К вопросу об эвристической значимости сопряжения гуманитарной культурологии и антропологии искусства

Будучи всецело погруженными в мир человека, как рыба в море, мы затрудняемся охватить его умом, чтобы оценить его специфичность и его обширность.

П. Тейяр де Шарден

Три области человеческой культуры – наука, искусство и жизнь обретают единство только в личности, которая приобщает их к своему единству.

М. М. Бахтин

Искусство последнего столетия разворачивает перед нами свои версии экзистенциального, которые предполагают умение выбрать точную оптику для постижения «новой истины» о человеке

О. А. Кривцун

Интегративный характер системы культурологического знания и такого ее направления, как гуманитарная культурология, наглядно выявляет себя в многогранности проблемного пространства и в междисциплинарном подходе к различным аспектам Универсума культуры. Содержательность метатекста гуманитарной культурологии тя- готеет одновременно к двум дискурсам – как к ценностному (аксиологическому, так и к че-ловековедческому (антропологическому) Разделяя взгляд А. Я. Флиера на особое тяготение гуманитарной культурологии к ценностносмысловым аспектам культуры как совокупности текстов различного типа, правомерно, на мой взгляд, отметить и эвристическую значимость антропологического «подтекста» этого специфического направления культурологического знания. Как справедливо утверждает современный исследователь Ю. М. Шор, гуманитарная культурология «хочет понимать культуру не как мертвую систему, а как живой деятельностный субъект – объектный мир, включающий всю полноту человеческого отношения к миру и человеческого присутствия в мире» [17, с. 265].

Отсюда и несомненная актуальность всего круга вопросов, касающихся духовного состояния общества и его нравственного климата, ценностно-смысловых аспектов культурной динамики, а также различных граней индивидуального бытия человека как субъекта культурных отношений и творчества1. Сложность данных вопросов обусловлены, с одной стороны, неоднозначным контекстом социокультурных реалий, а с другой, явным смещением ценностно-смысловых акцентов в антропологическом «поле проблем» конца ХХ – начале ХХ1 века.

Целесообразность осмысления в оптике гуманитарной культурологии особенностей антропологического поворота в научной жизни и в творческих практиках современности заключается в том, что, по справедливому суждению А. И. Арнольдова, «все, с чем связан человек, гуманитарно» [1, с. 7]. Гуманитарно не только с точки зрения познавательнотворческого вклада человека в расширение границ «второй природы» и «искусственного мира», но и плане идеи плодотворного движения «человека образованного» – к «человеку культуры» [3, с. 19]. Актуальность и сложность инкультурации личности обусловливают антропологическую значимость гуманитарной культурологии как специфического пространства, в котором «духовные спектры разных форм культуры» [3, с. 16] фокусируются вокруг субъекта ценностных отношений ипознавательно-творческой деятельности.

Важность обращения к антропологического аспекту гуманитарной культурологии в значительной степени обусловлена как многомерностью феномена человека, так и «загадкой человеческого «Я» (Ф. Т. Михайлов). Действительно, и в разнообразных текстах культуры, и в реалиях «диалектики повседневности» (Г. С. Кнабе) человек обнаруживает свою самость не только как биосоциальное существо, или «политическое животное» (Аристотель), но и как «собственная последняя цель» (Кант), как «особенная действительность и специфическое содержание» (Гегель); как «причастная единственность» (М. М. Бахтин) и, наконец, как «парадокс» (Тейяр де Шарден) .

Нетрудно заметить, что в каждом из этих определений заложена идея самоценности человеческого индивида, уникальности его «жизненного мира» (Э. Гуссерль). При чем, как известно, на онтологическом уровне своеобразие человеческой субъективности, персональной аксиосферы и творческих интенций личности проходит ряд жизненных испытаний на верность своего «Я» выбранному пути и идеалу.

Многовековой опыт антропологической рефлексии, восходящий к метафоре Диогена с фонарем и к Протагоровскому изречению о том, что «человек есть мера всех вещей», сохраняет свою значимость не только в статусе культурной традиции, но и как содержательный пласт ценных идей и оригинальных суждений о человеческом факторе социально-культурных изменений. При всех трансформациях картины мира и концепции человека константным остается обостренный интерес к вопросам о сущности и назначении человека. Благодаря исследовательскому и художественно-творческому интересу к антропологической проблематике ценностный фонд мировой культуры обладает массивом разнообразных текстов культуры, посвященных человеку. При всех их типологических различиях культурных текстов их «роднит» потребность осмысления вопросов о сущности и назначении человека. Устойчивый и плодотворный характер данной потребности можно объяснить умозаключением Поля Сартра о том, что «культура <...> это сознание постоянной эволюции человека и мира, в котором он живет, работает и борется. Человек – объект и субъект культуры: он ее создает, но и культура создает человека» [9, с. 157].

Стоит при этом заметить, что при всей содержательности данного суждения за его границами остается «диалектика приобретений и утрат» в пространстве сопряжения Универсума культуры и «мира человека». Вероятно, поэтому едва ли не каждый из хронотопов культуры отмечен поиском ответа на открытые вопросы индивидуального бытия в культуре.

С этой точки зрения трудно переоценить эвристический потенциал гуманитарной культурологии как особого метатекста, интегрирующего обретения философской и художественной рефлексии над проблемами антропологического характера. Одним из гносеологических параметров гуманитарной культурологии является включенность в ее пространство обретений философской и художественной рефлексии по поводу проблем антропологического характера. Глубина и конструктивность отношения мыслителей и художников минувших веков к вопросу о связи Макрокосма культуры и человеческого микрокосма особенно наглядно проявляют себя при сопоставлении умозрительных проектов совершенствования человека на основе рационализма Нового времени в контексте с пессимистическими мотивами «антропологического негативизма».

В качестве примера конструктивного подхода к вопросу о плодотворной связи культуры и человеческого индивида уместно обратиться к антропологическим воззрениям Иммануила Канта. Согласно мыслителю, «цель всех успехов в области достижений культуры, которые служат школой человеку – применять полученные знания и навыки к миру, но и наиболее важный предмет в мире, к которому эти знания могут быть применены, – это человек, поскольку он есть собственная последняя цель» [10, с. 138]. Вектор индивидуального движения к «”собствен-ной” последней цели» связан у Канта с идеей важности для самоопределения человека следующих вопросов: «Что я могу знать?», «Что я должен делать?», «На что я смею надеяться?» и «Что есть человек?» [11, с. 586].

Мировоззренческую емкость и этическое звучание этих неотвратимых, по убеждению «кенигсбергского отшельника», вопросов невозможно переоценить в связи с явным усложнением экзистенциальноантропологической проблематики в глобальном мире. Относясь к разряду «вечных», каждый из кантовских вопросов сформулированных в «Критике чистого разума» в далеком («классическом») XVIII века, созвучен современности как с точки зрения формирования субъекта ценностных отношений и культурной деятельности. Индивидуальный поиск ответов на эти вопросы вольно или невольно включает человека в ценностно-смысловое пространство «символической Вселенной культуры» (Э. Кассирер). Отсюда и культурологически значимое звучание таких понятий Канта, как «культура умственных способностей», «культура разума», «культура души», «культура морального чувства», «чувство красоты» и «чувство достоинства».

Нетрудно заметить, что содержательность данных понятий по глубокой сути своей соотносится с проблемами становления личности в качестве «человека культуры» (М. М. Пришвин). И кантовские вопросы, и концепты немецкого мыслителя, соотносимые с его категорическим императивом, носят концептуальный характер с точки зрения проблематики становления и реализации человека в как субъекта культуры. Жизнеспособность кантовских размышлений о самоопределении и качественных характеристиках человека подтверждается и в ХХ веке: уместно вспомнить в этой связи про Альбера Камю, Эрнста Кассирера, Герберта Маркузе, Пьера де Шардена, Альберта Швейцера, чьи труды соотносятся с гуманитарной культурологией и опытом художественно-творческой антропологии.

В свете актуальности сложных вопросов о модальности индивидуально-личностного обретения полноты бытия, реализации «сущностных сил человека в «формах культуры» важное значение для антропологического дискурса в гуманитарной культурологии имеют концептуальные тексты наших соотечественников – Г. С. Батищева, М. М. Бахтина, В. С. Библера, Э. В. Ильенкова, В. А. Конева, В. А. Кругликова, Е. В. Мареевой, В. М. Межуева, Ф. Т. Михайлова, В. М. Розина, В. И. Самохваловой, Э. В. Соколова, М. Б Туровского². Заслуживают внимания и публикации последних лет, в которых анализируются новые аспекты антропологической проблематики. К ним следует отнести тему семантической трансформации определений доминирующего типа человека – от «Homo Sapiens», «Homo Faber» и «Homo Ludens» Нового времени до «Homo disoriented» и «Homo somatikos» в реалиях массовой культуры и постмодернизма. Еще в большей мере в науке и философской публицистике акцентируется проблема переоценки ценностей в целом и гуманизма в частности. С этой точки зрения стоит процитировать С. В. Бородавкина: «Традиционный гуманизм, сложившийся в культуре Возрождения и философии Нового времени как учение о высшей ценности человека испытывает глубокий кризис. Он потерпел поражение везде, так как привел к разрыву меж ду человеко м и бытием, к отчуждению

2 Смысловая емкость и оригинальность авторской позиции каждого из отечественных философов последних десятилетий прошлого века настолько значимы для современной гуманитарной культурологии, что заслуживают специального рассмотрения.

от человека созданной им и закабалившей его научно-технической сферы, к господству «человека толпы» [5, с. 164].

Особое внимание обращается на взаимообусловленность процессов маргинализации аксиосферы человеческого существования, на причины дегуманизации среды человеческого «присутствия», а также – на различные признаки антропологического кризиса, получившего широкое обсуждение в формате научно-практических конференций и круглых столов.

Заметное возрастание исследовательского и художественно-творческого интереса к «человековедческим» вопросам в значительной мере обусловлено неотделимостью антропологического кризиса от противоречий техногенной цивилизации и процессов релятивизации массового сознания и тенденции «переформатирования» антропоцентризма с его идеей особого назначения человеческого индивида. Угасание веры в идеал гуманизма, которое эмпирически проявляется в последние десятилетия, обусловлено следующими обстоятельствами: «Уникальность нашей ситуации состоит в том, что в течение всей обозримой истории человек еще ни разу не попадал в горнило столь тотальной перековки сознания, такой вязкой зависимости от созданной им самим среды обитания, не знал таких изощренных искушений многочисленными техническими благами цивилизации, как сегодня» [4, с. 51–52]. Поэтому, вероятно, такие ключевые понятия, как «сущность» и «назначение» человека сместились на второй план, будучи «перекрытыми» антропологическим концептом «ситуация человека».

Доминирование темы ситуативности и фрагментарности индивидуального существования в реалиях «неуютности культуры» (Л. М. Баткин) наглядно предстает в современном искусстве и особенно – в его экранном виде. Уже несколько лет экранное искусство моделирует и ярко воспроизводит то «нарушение баланса между технологическим потенциалом человечества и его нравственной зрелостью» (А. П. Назаретян), которое дает повод для артикуляции идеи антропологического кризиса. «Отмена» образа положительного героя и пренебрежение традиции художественного воспроизведения духовно-душевных переживаний личности обусловила смещение акцентов в сторону антропологического негативизма, свидетельство чему «персоналистический сюжет: от радости узнавания феноменологии гендера к постмодернистскому телоцентризму с его деконструкцией тела, а от него к метафизике личности как точке сборки свободы… » [15, с. 36]. Данное умозаключение современного исследователя свидетельствует о том, что предметом современного постпостнеклассического искусства является тема разлома, что внимание многих современных художников заметно сместилось с традиции образного воплощения «жизни человеческого духа» на «бренд» визуализации «жизни человеческого тела». Эстетизация телесной брутальности персонажей, сюжетно-психоаналитического оправдания агрессии и эгоцентризма маргинальной личности все чаще перекрывают собой традиции утверждения художественными средствами таких фундаментальных ценностей культуры, как Добро и Красота3. Антропологический дискурс в классическом искусстве подтверждает тезис М. М. Бахтина о том, что «ценностным центром событийной архитектоники эстетического видения является человек не как содержательное себе тождественное нечто, а как любовно утвержденная действительность» [2, с. 18]; вряд ли вызывает сомнение, что этот сущностный момент поэтики художественных текстов также пронизывает собой и контекст гуманитарной культурологии, вектор которой направлен «на обогащение духовного потенциала личности, выработки ценностных ориентаций и потребности самосовершенствования» [16, с. 141].

Правомерность сопряжения в научнообразовательном пространстве эвристических возможностей гуманитарной культурологии и антропологии искусства тем очевидней, чем нагляднее проявляется «диагноз» кризисного состояния антропосферы современного мира, подтверждают и такие факты, как «тотальное снижение творческого потенциала, проявляющееся в шаблонности, стереотипности, мозаичности мышления, в атрофии творческого воображения, в снижении качественной насыщенности существования личности и др.» [18, с. 11].

Важно иметь в виду и то, что тенденции размывания ценностно-смысловых оснований человеческой субъективности, смещения мотивационного вектора в сторону потребления, доминирования сетевого общения над традиционными формами «роскоши общения» вносят свои коррективы в проблематику процессов социализации и инкультурации. Стоит напомнить в этой связи, что о той тревоге, которую тенденции размывания ценностно-смысловых оснований человеческой субъективности, смещения мотивационного вектора в сторону потребления, доминирования сетевого общения над традиционными формами «роскоши общения» вносят свои коррективы в проблематику процессов социализации и инкультурации. Стоит отметить в этой связи о тревоге Пьера Тейяр де Шардена по поводу того, что «неуловимые течения – от моды и денежных курсов до политических и социальных революций – делают каждого из нас рабом смутного возбуждения человеческой массы» [14, с. 110]. В результате использования различных форм манипулирования «современный человек испытывает, – отмечал французский мыслитель, – потребность деперсонализировать (или обезличить) то, чем он более всего восхищается» [14, с. 111].

Отмечу в этой связи созвучность глубоких суждений автора «знаковой» книги «Феномен человека» и Международного круглого стола в Казахстане в апреле 2021 года на тему ««Человек в современном искусстве в контек- сте гуманитарных наук». Предметом диалога стали следующие вопросы: «Какое место занимает человек в современном искусстве? Что означает фрагментация человека и де-антропологизация в искусстве 21 века? В чем причина возникновения искусства и философии за пределами человека? Что сулят нам альтернативные проекты искусства – технологические, анимистические, технобиоло-гические?

Гуманитарный характер данных вопросов, высветляющих потребность в осмыслении экзистенциально-антропологических аспектов индивидуального существования в контексте социокультурных реалий, свидетельствует о том, что человек живет, говоря словами Э. Кассирера, не только в физи- ческой, но и «в символической вселенной» [11]. А поскольку человеческий индивид «безгранично открыт по своим возможностям, не завершен и не завершим в своей сущности…» [6, с. 56], неисчерпаемы и его связи с культурой как ценностным фондом и «символической вселенной», в которой особое место занимает искусство, являя собой образную форму, «культурного самосознания» (Г. Г. Шпет), современное искусство «разворачивает перед нами свои версии экзистенциального, которые предполагают умение выбрать точную оптику для постижения «новой истины» о человеке» [12, с. 234]. Отсюда и эвристическая перспективность сопряжения гуманитарной культурологии и антропологии искусства.