Концептуальное развитие стратегической культуры в постсоветском измерении

Московский государственный институт международных отношений (университет) Министерства иностранных дел Российской Федерации, Москва, Россия, ,

of the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation, Moscow, Russia, ,

Данная теория претерпела значительные изменения, пройдя несколько этапов концептуального развития. Автором термина и классического подхода является Дж. Снайдер, показавший на примере СССР, что уникальный исторический опыт, отличительные особенности политических и институциональных конфигураций, а также фокус на определенных стратегических дилеммах, отличных от тех, акцент на которые делает американское руководство, ведут к формированию уникальной совокупности стратегических убеждений и паттернов поведения (Snyder, 1977: 13–14).

Разработки в этом направлении продолжил К. Грей, расширивший понимание рассматриваемой концепции. Во-первых, ученый определил, что идея «национального стиля ведения войны» является производной от концепции политической культуры, а институциональное наследие и исторический опыт формируют основу для убеждений о войне, безопасности и дипломатии (Gray, 1986: 36). Таким образом, на передний план выходят политико-институциональные факторы в сочетании с культурно-историческими особенностями. В рамках второго поколения стратегическая культура преимущественно рассматривалась как инструмент легитимации внешнеполитических решений, в связи с чем основной переменной концепта стали субъективные интересы политических элит (Klein, 1988: 136).

Наиболее выдающимся исследователем третьего поколения является А. Джонстон, разработавший модель стратегической культуры с конкретными переменными, тем самым облегчив ее операционализацию (Johnston, 1995: 46). Если первые два поколения исследователей рассматривали стратегическую культуру как определяющий фактор для принятия решений, не принимая во внимание субъективные взгляды элит, третье поколение, наоборот, отвело политическим и военным элитам главенствующую роль.

Представители четвертого поколения исследователей, а именно А. Блумфилд, Т. Либел, И. Нойманн и Х. Хейкки, акцентировали важность признания наличия нескольких стратегических (суб)культур и необходимость изучения процесса установления гегемонии определенной из них, а также свели операционализацию к изучению дискурса и соответствующих практик.

Так, А. Блумфилд предлагает считать, что идеи и ценности направляют и предупреждают интерпретацию существенных переменных, влияющих на принятие стратегических решений. Соответственно, идеи могут функционировать как зависимые переменные, которые обеспечивают смысл существенным независимым переменным, что, в целом, согласуется с большинством формулировок конструктивистской теории (Bloomfield, 2012: 438).

Т. Либел, взяв за основу идею о существовании субкультур, определил, что установление доминирующего типа стратегической культуры происходит из конкуренции между представители различных субкультур и является результатом либо защиты позиций существующей доминирующей культуры, либо победы конкурентной субкультуры (Libel, 2020: 364).

В рамках вышеописанной модели стратегической культуры И. Нойманн и Х. Хейкки предлагают рассматривать стратегическую культуру как динамический концепт, связывающий дискурс и практики, что является попыткой операционализировать главную дилемму стратегической культуры – связь между культурой и поведением (Neumann, Heikka, 2005: 20).

Стратегическая культура сегодня может рассматриваться как познавательная парадигма и контекст для принятия стратегических решений. Поведение государств в прошлом сильно влияет на их современные возможности, то есть речь идет о важности идентичности, национального характера и истории страны. В качестве способа познания стратегическая культура обусловливает наше представление о стратегии, хотя многие аспекты рассматриваемой концепции все еще нуждаются в уточнении. Охарактеризуем несколько концептуальных подходов, которые могут способствовать описанию стратегических культур, возникших на постсоветском пространстве, и объяснению поведения государств во внешнеполитическом контуре. Для этого необходимо учитывать концептуальные разработки, посвященные как стратегическим, так и культурным аспектам.

Постсоветская специфика развития стратегических культур . В большинстве случаев после распада Советского Союза коммунистическая идеология была заменена национализмом, который стал источником социальной сплоченности для государств, проходящих через глубокую трансформацию (Fawn, 2003: 165).

Авторы концепции секьюритизации Б. Бузан и О. Уэвер замечают, что выделение постсоветского пространства в качестве единого макрорегиона осложняется невозможностью определить, «где заканчивается Европа, а где начинается Азия», является ли это сферой, ориентированной на Россию и охватывающей большинство постсоветских стран, существует ли центральноазиатский комплекс безопасности. Кроме того, некоторые из государственных проектов до сих пор остаются хрупкими, их природа (этническая или мультикультурная) – неурегулированной, а отношение к России – в равной степени неоднозначным (Buzan, Waever, 1998).

Объективной культурно-политической тенденцией для стран постсоветского пространства стала десоветизация. В период существования СССР союзные республики обладали гарантиями безопасности, которые они получали в результате принадлежности к единой военно-политической системе. Распад объединения привел к формированию системного вакуума безопасности в регионе, преодоление которого остается актуальной задачей для новообразованных государств. Масштабы трансформации очевидны: существенный разрыв наблюдается между статусом части великой державы, обладающей ядерным потенциалом, и положением суверенных государств, вынужденных искать новую идентичность в условиях турбулентности постбиполярного миропорядка. Помимо потери темпоральных ориентиров в условиях необходимости формирования национальной идентичности, развития собственного национального проекта государственности, новообразованные политии также столкнулись с проблемой определения своего места в системе международных отношений (Jackson, 1991: 256). Важно учесть, что внешнеполитические выборы в высокой степени зависят от политической конъюнктуры, а иногда и от действий других государств. Это особенно актуально для постсоветских трансформаций, зачастую имевших радикальный, а не эволюционный характер.

Одним из определяющих соотношений, по которому можно провести первичное различение стратегической культуры государств постсоветского пространства, является выбор между двумя стратегическими установками: «отношениями с Россией» и «интеграцией в сообщество западных государств». В этом контексте можно привести классификацию государств постсоветского пространства в зависимости от их интеграционной ориентации: государства – участники Евразийского экономического союза (ЕАЭС), для которых Россия является стратегическим партнером (практически все эти государства, однако, имеют многовекторную направленность); для Туркменистана и Азербайджана Россия играет меньшую роль ввиду плотных отношений с другими тюркскими государствами; Грузия, Украина, Молдова, избравшие курс на евроатлантическую интеграцию (при этом внутри элит Грузии и Молдовы имеются неоднозначные позиции); прибалтийские страны, вошедшие в состав Евросоюза и максимально дистанцирующиеся от России (Постсоветское пространство 30 лет спустя: самостоятельность vs синергия …, 2022). При этом отмечается, что ряд государств бывшего СССР, например, Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан и Киргизия не могут гарантировать свое существование во внешнем агрессивном окружении, что предопределяет стратегическое значение России как партнера.

Для описания стратегической культуры на постсоветском пространстве необходимо также учесть особенности стратегической культуры малых государств. Эпистемологическая суть самого концепта стратегической культуры предопределяет способ определения малого государства как структуры, которая самоосознает, самопозиционирует себя как таковое, признавая ограниченности своих возможностей для проведения автономной внешней политики (Липунов, 2025).

Ж.-М. Вайчекаускайте выделяет следующие стратегии малых государств: примыкание или балансирование, стратегическое хеджирование, политика нейтралитета и союз с целью получения «укрытия» (экономической или политической помощи) (Vaicekauskaitė, 2017).

В контексте государств постсоветского пространства особое значение имеет феномен постимперской ментальности. Сам префикс «пост» указывает на то, что настоящее предопределено прошлым, а общество в рамках нового государственного проекта зачастую не до конца осознает свою новую идентичность, оставаясь в плену старых структур (Teslya, 2021). В этой ментальности заложено убеждение, что «империя» всегда стремится к экспансии, что предопределяет ответ «периферии», сужая ее стратегический выбор до обороны или удержания (Teslya, 2021). Важным элементом стратегической культуры на постсоветском пространстве также является солидарность национальных элит, заинтересованных в сохранении статус-кво на постсоветском пространстве (Рябов, 2018).

Концепция «лиминальности» также представляет большой эвристический потенциал для понимания стратегических культур стран постсоветского пространства, представляя собой переходное состояние, пространство неопределенности и изменчивости, когда результаты оказываются неясными, а действующие лица оказываются «ни тем, ни другим» с точки зрения идентичности (Sakwa, 2015: 214). Грузия, Молдова и Украина находятся в пространственно-временном ограничении в силу своего географического положения. Кроме того, все страны имеют опыт участия в конфликте с одним из региональных игроков, Россией, что также предопределяет условия для поддержания пограничного состояния, усиливая неопределенность, противоречия и риски повторения противостояния. Лиминальное положение в контексте идентичности подразумевает, что восприятие государством самого себя, как и восприятие его другими, находится в процессе постоянного изменения и поэтому нестабильно.

Отдельной сложностью в изучении стратегической культуры является способ операциона-лизации исторического опыта. Объективные события, через которые прошло государство, ограничивают исследование жесткими рамками детерминизма. Гораздо удобнее и точнее использовать концепцию коллективной памяти, то есть то, как общества помнят и рассказывают свою историю, как исторические события используются в настоящем. Например, согласно работе К. Бахлейтер, память непосредственно влияет на конструирование внешнеполитической стратегии, затем становится частью национальной идентичности и со временем трансформируется в систему национальных ценностей (Bachleitner, 2021: 94). В данной модели особенно важным является предположение ученого о том, что память изначально является элитарной стратегией, она используется во внешнем пространстве и только потом интериоризируется, становится основой общественной идентичности, по сути, истинно коллективной памятью. К. Бахлейтер предлагает концепцию «темпоральной безопасности», предполагающую «обоснование существования государства во времени», стремление к обеспечению «временной непрерывности» (Bachleitner, 2021: 100). Исследователь не использует понятие стратегической культуры, но ввиду того, что К. Бахлейтер рассматривает память как фактор формирования стратегии, идентичности и ценностей (из которых, в свою очередь, проистекают национальные интересы), выводы данной работы можно экстраполировать и определить память как фактор формирования стратегической культуры, но в то же время и как ее инструмент.

Решение проблемы концептуализации и операционализации истории как одной из переменных стратегической культуры О.Ю. Малинова видит в анализе фреймов коллективной памяти (Малинова, 2018). За основу она берет концептуализацию стратегической культуры как определенной культурной гегемонии и отмечает, что для решения данной дилеммы необходимо «сосредоточиться на изучении разделяемых представлений о прошлом, которые легитимируют то или иное понимание проблем безопасности» (Малинова, 2018), при этом сам фрейминг угроз посредством использования прошлого основан на представлениях о том, какой именно опыт релевантен современной ситуации.

Большим эвристическим потенциалом для исследования стратегической культуры в данном контексте обладают «мифы о войне» (Eyerman et al., 2017). В культуре и идеологии Советского Союза большое распространение получила интерпретация Великой Отечественной войны как «священной войны», что подразумевало присвоение ей сакрального смысла. В секуляризованном мире «священная война» представляет собой фрейм, направленный на легитимацию военных действий во имя «миссионерской цели». Подобное представление о войне оказывает значительное влияние на стратегическое мышление: по сути, этот миф порождает модель поведения, характерную для «осажденной крепости». В условиях такого мировосприятия любые уступки неприятелю становятся недопустимыми и нередко приравниваются к предательству или тотальному поражению, что ограничивает возможности для гибкой политики. В постсоветских политиях переосмысление мифа о Великой Отечественной войне стало частью официальной культуры памяти: как бывший единствообразующий элемент, она стала важным символом в рамках политики идентичности, зачастую выраженным в стремлении утвердить собственную государственность и сформировать национальную идентичность за счет России.

Стратегическая культура малых государств постсоветской Европы . Очевидным примером малых государств на постсоветском пространстве являются Эстония, Латвия и Литва. После распада СССР страны начали процесс интеграции в евроатлантические институты, придерживаясь стратегии укрытия и воспринимая НАТО как основной гарант безопасности против вечного «врага» в лице России. Страны стали меньше фокусироваться на территориальной или региональной обороне, опираясь больше на преференции коллективной безопасности. Однако после кризиса на Украине прибалтийские страны начали радикализировать свои доктрины безопасности с акцентом на усиление своего потенциала национальной обороны, увеличение трат на оборону, модернизацию и повышение устойчивости обществ (Malużinas, 2024). Основным нарративом стала идея о том, что «капитуляция» 1939 г. не должна повториться, поэтому противостояние возможному агрессору должно быть автоматическим (Piirimäe, 2020).

Евроатлантическая ориентация вписывает страны Прибалтики в контекст стратегической культуры Европейского союза, которая не является гомогенной, но имеет несколько стабильных характеристик. Во-первых, это приоритет сдерживания и территориальной защиты, то есть доктрина оборонительной войны. Во-вторых, как описывает Э. Хайд-Прайс европейскую стратегическую культуру, ввиду коротких электоральных циклов, войны должны быть быстрыми и эффективными (Hyde-Price, 2004). В рамках ревизионистского направления политики памяти в странах Прибалтики, можно привести яркий пример Латвии, где произошел тектонический сдвиг в восприятии добровольческого Латышского легиона СС, бойцы которого стали национальными героями. Этот нарратив оказался радикальным даже для европейской общественности (Онкен, 2005: 439). Феномен коллаборационизма в целом получил максимальное распространение именно в прибалтийских республиках, что часто интерпретировалось как «тактическая коллаборация», подразумевалось, что сотрудничество с нацистами было вынужденным и зачастую принудительным. Это соответствует представлению о стратегической среде как достаточно враждебной обстановке, где возможности для самостоятельных действий максимально ограничены ввиду того, что географическое положение и недостаточность ресурсов приводят к тому, что малые государства оказываются «пешками» в руках более сильных акторов.

В новой символической системе прибалтийских государств, как и на Украине, Вторая мировая война была заменена симулякром «войны за выживание» против «двух тоталитаризмов».

Таким образом, стратегическая культура малых государств постсоветского пространства строится на десоветизации и ориентации на НАТО как на защитника от исторической опасности со стороны России. При этом особая роль отводится так называемым «борцам за независимость», что выражает приоритет народного ополчения и добровольческих формирований. В то же время стратегическая культура Эстонии, Латвии и Литвы основана на вере в возможность создания упорядоченной и предсказуемой стратегической среды, но только посредством глубокой интеграции с Западом, поэтому использование силы для этих государств доступно только для отражения агрессии в логике оборонительной доктрины.

Украина, несмотря на схожесть внешнеполитической доктрины с прибалтийскими республиками, не имеет ментальности малой страны. Исторический опыт нахождения на периферии других государств веками формировал ее стремление к созданию собственной идентичности, свободной от влияния извне. Осуществить это намерение в полном масштабе мешает география, определившая пограничное состояние Украины как буферной зоны между Западом и Востоком (Moore, Hopkins, 2024). Осознание неизбежности зависимого состояния приводит к поиску сильного партнера, результатом чего часто становятся ассиметричные союзы в логике «патрон – вассал». Политика памяти и идентичности, основанные на образе Украины как жертвы, сыграли здесь не последнюю роль, приведя к идентификации интересов государства с интересами более сильного патрона и готовности отдать часть суверенитета в обмен на признание значимости страны на международной арене (Moore, Hopkins, 2024). Украина представляет собой пример продвижения ревизионистского нарратива, основанного на инверсии истории и ставшего основой национальной идентичности в стране. Тенденция оправдания феномена коллаборационизма в терминах национально-освободительного движения привела к созданию новой символической системы мифов, пантеона героев, связанных с идей жертвенной борьбы народа Украины против двух «империалистских тоталитарных режимов» – сталинского и гитлеровского. Стремление к отстаиванию собственных национальных приоритетов зачастую маскируется под проведение независимого внешнеполитического курса, хотя основы государственности Украины смещены в сторону ревизионистских взглядов, которые опираются на искажение исторических событий. Позиционирование себя как жертвы неизбежно ведет к восприятию «Другого» как источника перманентной угрозы и подразумевает «возмездие», оправдываемое как «восстановление исторической справедливости». Созданный миф о противостоянии двум тоталитарным режимам в период Второй мировой войны стал составляющей частью стратегической доктрины, которую можно описать как «фортификационное балансирование» (German, 2024). С одной стороны, наблюдается стремление Украины уйти от менталитета малого государства, попытка переоценить имеющиеся возможности собственное значение на мировой арене. С другой – противоречивые субкультуры приводят Украину в стратегический тупик. Желание добиться равноправного партнерства в условиях явного дисбаланса ресурсов неизбежно ведет к зависимым формам сотрудничества.

Молдова имеет похожее стратегическое значение в регионе, являясь объектом столкновения интересов России и ЕС. Несмотря на декларацию нейтралитета, на практике статус страны на международной арене определить сложно. В дискурсе современной Молдовы достаточно активно используется нарратив о том, что она уже является частью Европы. Стратегическую культуру Молдовы невозможно описать без упоминания Румынии, что связано с тем, что идея гипотетического «идеального государства» как союза двух наций, занимает важное место в самосознании молдаван (Miklóssy, Miloiu, 2019). Стратегическая цель для этих стран заключается в продвижении их национальных интересов в нестабильном регионе, расположенном между двумя крупными геополитическими игроками. Следовательно, ключевой моделью их стратегического поведения становится оперативное реагирование на динамику в «расширенной зоне национальных интересов» (Miklóssy, Miloiu, 2019).

В молдавской коллективной памяти существуют две антагонистические версии истории республики в составе СССР, которые напрямую определяют внешнеполитическую ориентацию. В рамках румынского нарратива события 1940 г. рассматриваются как начало советской оккупации, что является основой для легитимации курса на сближение с западными странами. Согласно молдованскому нарративу 1940 г. стал освобождением от румынской оккупации, началом «золотого века» в рамках Советского Союза (Бартош, 2025). Память о Великой Отечественной войне сталкивается с беспрецедентной ситуацией в Молдове: в Бессарабии в годы войны в румынскую армию были призваны тысячи человек. На тот момент это была легитимная мобилизация граждан. Исторический опыт Молдовы, оформившийся через частую смену суверенов, сформировал коллективное восприятие современного государства не как автономного актора, а как объекта исторических процессов.

Приднестровский конфликт стал точкой бифуркации в процессе формирования стратегической культуры Молдовы, повлиявшей на восприятие ею вопросов безопасности и территориальной целостности. Он воспринимается не просто как территориально-этнический конфликт, а как часть фундаментального цивилизационного и геополитического раскола между Востоком и Западом. Исследователи утверждают, что национальная идентичность в Молдове в целом воспроизводит картину мира, характерную для эпохи холодной войны1. Кроме того, и в обществе, и во властных кругах существует убежденность в том, что судьба Молдовы решается не в Кишиневе, а великими державами (Россией, США или ЕС). При этом любое сближение с одним центром силы автоматически трактуется как «предательство» другого в логике игры с нулевой суммой.

Таким образом, стратегическая культура Молдовы находится на стадии становления, что обусловлено сосуществованием нескольких конкурирующих субкультур, пограничным положением страны и ее стремлением реализовать идеализированную модель партнерства. Доминирующие нарративы способствуют восприятию государства как пассивного актора, неспособного на самостоятельную внешнюю политику, а ожидание помощи или решения проблем от внешнего «старшего брата» ведет к чрезмерной внешнеполитической зависимости. Эти установки кристаллизуются в «культуру фатализма», воспроизводящую зависимость: чем сильнее ожидание внешней помощи, тем меньше стимулов у элит развивать внутренние институты и самостоятельную внешнюю политику.

Заключение . Проведенный анализ позволяет утверждать, что концепция стратегической культуры обладает значительным эвристическим потенциалом для изучения внешнеполитического поведения государств постсоветского пространства, однако требует содержательного обогащения с учетом их специфических характеристик. Применительно к постсоветскому региону исследование подтверждает, что стратегическая культура не может быть понята вне контекста десоветизации, постимперской ментальности и лиминального состояния, в котором оказались многие новые независимые государства. Коллективная память, особенно миф о Великой Отечественной войне и его локальные реинтерпретации, выступает не просто пассивным фоном, а активным инструментом легитимации и самой основой внешнеполитического выбора. Все рассмотренные случаи демонстрируют, что постсоветские малые европейские государства воспроизводят зависимые модели поведения, что напрямую коррелирует с доминированием в их публичном дискурсе нарративов о жертвенности, внешней угрозе и ожидании помощи от великих держав. Таким образом, концептуальное обогащение стратегической культуры через введение переменных коллективной памяти, лиминальности и анализа субкультурной гегемонии позволяет более точно объяснить не только текущие внешнеполитические ориентации постсоветских стран, но и их долгосрочную траекторию.