Историко-культурный генезис художественного мира прозы А.Шницлера

Артур Шницлер известен широкой публике в первую очередь как успешно-скандальный драматург, чье творчество пришлось на конец XIX – начало XX вв. Вместе с тем, творческое наследие австрийского автора насчитывает более пятидесяти новелл, что сигнализирует о жанровых предпочтениях великого австрийца, сделавшего современных жителей Вены своими героями, а столицу Австро-Венгрии со всеми культурно-историческими реалиями – фоном, где под знаменем эроса и танатоса развертываются человеческие драмы разного толка.

Как и сам автор, его герои – урожденные венцы – редко покидают границы города и имеют ряд излюбленных мест, к которым, безусловно, относится венское кафе, чья история в Австрии восходит к XVII в. В силу недостатка политической открытости венские кофейни оставались единственным местом, где единомышленники без опаски могли обмениваться мнениями. Вытеснив закрытые для широкого доступа салоны, венские кофейни приобрели невероятною популярность в конце XIX – начале XX вв., чему способствовали скромные жилищные условия представителей малой буржуазии, находившей здесь возможность уединения [Thompson 1990: 11].

° © Дубах Т.М., 2013 □

На рубеже веков венское кафе кроме прочего выполняло функции литературно-культурного клуба, где «мужчины и женщины собирались, чтобы читать или общаться, или погрузиться в дилетантское сочинительство» [Thompson 1990: 13]. К их услугам всегда находились различные печатные издания и справочная литература. Последнее подверглось саркастической критике Карла Крауса, который в эссе «Испорченная литература» («Die demolierte Literatur») подчеркивал, что выставленные на открытое место тома словаря Майера давали возможность каждому посетителю слыть образованным [Kraus 1981: 646].

Написанное в кафе могло быть тотчас представлено на суд знакомой публики. Это привело к возникновению нового типа интеллектуала, который сделал кафе своим рабочим кабинетом. В ряды таких «кофейных» писателей входили Николаус Ленау, а позднее Петер Альтенберг, который указывал в качестве своего домашнего адреса адрес кафе «Централь». У.Келлер справедливо указывает на то, что отсутствие дневного света и приглушенное освещение венских кафе способствовали растворению границ внешнего мира, субъекта и объекта [Keller 1984: 89], что не могло не трогать утонченное восприятие действительности людей искусства и побуждать их к творчеству.

Венское кафе пользовалось популярностью не только среди профессиональных писателей, которые предпочитали здесь вести переговоры с издателями, но и среди дилетантов, которые зачастую происходили из богатых семей и «убивали» время в кафе за долгими дискуссиями о литературе и искусстве. Примером такого социально-психологического типа является главный герой романа А.Шницлера «Путь на волю» («Weg ins Freie»). Георг фон Вергентин – композитор, который сомневается в собственном таланте, не может реализовать свои творческие замыслы и пока еще не закончил ни одного произведения. Он олицетворяет собой человека импрессионизма, который живет в бешеном ритме городской жизни и перманентно находится под влиянием стремительно меняющихся ощущений.

Около 1900 г. в Вене существовало примерно 600 кофеин. Письмо Стефана Цвейга к Герману Гессе позволяет уловить, в какой мере венские кофейни рубежа веков были окружены мифическим ореолом: «Я думаю – по крайней мере я наблюдал это в Германии – за границей считают, что венская литература – это огромный стол кофейни, вокруг которого мы все сидим день и ночь» [цит. по: Springer 2005: 336]. Действительно, в Германии представители творческих кругов предпочитали открытым местам встреч закрытые объединения и кружки.

Влияние, которое кафе оказывало на стиль жизни и творчество людей искусства, подвергалось повсеместному освещению, однако зача- стую в негативном контексте. Одним из самых известных критиков образа жизни венских литераторов, буквально пропадающих в кафе, был Карл Краус, который достаточно резко и язвительно высказался об этом в уже упомянутом эссе. Публицист Эдмунд Венграф определил кафе как «духовную руину венского общества», подчеркнув, что венские литераторы перестают заниматься «отнимающими много времени» книгами, а переключают свое внимание на «газетное чтиво» [Wen-graf 1981: 639]. В его образной интерпретации кафе предстает в виде «извергающего огонь и дым дракона», который «проглатывает интеллигентность и образованность», и в чьей «чадной и закоптелой пасти» оказывается «погребенной литературная жизнь» [Wengraf 1981: 641]. В качестве самого большого зла венских кофеин Э.Венграф отмечает их деформирующую силу, обусловленную специальной атмосферой этого места, которая делает невозможным основательное чтение, сконцентрированное размышление и добросовестную работу: «нервы перенапрягаются, сила памяти, внимательность и способность сконцентрироваться ослабевают. Читателю кофейни удается каждую статью, […] все, что длиннее ста строк, находить не подлежащим упоению. Он вообще перестает читать, он только пролистывает страницы. […] Чтобы вырваться из пустоты своих мыслей, ему необходимо что-то сенсационное, как потасканный кутила нуждается в рафинированном излишестве, чтобы снова испытать возбуждение» [цит. по: Wengraf 1981: 640].

Предложенное Э.Венграфом описание атмосферы венского кафе как чего-то разлагающе опасного кажется нам излишне утрированным. Вместе с тем, не подлежит сомнению, что его эссе содержит ряд очень точных наблюдений, характеризующих изменения, происходящие в австрийской литературе на рубеже веков. К примеру, меткое замечание по поводу напряженных нервов посетителей кафе является ключевым элементом для характеристики культуры венского модерна, которое было предложено его теоретиком Г.Баром. Кроме того, отмеченное Э.Венграфом непреодолимое влечение современников к чему-то захватывающему, их неприятие объемных произведений, а также стремление австрийских литераторов выразить сиюминутные впечатления определили характер литературных продуктов конца XIX – начала XX в. (сp.: [Keller 1984: 68]). Так, появившаяся на рубеже веков и тотчас завоевавшая популярность форма прозаического наброска соответствовала в беллетристике короткому и молниеносному фельетону, а в жанре драмы – одноактной пьесе.

Местом рождения фельетона традиционно считают венское кафе конца XIX – начала XX в., однако Г.Бар развенчивает это утверждение, подчеркивая при этом исключительную роль австрийцев в доведе- нии этой техники до совершенства. В «Преодолении натурализма» («Überwindung des Naturalismus») он отмечает следующее: «Это действительно тяжело, объяснить вне французской литературы (курсив мой. – Т.Д.), что такое фельетонист и фейлетон. Испанцы любят этому подражать, итальянцы пытаются изобразить подобное, венграм же это удается; германским расам изменяет это обычно нехрупкое искусство. […] Когда-то у венцев был Кюрнбергер, сейчас у них есть Шпитцер» [цит. по: Ritz 2006: 97].

Связь малой прозы А.Шницлера с фельетоном отчетливо прослеживается в таких характерных для идиостиля австрийского автора формах повествования, как внутренний монолог и несобственно-прямая речь, которые У.М.Джонстон обозначил как «проговоренный фельетон» (см.: [Джонстон 2004: 177]). Схожесть состоит в свободных ассоциациях, которые составляют существенную часть как фельетона так и внутреннего монолога. В понимании К.Э.Шорске и К.Россбахер фейлетон – это обращение к собственному «Я», культ индивидуальности (см.: [Шорске 2001: 33; Rossbacher 1992: 83, Lorenz 2007: 29]. На первый план здесь выходят персональная реакция и манера освещения а не каузальность происходящего.

Кроме того, влияние «кофейной» литературы и фельетона на творчество А.Шницлера обнаруживается в ироничном характере повествования, который присущ большинству его новелл. Карикатурному изображению подлежат как внутренняя неуверенность героев, так и их чрезмерная чванливость.

Написанная в 1893 г. и опубликованная в 1977 г. «Прогулка» («Spa-ziergang») являет собой свидетельство творческих экспериментов автора, которыми отмечен ранний период его работы, и ярко иллюстрирует пронизывающее влияние духа эпохи. Главные герои новеллы – четверо друзей, которые прогуливаются по направлению из центра города к его окраинам. Каждый из них пытается проанализировать то, чем является и что значит для него родной город Вена. Высказанные позиции отличаются крайней полярность, потому как каждый герой расставляет акценты крайне индивидуально.

Ганс видит притягательную силу Вены в тех воспоминаниях, которые вызывают в нем определенные места в городе. Он выискивает грустные моменты своего прошлого, которые погружают его в минорно окрашенные воспоминания. Для него определяющую роль играют ностальгические порывы и настроения.

Для Стефана родина – это историческое прошлое, которое благодаря традициям живет в настоящем. Он убежден, что между предками и потомками существует некая мистическая связь, поэтому все, что его окружает, кажется главному герою сценическими подмостками, где сами того не осознавая, играют люди-актеры, одетые в костюмы прошлого. (В этой ранней новелле-фельетоне А.Шницлер впервые затрагивает тему игры, которая впоследствии окажется знаковой для всего его творчества.)

Макс пытается найти логическое основание в описании Вены предложенном своими спутниками. Он придерживается точки зрения согласно которой настроение является следствием «чувственной и мысленной усталости». Оптимальным состояние для человека является, на его взгляд, «трезвость и бодрость ума» [Schnitzler 1977: 155]. Только тогда становится возможным увидеть вещи и связи между явлениями предельно четко. Среди своих друзей Макс кажется своеобразным разоблачителем иллюзий.

Для Фрица ключевую роль играют переживания. Он полагает, что познать Вену возможно, лишь погрузившись в жизнь города целиком.

Родство с фельетоном обнаруживается здесь в стремлении главных героев облачить собственные чувства и воспоминания в вещную форму слов. Сама тема соответствует традициям венского фельетона и преследует цель «сделать осязаемой специфическую атмосферу» Вены рубежа веков, соединив «человеческий портрет и топографию города» [Sprengel 1998: 248]. «Прогулка» выхватывает единственный момент – взгляд на центр города со стороны – и использует его в качестве зачина. В основу сюжета положены ассоциации и воспоминания, динамичное развитие действия отсутствует. Манера такого письма наблюдается среди произведений Анастасиуса Грюна, а позднее – у Даниэля Шпитцера.