Языковые средства выражения иронии в бурятских письменных текстах

В первой половине XX в. группа мыслителей и ученых (Ш. Балли, Я. Й. А. ван Гиннекен и др.) объявила выражение эмоций центральной функцией языка [16; 18]. Однако научная значимость изучения этой стороны языка стала очевидной позже, с 1980-х годов, когда начала активно развиваться эмотиология и стали незыблемыми представления о том, что «слова находятся в непрерывной связи со всей нашей интеллектуальной и эмоциональной жизнью» [5, с. 25] и «язык — это средство выражения эмоций, а сами эмоции человека — это форма отражения отношения человека к миру» [15, с. 68].

К настоящему времени накопился большой массив исследований эмотивности на материале различных языков (прежде всего, европейских). Однако эмоции и способы их вербализации остаются одной из самых сложных и малоизученных сфер лингвистики, особенно это касается языков, которые в целом реже оказывались в центре внимания лингвистов. Так, в сфере монгольских языков на данный момент нет фундаментальных трудов, в которых бы с лингвистической точки зрения комплексно описывались средства выражения эмоций. Тем не менее вербализация разных эмоциональных состояний описывается в ряде недавних исследований, которые посвящены эмотивности, выраженной, прежде всего, на лексическом уровне языка (см., например: [11; 13; 14]). Имеются наработки по синтаксическим и просодическим средствам выражения эмоций (см., например, [1; 7]).

Настоящая статья посвящена средствам выражения иронии в бурятском языке, которая мало исследовалась на этом языковом материале (разве что в широком литературоведческом анализе юмора и сатиры в произведениях бурятских писателей). Ирония представляет собой непрямую эмоциональную реакцию на что-либо и является многоаспектным явлением. «Существует такое разнообразие явлений, к которым применимо понятие “ирония” <…>, что вряд ли возможно найти единое определение этого понятия» [19, с. 451] (перевод наш. — А. Б. )¹. Ирония в традиционном обобщенном понимании — способ сказать одно, имея в виду нечто противоположное, ср.: «ирония — это один из видов языковой манипуляции, которая заключается в употреблении слова, выражения или целого высказывания (в том числе и текста большого объема) в смысле, противоречащем буквальному (чаще всего в противоположном) с целью насмешки» [8, с. 6]. В настоящей статье вслед за ученой С. И. Походней под иронией понимается явление, когда в подтексте высказывания или более крупного фрагмента дискурса возникает «субъективно-оценочная модальность отрицательного характера», которая «находится в отношениях противоречия, противопоставления c поверхностно выраженным содержанием…» [12, с. 60].

Будучи сложным явлением, ирония может проявляться на всех уровнях языка. Интерес представляет рассмотрение того, какими языковыми средствами в бурятском языке может передаваться ирония, или, иными словами, скрытый эмоционально-оценочный, критически насмешливый смысл высказывания. Цель статьи — рассмотреть некоторые средства выражения иронии в бурятском тексте. Изучение иронии в этом аспекте отвечает глобальной задаче изучения лингвистических средств и механизмов возникновения иронии для машинной обработки и автоматического распознавания иронического посыла в различных текстах (см., например, обзор исследований по распознаванию сарказма: [17]). Кроме этого, анализ конкретных средств передачи иронии представляет практическую ценность в рамках изучения бурятского языка как второго, на что у части общества сейчас наблюдается активный запрос, согласно недавнему социолингвистическому исследованию [4].

Материалы и методы исследования

Ирония — явление, возникающее в дискурсе, соответственно, изучение вербализации иронии подразумевает обращение к текстам и их интерпретациям. В статье предпринимается одна из первых попыток описать языковые средства выражения иронии в бурятском языке на ограниченном материале — контекстах из Корпуса бурятского языка¹, а также материалом для работы на данном этапе послужила хроника В. Юмсунова « Qori-yin arban nigen ečige-yin ǰon-u uγ iǰaγur-un tuγuǰi » ‘История происхождения народа одиннадцати хоринских родов’ [9; 10 (перевод)]. Обращение к Корпусу бурятского языка, состоящего в большей степени из художественных текстов, оправданно тем, что в художественной литературе через авторскую стилизацию фиксируется вариант разговорного дискурса, обладающий теми же специфическими чертами, что и обычная разговорная речь. Поводом же к рассмотрению летописи В. Юмсунова стало то, что в подобных исторических памятниках, имеющих характер научного очерка, может особым образом передаваться отношение автора к описываемым событиям, и это представляет интерес в рамках не только в лингвистических, но и исторических, культурологических исследований.

Поиск контекстов с ироническим смыслом в Корпусе бурятского языка осуществлялся следующим образом. Сначала производился поиск употреблений трех бурятских глаголов, близких по значению к русскому иронизировать, — ёгтолхо ‘насмехаться, подтрунивать’ (найдено 97 употреблений), шоглохо ‘шутить, острить’ (149 употреблений), енгүүрхэхэ ‘ехидничать, досадовать’ (40 употреблений). Среди найденных употреблений отбирались контексты вида «[прямая речь героя]», — сказал герой с иронией / иронично или подобные контексты, в которых глаголы ёгтолхо, шоглохо, енгүүрхэхэ (в разных формах) поясняют коммуникативное намерение, содержащееся в реплике героя, а сама реплика должна была представлять собой искомое ироническое высказывание. Среди этих отобранных употреблений оказалось лишь 18 контекстов, отвечающих указанным требованиям (в бо́льшей части случаев в реплике героя содержалась шутка или открытая насмешка, а не ирония). В работе приводится лишь часть из них в связи с ограничениями объема статьи.

В анализе материала использовались традиционные методы: лингвистическое описание, филологический анализ, контекстно-семантический анализ текста. Результаты анализа излагаются далее.

Результаты исследования

Среди средств выражения иронии, обнаруженных в корпусном материале, одним из наиболее наглядных является использование слов высокого стиля в контексте обыденного разговора. В примерах (1)-(2) агууехэ сэрэгшэн ‘великий воин’, hYнввхэ ‘уничтожать’, мундаг ехэ ‘чрезвычайно / невероятно / неимоверно большой’ — это стилистически маркированные лексемы, гиперболизирующие реальное положение дел и порождающие в данных контекстах иронический подтекст:

• (1)    [Дэлгэрэй] Дутэлхэдэнь, мэхэтэйгээр энеэбхилhэн Дамба-Дугар болошобо. — Мэндэ амар, агууехэ сэрэгшэн, большевигYYдые hYH00хэ хэрэгтнай ямар ябажа байнаб? — гэжэ хара кахалта [Дамба-Дугар] ёгтолбо [«Гаржаамын таабари», В. Гармаев, 1992]: Когда он [Дэлгэр] подошел ближе, это оказался хитро улыбающийся Дамба-Дугар. — Приветствую, великий воин , как идут ваши дела по уничтожению большевиков? — с иронией спросил чернобородый [Дамба-Дугар у Дэлгэра];

• (2)    — Дондог, мэндэ! Ши хаанакаа ябана гээшэбши? <...>

— Бооржоор борхожы сохёод, Ононоор очко сохёод, Дульдаргаар дурааг сохёод ерэбэб...

Булад тэрэниие шоглон дуугарна:

— Мундаг ехэ ажал хэжэ ябана ха юмши даа [«Талын харгынууд», Ц.-Ж. Жимбиев, 1956-1966]:

— Дондок, здорово! Ты откуда это идешь?

— В Борзе играл в карты, на Ононе - в очко, в Дульдурге в дурака играл...

Булат, насмехаясь над ним, проговорил:

— Да-а (видать), ты огромную работу работаешь!

В примере (2) ирония также опосредованно выражается за счет использования модальных частиц. Использованное сочетание утвердительных частиц ха юм придает умозаключению высокую степень достоверности, и такой акцент на формальной истинности высказывания при его очевидной ложности (играть в карты — это несерьезное дело) считывается как иронический. Утвердительная частица даа придает высказыванию дополнительную экспрессивность и также участвует в выражении иронии. В примерах (3)–(6) подобным образом ирония опосредованно передается через использование не только рассмотренных ха , юм , даа , но и утвердительной частицы кэн , акцентирующих частиц - л ( э ), - шье и усилительной гээшэ :

• (3)    — Ажалаа хаяад, малаа орхёод, урагша хойшоо, ЗYYлжээ баруулжаа эсэтэрээ гYйлгэлдэхэ юм бы даа. Теэд яахань даа , колхоздо мори харан, машина тошыло элбэг хаям [= ха юм ] даа , — гэжэХайдабYбгэн < — >  енгYYPхэнэ [«Баян зYрхэн», Б. Мунгонов, 1974]: Будут, видимо, без конца бегать туда-сюда, направо-налево, оставив работу, бросив скотину. Ну, ничего, в колхозе лошадей и машин полно же / ведь , — ответил с издевкой дедушка Хайдап¹;

• (4)    Мархай. <...> намайе баhаба наадалба гэжэ ябажа гуйдэг XYHYYдые Yhu за-яанай хараагYйлби. Юрэдее, иимэ XYн хаанаhаа гэнтэ гаража ерэбэ гээшэбта?

Ялтуев (ёгтолжо ). Yнинэй хараагуйб гэнэ л ! Энэмнай яагаа hyрхэй Yбгэн гээшэ б?! [«Шэнэ hалхин», Ц. Шагжин, 1987]:

Мархай. <_> давно я не видел людей, которые говорили бы, что «надо мной издеваются, меня унижают». Откуда вы такой вообще взялись? <_>

Ялтуев ( с иронией) . Давно не видел, говорит! Смотрите-ка, какой важный ста рик?!

• (5)    — Заримандаа яагаа hанаамгай агшабши, ДэршYYXэймни.

— Заримандаа бэшэ, анханай тиимэ hэм, — гэжэ улаан шара hамганиинь энеэбэ. — Зуб хэлээш, зуб хэлээш! Нээрээ л анханай тиимэ hэн ши, инаг ганса Дэршуухэймни, — гэжэ ёгтолон, Бирид хас-хас энеэбэ [«Баян зYрхэн — II», Б. Мунгонов, 1979]:

— Иногда ты такая сообразительная, моя Дэршуухэй!

— Не иногда, а изначально я была такая, — рассмеялась его румяная жена.

— Верно-верно говоришь! И впрямь ты искони такая, моя любимая Дэршуухэй , — с иронией сказал Бирид, заливаясь смехом².

• (6)    — Энэ хубсаhа Yндэр дээдэ турэлтын гарhаа бэлэг абаа XYнби <...>.

— Юрэдее, Yнэхвврвв шье гайхалтай гоё хvбсаhа умдэдэг болоо л ши. Шамда л адли гоё гоомой XYн дутэ нааша шье угы ха даа . Иихэдээ гайтай л байнаш даа , Дондог! — гэжэ энэ дасангай шофёр, газарлиг тэбхэгэр XYн, Гоншоо Намсарай гэдэг ёгтолбо [«Талын харгынууд», Ц.-Ж. Жимбиев, 1956-1966]:

— Эту одежду я получил в дар от высокопоставленного лица <_>

— И вправду ты стал поразительно нарядно одеваться. Наверное, у нас в ближайшем окружении нет человека, подобного тебе, такого франта и красавца, как ты. Тогда ты, Дондок, весьма необычный человек! — ехидно сказал шофер этого дацана, коренастый, угловатый человек, которого называли Гнусавым Намса-раем.

Нужно обратить внимание на то, что смысловой и эмоциональный заряд указанных бурятских частиц сложно передать на русский язык эквивалентными лексическими средствами, поэтому в предложенных переводах почти все рассмотренные частицы остались без прямого перевода.

Выходя за рамки лексического уровня, удалось обнаружить, что средством выражения иронии могут служить повторы. Как известно, повторы выполняют усилительно-выделительную функцию, передавая различные эмоции: восхищение, удивление, раздражение, гнев, досаду, сомнение, тревогу, беспокойство и т. д. (например, о повторе как эмотивном интенсификаторе в бурятских каузативных конструкциях см. подробнее: [6]). Если вернуться к примерам (4)–(6), можно отметить, что повтор, реализующийся в них в разных формах, участвует в передаче иронии. Так, в (4) говорящий с насмешкой повторяет слово хараагүйб ‘не видел’ из реплики собеседника. В (5), дважды произнося фразу 3y6 хэлээш ‘верно ты сказала’, муж иронично соглашается с женой. В (6) реализуется смысловой повтор: разными способами говорящий с ехидством восхваляет красоту и исключительность собеседника. Иронический подтекст особым образом реализуется в следующем повторе (7):

• (7)    — Яагаа hони гYй амитанбши!

— Харин тамнайямар hонин той ерэбэ гээшэбта ? — гэжэ xy6yyh ёгтолно [«Талын харгынууд», Ц.-Ж. Жимбиев, 1956–1966]:

— Какое ты странное [досл. неинтересное] существо!

— А вы с какими новостями пожаловали? — с ехидцей спросил парень.

В этом примере повторяется многозначная лексема hонин ‘новость; интересный’: в первой реплике hонигүй с отрицательной частицей - гүй употреблено в значении ‘неинтересный, странный’, в ответе на оскорбление собеседник использует ту же лексему, но с показателем комитатива и в другом значении — hонинтой ‘с новостями, располагающий новостями’. К сожалению, в переводе теряется этот лексический повтор.

Что же касается анализа текста хроники В. Юмсунова (см. подробнее о ней: [2]), то в ней был обнаружен один фрагмент, в котором можно проследить иронию автора по отношению к определенным событиям. Прежде чем рассмотреть этот фрагмент, необходимо отметить, что хроника, о которой идет речь, — это самая объемная и наиболее обстоятельная из всех бурятских летописей. Она написана на монгольском вертикальном письме в 1875 г. главой цаганского рода, шуленгой Ванданом Юмсуновым, состоит из 12 озаглавленных разделов и описывает историю хоринцев начиная с ранних времен до II пол. XIX в. «В летописи представлена история распространения буддизма в Монголии и Бурятии, дается детальное описание верований и обрядов шаманства, подробно говорится об административном устройстве и управлении хоринцев приводятся данные о главных хоринских тайшах и их помощниках, о грамоте Петра I от 22 марта 1703 г. и о всех последующих указах и предписаниях русских царей, по которым за хоринскими родами были закреплены земли от Байкала до монгольских границ; о развитии хозяйства у хоринских бурят, несении службы в пользу российской империи, об отделении агинских бурят и т. д.» [3, с. 24]. В летописи особенно широко использованы деловые и летописные документы, устные легенды и предания бурят. Фрагмент летописи, представляющий интерес в рамках настоящей статьи, содержится в девятой главе и касается трудного периода бескормицы в жизни хоринских бурят:

«3. Eyimü maγu bayidaltai yabutala-ni ǰarim ǰil-nüd-tü qoura boroγon orul-ügei masi yeke γang / bolǰu: γaǰar-un noγuγ-a ese γaruγad: ebül-ün čaγ-tu časang yeke unuǰu ebül ba qaburun čaγ-ud-tu / ilangγuy-a küyitün bolqui-dur mal-ud-un teǰiyel ügeyidekü ba teden-iyen küyitün-eče qalqalaqu γaǰar-ügei aγsan- / iyar yaqakiqu-ču arγ-a ügeideǰü mal-nud-iyan daγusun siquu ükkügüleǰü orkiγad: tegün-i öber-ün seremǰi-ügei ba čidal-ügei bayidal-ača mal-nud-iyan aldaba bide geǰi nigeken-čü sanaqu-ügei: qarin burqan-u taγalal-iyar teyimü / qataγu ǰud bolbai- da : ǰud-un yaγum-a ǰulaγ-tai aγči- da-a : üldügsen γaγča nige mal-nud anu: udal-ügei öskü- da kemen nayidamǰitai yabudaγ aγsan: » [9, с. 144]. — ‘В столь бедственном положении жили они (хо-ринские буряты — Л. Б. ). В течение нескольких лет не бывало дождя, происходила сильная засуха, трава не росла, а в зимнее время в изобилии выпадал снег. Зимой и весной, когда становилось особенно холодно, наступала бескормица для скота. Из-за того, что не было помещения для их защиты от холода, создавалось безвыходное положение: скотина гибла от холода и голода. Потеряв почти весь свой скот, они нисколько не думали о том, что потеряли свой скот из-за своей собственной неосмотрительности, беспомощности и неумения вести хозяйство. Но они полагали, что столь жестокая бескормица произошла по божьей воле, что бескормица — это к добру, что оставшиеся в единственном числе скотины вскоре размножатся, — вот с такой надеждой они жили’ [10, с. 80].

В данном эпизоде автор в неявной форме критикует хоринский народ за бездействие, лень и наивность: они не строят утепленные загоны для скота, не заготавливают корма на зиму, из-за чего во время бескормицы гибнет почти весь их скот от холода и голода, а домашние животные для кочевников — это основа их существования и благосостояния. Далее, в выделенном фрагменте автор иронизирует над тем, что хоринцы нисколько не задумывались о том, что теряют скот по своей вине и не могут объективно осознать всей тяжести своего бедственного положения. Более того, они с оптимизмом утверждают, что беда произошла по божественному определению и что бескормица — к добру. Выделенный сложный синтаксический комплекс формально устроен следующим образом. Три утверждения, в финале которых употреблена частица da: со значением уверенности и усиления (burqan-u taγalal-iyar teyimü / qataγu ǰud bolbai-da: ‘(конечно / ведь) жестокая бескормица произошла по божьей воле’ и др.), вводятся при помощи глагола-связки kemen и подаются как мысли, которые автор приписывает хоринцам. Используя утвердительную частицу da: в каждой из трех частей, автор, с одной стороны, передает эмоционально окрашенную уверенность хоринцев в том, что все так и есть, как они наивно полагают. С другой стороны, многократное употребление этой частицы и повторение в разных формах идеи о том, что не нужно беспокоиться о происходящем, образуют риторический повтор, в котором, опираясь на контекст, можно считать скрытую насмешку над неверными умозаключениями хоринцев1. Таким образом, в рассмотренном материале используется те же средства выражения иронии, которые зафиксированы в примерах из Корпуса бурятского языка.

Заключение

Проведенный анализ выявил, что ирония в бурятских письменных текстах может передаваться с помощью таких языковых средств, как стилистически маркированная лексика (в частности, гипербола, возникающая посредством употребления слов высокого стиля), модальные частицы ( даа, гээшэ , - л ( э ) и др.) и повторы (лексические, смысловые и др.). Эти элементы сами по себе не являются маркерами иронических высказываний, но способны в нужном контексте передавать скрытую насмешку, отрицательное отношение говорящего к чему-либо. Настоящая статья является одной из первых попыток описать средства выражения иронии в бурятском языке с собственно лингвистической точки зрения и поэтому результаты данной работы, безусловно, не являются исчерпывающими. Думается, что проведенное исследование задает вектор для дальнейшего комплексного изучения иронии в бурятской речи на более крупном материале, для поиска и отбора которого еще предстоит выработать методику. Наиболее перспективным видится поиск и анализ лингвоспецифичных способов передачи иронии в бурятском языке (наряду со сложнопереводимыми модальными частицами), а также изучение средств выражения иронии в устной бурятской речи.