снижению уровня коррупции в бюрократии, а также обеспечение объективности в оценке заявок и принятии решений по тендерам3.

Однако и до настоящего времени остаются открытыми несколько ключевых вопросов:

• 1.    Какова правовая природа ИИ и будет ли она сопоставима со статусом субъектов, указанных в ГК РФ?

• 2.    Кто будет нести ответственность за правонарушения, совершенные ИИ?

• 3.    Каким образом ИИ сможет обжаловать действия органов власти и других субъектов права в случае нарушения его прав?

В этой связи нужно заметить, что в Российской Федерации ранее разрабатывался законопроект «О внесении изменений в Гражданский кодекс Российской Федерации в части совершенствования правового регулирования отношений в области робототехники»4, который включал в себя детальную регламентацию всех аспектов взаимодействия с искусственным интеллектом.

В этом законопроекте предлагалось закрепить за ИИ правосубъектность (наделение правоспособностью и дееспособностью) и наделить его особым статусом как «электронное лицо». В целом здесь предусматривалось регулирование участия искусственного интеллекта в различных сферах деятельности.

В то же время существует и альтернативная позиция. Так, например, В.В. Архипов и В.Б. Наумов предлагают применять к ИИ общие правила, касающиеся животных (ст. 137 ГК РФ) (Архипов, Наумов, 2017: 160). В соответствии с этой точкой зрения ответственность за вред, причиненный животными, будет определяться на основании ст. 1064 ГК РФ, регулирующей общий порядок возмещения ущерба1.

Позиция о применении норм гражданского законодательства о животных подвергается критике, так как, согласно мнению М. Карлюка, аналогия в праве недопустима в рамках уголовного законодательства, а также следует учитывать, что данные нормы в первую очередь предназначены для животных, которые не должны причинять вред в обычных обстоятельствах, тогда как для диких животных существуют более строгие правила, что подчеркивает необходимость различения правового регулирования в зависимости от категории животных2.

В рамках обсуждения правовой природы ИИ необходимо учесть позицию, согласно которой ИИ рассматривается как техническое средство, не обладающее правосубъектностью, то есть правами и обязанностями.

В своей лекции «Право и вызовы искусственного интеллекта»3, проведенной на Петербургском международном юридическом форуме 27 июня 2024 г., председатель Конституционного Суда Российской Федерации В.Д. Зорькин отметил, что в условиях необратимого процесса цифровизации всех сфер общественной жизни невозможно представить существование человека без ИИ. Именно благодаря ИИ осуществляется обработка огромных объемов данных, включая структурированные, неструктурированные и нечетко структурированные массивы цифровой информации (кроме того, ИИ способствует созданию и распространению цифрового контента).

В своем выступлении В.Д. Зорькин подчеркнул, что обсуждение вопроса о правосубъектности ИИ можно сравнить с попыткой признать симулякр оригиналом. ИИ не обладает рядом ключевых признаков, характерных для субъекта права. В частности, об этом свидетельствуют следующие его характеристики:

• 1.    Отсутствие возможности иметь обособленное имущество. ИИ не может быть владельцем активов или прав, что является одним из основных признаков правосубъектности.

• 2.    Отсутствие возможности формулировать и отстаивать свои интересы. ИИ не имеет собственных интересов, целей или желаний, что делает невозможным его участие в правовых отношениях как самостоятельного субъекта.

• 3.    Отсутствие субъективной стороны. ИИ не обладает сознанием, волей или эмоциональной составляющей, что также исключает его из категории субъектов права.

В качестве дополнительного признака, подчеркивающего невозможность признания ИИ субъектом права, следует выделить тот факт, что ИИ не является автором результатов интеллектуальной деятельности. Согласно ст. 1257 ГК РФ только физическое лицо признается создателем произведений науки, литературы или искусства4. Таким образом, ИИ не обладает правосубъектностью, так как он не способен выступать автором результата интеллектуальной деятельности.

Необходимо выделить еще одну позицию, согласно которой ИИ следует рассматривать как технически сложный объект или программу для электронных вычислительных машин, обладающую особыми характеристиками. В частности, к таким характеристикам можно отнести субстан-тивность, автономность, когнитивные способности и адаптивность. Однако квалификация ИИ в качестве сложного технического объекта не соответствует перечню технически сложных объектов, указанному в ст. 1240 ГК РФ. А сопоставление ИИ с базой данных не выдерживает критики. Ведь базы данных предназначены для хранения и извлечения информации на основе заранее заданных запросов, они не обладают способностью к самостоятельному принятию решений или адаптации к изменениям в окружающей среде.

В отличие от этого, ИИ представляет собой сложную систему, основанную на математических моделях и алгоритмах, которая не просто выполняет поиск ответов на запросы, а генерирует новые данные и выводы на основе анализа имеющейся информации.

Утверждение о том, что технологии ИИ следует отнести к программам для ЭВМ, что позволит рассматривать их как объекты авторских прав (Королькова, 2024: 146), также имеет обоснование. ИИ, подобно программному обеспечению, не зависит от материального носителя, а объектом правовой охраны является сам программный код, который реализует алгоритмы и модели, используемые для создания и функционирования ИИ. В следующей работе автор настоящей статьи более подробно рассмотрит указанные аспекты.

С учетом проанализированных позиций представляется целесообразным выделить еще одну точку зрения, согласно которой ИИ следует рассматривать как особый объект, не в классическом понимании собственности, а как виртуальную собственность.

Отсутствие четких определений понятий «виртуальная собственность», «виртуальные объекты» и «виртуальное имущество» вызывает необходимость их законодательного регулирования. В настоящее время эти термины часто смешиваются и используются некорректно, что создает путаницу в правовых вопросах. Именно поэтому важно раскрыть авторское содержание указанных понятий.

Виртуальный объект можно определить как имущество, которым владеют, пользуются и распоряжаются в цифровом пространстве. Иными словами, это актив, который существует и функционирует исключительно в виртуальной среде. К таким объектам можно отнести доменные имена, веб-сайты, онлайн-сервисы и даже внутриигровое имущество. В зависимости от контекста, виртуальные объекты могут иметь значительную коммерческую ценность и быть предметом торговли.

Виртуальная собственность – это форма владения, использования и распоряжения собственностью, которая существует не в физической, а в цифровой форме, например, в виде больших данных, NFT-токенов, криптовалюты и иных виртуальных объектов (Афанасьев, 2022: 146‒147). Несмотря на то, что она не имеет материального вида, данная форма собственности обладает реальной экономической ценностью, так как может выступать объектом оборота.

В отличие от материальных носителей, таких как картины или книги, которые связаны с конкретным физическим объектом и не могут быть использованы одновременно несколькими владельцами, виртуальный объект в виртуальном пространстве не зависит от носителя информации и может быть доступен для неограниченного числа лиц.

При исследовании научной литературы мы можем обнаружить, что ИИ, подобно другим виртуальным объектам, имеет такие признаки, как:

• •    нематериальное выражение виртуального имущества;

• •    наличие правомочий у собственника в отношении виртуального имущества;

• •    денежная или экономическая ценность виртуального имущества;

• •    способность выступать объектом оборота в общественных отношениях.

Выделим еще один признак виртуального объекта, который свойствен ИИ ‒ возможность создания копий на основе оригинала. Особенность виртуального объекта заключается в том, что процесс создания цифровых копий не наносит прямого ущерба оригиналу. Это приводит к нивелированию понятия «подлинность» объекта, так как становится практически невозможно установить и определить, где оригинал, а где копия1.

Таким образом, признание ИИ виртуальным объектом открывает новые возможности для использования и распространения информации. Этот виртуальный объект может быть легко скопирован и передан другим пользователям без потери качества или доступности.

Исходя из всего вышесказанного, правовая природа искусственного интеллекта представляет собой сложную и многогранную проблему, требующую комплексного подхода. Несмотря на наличие различных точек зрения, большинство исследователей сходятся во мнении, что наиболее целесообразным решением является признание ИИ объектом виртуальной собственности.

Дискуссия о правовой природе искусственного интеллекта продолжается, и окончательное формирование его правового регулирования будет зависеть от дальнейшего технического прогресса, а также от эволюции общественных представлений о природе и предназначении ИИ. Международному сообществу предстоит приложить значительные усилия для достижения консенсуса и выработки унифицированных норм, способных эффективно регулировать динамично развивающуюся сферу общественных отношений, возникающих вокруг ИИ и виртуальной собственности.