Концепции культуры и культурный ландшафт

Становление школ изучения культурного ландшафта на Западе и в России развивались неравномерно. В первом случае внимание исследователей уделялось преимущественно культурным, во втором – природным составляющим ландшафта. Причина такого положения – также в различии трактовок культуры и ее места в обществе.

Суперорганическая трактовка, выдвинутая А. Кребером, преобладала в западной антропологии и географии почти полвека. Согласно ей, культура – саморазвивающаяся сущность, необъяснимая в категориях органического и неорганического миров. Она охватывает все проявления общества, кроме социальной структуры. Культура стабильна, но законы развития неясны, а формы определяются «этосом», который пронизывает ее, как запах [1]. Концепция вошла в географию через школу культурного ландшафтоведения в Беркли (США) и ее лидера К. Зауэра.

Достоинство такой трактовки - пристальный интерес к локальным вариациям культуры в региональной динамике, ряд классических работ был создан ее последователями. Тем не менее непроницаемый барьер между сферами социального и культурного, неясность вопроса развития культуры и «этос», скорее интуитивно ощутимый, чем научно фиксируемый, создали серьезные трудности развитию англофонной географии [2]. Проблема морфологии культурного ландшафта сводится к взаимодействию абстрактного Человека с самозамкнутой Культурой. Природные особенности ареала и социальные грани взаимодействия человека с ландшафтом находятся за пределами интересов исследователей.

Морфологический метод Зауэра основан на первичности ареала - своеобразного «тела» пространственных фактов. Природный ландшафт преобразуется культурой, порождая ландшафт культурный. Анализ деятельности человека в ареале позволяет ученому выделить способы осмысления природного ландшафта и способы осмысления культуры. Первым соответствует сукцессия ландшафтов, вторым – сукцессия культур. Вектор изменения основан на организмиче-ской аналогии цикла – ландшафт проходит фазы зарождения, расцвета, старения, умирания. Разделение между сферами природы и культуры фундаментально для морфологии Зауэра. Природная составляющая акцентирует важность физико-географических и ресурсных свойств ареала, культурная представляет сведения о характере и результатах поведения человека в ландшафте: «Культурный ландшафт есть географический ареал в своем финальном значении (Хора). Все его формы являются результатом деятельности человека, которая характеризует ландшафт. В этом определении мы заинтересованы в выявлении в географии не энергии, обычаев и верований людей, а в том, как они «записаны» в ландшафте» [3, с. 309].

Иными словами, важнейшее качество КЛ как географического ареала состоит в том, что он превосходит и включает ландшафт природный. Не сущность культурных и социальных процессов интересует объектно-ориентированного исследователя, а «запись» их динамических последовательностей в ландшафте.

Следует отметить, что «формы» К. Зауэра в большей мере соответствуют компонентам ландшафта, а не их ситуативным пространственным конфигурациям. Для природного ландшафта это климат, почвы, растительность, рельеф, минеральные ресурсы, воды, для культурного - население, его плотность, мобильность, планирование и структура домостроения, производство и коммуникации.

Карл Зауэр отмечает, что география никогда не игнорировала эстетические качества ландшафта, для исследования которых пригодны только субъективные подходы. Но в 1920-х гг. наука еще не обладала той теоретической базой, которая позволила бы сочетать позитивистскую морфологию и «понимающие» гуманистические исследования. Поэтому для постижения субъективного «нужно полное обновление научных исследований, но пока научное и ненаучное развиваются отдельно» [4, с. 309]. Зауэр верил, что внимательное наблюдение, непредвзятая фиксация мельчайших черт ландшафта исследователем, который сам строит свою программу сбора фактов, позволит уловить проблески понимания более высокого уровня, нельзя редуцировать к формальным процессам.

Таким образом, предлагая морфологический подход, Зауэр четко очерчивает сферу его применения и ограничения, а также обозначает важность тем, которые не могут быть исследованы с позиции формальной морфологии: пренебрежение субъективной сферой культурного ландшафта грозит исследователю «западней рационализма».

Школа исследований культурного ландшафта, основанная К. Зауэром, концептуализировала отношения культуры и природы в границах конкретных ареалов с учетом исторической динамики, создала «инвентаризационные» описания культурно-природных конфигураций ландшафтов. Внимание к сельским сообществам с относительно простой социальной структурой и гомогенной культурой обеспечило исследование таких конфигураций в почти «лабораторных» условиях. Подход избегал выявления причин, а суперорганическое понимание культуры побуждало интерпретировать культурные феномены с помощью других культурных феноменов. Фактически стремление соединить природу и культуру в концепции культурного ландшафта реализовалось в том, что территория рассматривалась как арена деятельности. Эта парадигма оказалась довольно стойкой и в 1980-х гг. обсуждалась в научной печати как лидирующая [5].

Эпифеноменальная (надстроечная) трактовка культуры доминировала в советской науке. К 1930-м гг. марксизм-ленинизм утвердился в качестве господствующей идеологии, научномировоззренческого базиса, внедрился в нормы обыденной жизни. Культура трактовалась как надстроечное явление, связанное с материальным производством и почти независимое от сознания людей. Ее основная черта - вторичность по отношению к экономическому базису. Культура подразделялась на материальную (техника, производственный опыт, материальные ценности) и духовную (достижения в области науки, искусства и литературы, философии, нравственности, просвещения). Она рассматривалась как следствие способа производства и обладала классовым характером [6]. Проблемное поле исследования КЛ претерпело радикальные изменения: от антропогеографического круга идей о связях человека и земли во всем историческом и географическом разнообразии к размещению объектов соцкультбыта. Вследствие этого отечественное культурное ландшафтоведение как научная субдисциплина прекратило свое существование, а немногочисленные статьи не могли компенсировать сужения предметного поля. Природное ландшафтоведение игнорировало человека, не включая его в биоту, не выделяя в качестве социальной единицы ландшафта. Процессы саморегуляции геосистем лежали целиком в области природных явлений, а устойчивость рассматривалась относительно факторов природной среды. Отечественное ландшафтоведение как синтезирующее направление в географии было непревзойденным по глубине анализа, из-за «бесчеловечности» не отражало целостную социоприродную картину мира.

Лишь в 1970-е гг. оно возродилось в значительно редуцированном виде антропогенного ландшафтоведения [7]. Исходя из господствующей культурной парадигмы, человек в ландшафте рассматривался как агент нарушения и преобразования природы. К 1980-м гг. стала очевидной ограниченность ландшафтоведения как «чистого» естествознания. Сейчас исследования культурного ландшафта переживают «второе рождение»: важными темами стали изучение традиций локальных сообществ, связывающих их с родной землей [8], аспекты наследия и исторической памяти [9]. Традиционная для российской географии ориентация на сайентизм создает благотворные условия для морфологических изысканий, но для того, чтобы исследовать живое целое культурного ландшафта, нужна теоретическая подпитка гуманитарно-географическими идеями.

В итоге, зарубежная англоязычная и отечественная традиции изучения культурного ландшафта испытывали тематические и теоретические дефициты диаметрально противоположного характера, которые во многом обусловлены различием академически признанных трактовок культуры. В первом случае культурному ландшафту «не хватало» анализа природ- ных и социальных процессов, а во втором – мировоззрений, ценностей, традиций создающих и населяющих его людей, культуры в широком понимании. Развитие этих традиций в настоящее время демонстрирует стремление компенсировать названные дефициты.

Ссылки:

• 1.    Аверкиева Ю.П. История теоретической мысли в американской этнографии. М., 1979.

• 2.    Duncan J.S. The superorganic in American cultural geography // Annals of the Association of American Geographers, 1980. Vol. 70. № 2. P. 283–303.

• 3.    Sauer K.O. The morphology of landscape. University California Publ.: Geography. 1925. № 2. P. 19–53 ; Reprinted in: Human geography. An essential anthology. Blackwell publishing. UK. Oxford. 1996. P. 296-315.

• 4.    Рагулина М.В. Культурная география: теории, методы, региональный синтез. Иркутск, 2004.

• 5.   Там же.

• 6.  Философский словарь. М., 1963.

• 7.    Мильков Ф.Н. Человек и ландшафты. Очерки антропогенного ландшафтоведения. М., 1973.

• 8.    Калуцков В.Н. Ландшафт в культурной географии. М., 2008.

• 9.    Веденин Ю.А., Кулешова М.Е. Культурный ландшафт как объект культурного и природного наследия // Изв. РАН. Сер. геогр. 2001. № 1. С. 7–14.