Истоки стратегической культуры Южной Кореи: онтологический анализ

Бритова В. Р. Истоки стратегической культуры Южной Кореи: онтологический анализ // Вестник Бурятского государственного университета. Философия. 2026. Вып. 2. С. 62–68.

Поведение государства на международной арене — это сложная система действий и решений, формирующих международный образ государства, характер его взаимодействий с другими государствами. В современном общественно-политическом дискурсе существуют устоявшиеся идеи и теории, описывающие поведение государства в международной системе. Так, реализм объясняет поведение государства через категорию силы, либерализм опирается на влияние международных институтов и организаций. Обе теории исходят из того, что вся международная система — это объективная реальность. Реализм воспринимает анархию как угрозу безопасности, в которой государства заботятся о себе и наращивают военную мощь, чтобы обеспечить свое выживание. В это время либерализм, признавая анархическую интенцию международной системы, говорит о возможности сотрудничества государств между собой через организации, торговлю и разделение общих ценностей.

Однако поведение государства невозможно описать исключительно как стремление обеспечить свою безопасность или добиться признания, например, в случае Южной Кореи существуют модели поведения, которые нельзя объяснить только лишь позициями реализма и либерализма. К ним относятся политика баланса (кор. 균형 정책 ) в отношениях с США и КНР или сохранение политики дуализма в отношениях с Северной Кореей — курса, колеблющегося от враждебного к дружественному, но почти никогда не нейтрального. Внешнюю политику и стратегию поведения Республики Корея (далее — Южная Корея) можно рассмотреть с точки зрения конструктивизма. Этот подход определяет анархию как социальный конструкт, где все зависит от того, как государство воспринимает другие государства и как оно себя идентифицирует. И анархия в данном случае является уже не объективной реальностью, а тем, что из нее делают государства (англ. Anarchy is what states make of it ) [10, с. 6]. Его содержание зависит от типа взаимодействия государства — либо исключительно конфликтное и враждебное, это Александр Вендт называет гоббсовской культурой, либо государство демонстрирует дружелюбную и мирную политику, что определяется как кантовская культура, и, наконец, конкурентное взаимодействие является локковской культурой [10, с. 246].

Опираясь на типологию Вендта, мы ранее рассматривали проявления данных культур или идентичностей во внешней политике Южной Кореи и выявили, что, например, в отношениях с КНДР проявляется враждебная гоббсовская идентичность, дружелюбная кантовская идентичность в отношениях с государствами-гегемонами США и КНР и конкурентная локковская культура в отношениях со странами-соседями Северо-Восточной Азии [2, с. 53]. Однако эта типология не дает окончательного ответа на вопрос о политическом поведении Южной Кореи и ее базовых установках, объясняющих истоки такого поведения. Действительно с разными государствами Южная Корея проявляет себя по-разному, но почему это происходит? Ответить на этот вопрос можно с помощью онтологического анализа стратегической культуры.

Для этого необходимо обратиться к понятию стратегической культуры как совокупности идей, реакций и моделей поведения, последовательно воспроизводимых во внешней политике государства на протяжении десятилетий. Фундаментом этой идеи стал политический неореализм, в частности, К. Уолтц, анализируя причины войны формулирует теорию трех образов, согласно которой войны обусловлены человеческой природой, внутренним устройством государства и отсутствием порядка в международной системе. В своей книге «Человек, государство и война» он говорит, что «при наличии множества суверенных государств, без системы права, применимой к ним, когда каждое государство судит о своих претензиях и амбициях по велению собственного разума или желания — конфликт, иногда ведущий к войне, неизбежен. <...> В условиях анархии нет автоматической гармонии» [9, с. 159], и здесь мы видим, что в условиях анархии каждое государство вольно по-своему реагировать на давление и угрозы, то есть типы реакций не являются чем-то четко определенным и формулируемым и каждый случай индивидуален.

Идею третьего образа Уолтца развивает аналитик Дж. Снайдер, который показывает индивидуальную реакцию государств на анархию международной системы и впервые формулирует идею стратегической культуры «как совокупности идей, условных эмоциональных реакций и паттернов привычного поведения, которые члены национального стратегического сообщества приобрели через обучение или подражание и разделяют друг с другом в отношении ядерной стратегии» [8, с. 9]. Здесь следует оговориться, что изначально целью работы Снайдера, американского исследователя, было прогнозирование действий советского командования в условиях «холодной войны» США и СССР. И по итогам аналитического отчета ключевыми особенностями стратегической культуры СССР он определяет склонность к односторонним силовым ударам в сравнении с американской идеей «сдерживания» силы, доминирующую роль военных, продвигающих идею «войны на уничтожение», опору на исторический опыт, в частности, на опыт Второй мировой войны, научивший полагаться только на себя и свои силы и не доверять кооперативным стратегиям сдерживания [8, с. 23, 38]. Хотя его работы были призваны раскрыть истоки стратегического поведения «врага», именно они заложили основы для дальнейшего изучения стратегической культуры уже в контексте международных отношений.

Как и любая идея или концепция, понятие стратегической культуры прошло несколько этапов уточнения и критики. Например, Аластер Джонстон определял стратегическую культуру как систему символов, которая «устанавливает всепроникающие и долговременные стратегические предпочтения, формулируя концепции роли и эффективности военной силы в межгосударственных политических делах и облекая эти концепции такой аурой фактичности, что стратегические предпочтения кажутся единственно реалистичными и эффективными» [5, с. 36–37], то есть культура — это символы, а не просто паттерны поведения. А К. Грей утверждает, что «стратегическая культура — это не то, что государства имеют; это то, чем они являются. Это контекст, а не причина. Мы все культурные существа и мы не можем встать вне собственной культуры, чтобы проверить ее как независимую переменную», что описывает стратегическую культуру как среду, в которой мы находимся и вне которой не можем существовать [4, с. 51–52].

На современном этапе стратегическая культура интерпретируется как поле конкуренции разных нарративов и идентичностей, которое формируется через дискурс политических элит, историческую память, а также географию и пространственный опыт, институты, организации, технологии, религию и цивилизацию, экономику и т. д., то есть масштабы и границы бесконечны. Так, например, рассматриваются культуры антимилитаризма в Японии и Германии вследствие тяжелого наследия Второй мировой войны [3] либо формирование стратегических предпочтений вследствие организационных культур военных институтов Англии и Германии [6], и если мы говорим о Корее, то изучается влияние стратегической культуры на политику безопасности ЮК [11]. Отечественные исследователи

В. Лукин и Т. Мусиенко также рассматривают эволюцию теории стратегической культуры, отмечая важность обращения к геокультуре [1].

Помимо содержания и значения стратегической культуры необходимо выделить ее философское основание. Здесь мы обратимся к идее онтологической безопасности Дж. Митцен, чей ключевой тезис заключается в идее о том, что государства, как и индивиды, стремятся не только к физической безопасности (защита территории и населения), но и к онтологической — поддержанию устойчивой идентичности и непротиворечивой картины мира [7, с. 341]. Онтологическая безопасность требует, чтобы мир был понятным и чтобы место государства в этом мире было определенным. В случае же резкого изменения сложившихся моделей поведения безопасность может быть нарушена, а существование государства или его идентичность могут оказаться на грани исчезновения.

В случае Южной Кореи необходимо ответить на вопрос, насколько среда влияет на формирование стратегической культуры, то есть каким образом складывалось восприятие среды у политических элит страны на протяжении всего срока существования государства, безопасна ли среда в восприятии корейцев или, наоборот, несет угрозу существованию государства? Существует древняя корейская поговорка, описывающая положение Кореи, так: «когда киты дерутся, спина ломается у креветки» (кор. 고래 싸움에 새우 등이 터진다 ), русский аналог пословицы — «быть зажатым между молотом и наковальней», то есть Корея на протяжении многих лет находится в окружении более сильных государств, в битве интересов которых она наносит урон своим интересам. Данное положение можно назвать бытие-в-промежутке , что означает значительное влияние чужих интересов на судьбу государства, иначе говоря, нарушение другими странами субьектности и границ Кореи. Действительно на протяжении всей истории Корейский полуостров становился территорией споров разных государств, либо Китайской империи, или Японии, а в XX в., с 1910 по 1945 г., Корея пережила полную утрату субъектности в период японского колониального правления

К положению бытие-в-промежутке можно также отнести и конфуцианскую идею служения старшему (кор. 사대주의 ), в роли старшего традиционно выступал Китай и корейский правитель — ван, который никогда не был равен китайскому императору. С XIV в. по конец XIX в. традиция следовать образцу Китая как в политике, так и в культуре, а также подчиняться ему являлась отличительной чертой государства Чосон (1392–1910). В настоящее время наблюдается постоянный онтологический кризис разделения нации, то есть идет несовпадение внутреннего ощущения неделимого Корейского полуострова¹ и физического разделения нации с 1945 г., а Корейская война (1950–1953) является одной из главных трагедий прежде единого корейского народа.

Таким образом, на вопрос о влиянии среды на формирование стратегической культуры и ее восприятие политическими элитами мы можем ответить, что среда для Кореи никогда не являлась безопасным местом. С самого начала формирования государственности еще в III–IV вв. Корейский полуостров сталкивался с проблемой притязания извне. Существование Кореи зависит от постоянных усилий государства выжить в условиях, где невозможно ничего контролировать. В данном случае Корея выживала через взаимодействие с другими странами, если при династии Чосон это была политика следования за Китаем, то в настоящее время это политика следования за главным союзником ЮК — США. Однако здесь также можно выявить субъектность особого типа, реализующуюся через маневрирование в чужих условиях и на чужом поле, так называемая политика баланса （кор. 균형 정책）. По большому счету это маневрирование в отношениях между главным политическим союзником — США и главным экономическим партнером — КНР, и внешняя политика РК успешно реализует данную политику на протяжении последних тридцати лет.

Однако помимо политики баланса Корея также стремится к формированию новых союзов. Например, во внешнеполитической стратегии 2026 г. указывается такая задача, как «внесение вклада в деятельность мирового сообщества и участие в G-7 + реализация дипломатии сильного государства» （ 국제사회 공헌과 참여로 G-7 + 외교 강국 실현 ）. Помимо активного развития связей со странами Запада особо выделяются такие направления, как «новая южная политика» （ 신남방 정책 ）, «новая северная политика» （ 신북방 정책 ）. «Новая южная политика» реализуется через развитие отношений Кореи с АСЕАН （Ассоциация стран Юго-Восточной Азии） в рамках «Корейско-АСЕАНской инициативы солидарности» и «ИндоТихоокеанской стратегии», например, страна участвует в разработке проектов «умные города», запланированных АСЕАН, а также участвует в создании единой ИИ-инфраструктуры и развивает цепочки поставок в автомобильной, сталелитейной и нефтехимической отраслях в соответствии с соглашениями о свободной торговле. Для реализации «новой северной политики» планируется проведение первого в истории саммита «Республика Корея — Центральная Азия» в 2026 г., что говорит о смещении фокуса на прагматичное экономическое сотрудничество с пятью странами Центральной Азии — Казахстаном, Узбекистаном, Туркменистаном, Таджикистаном и Кыргызстаном [12].

На примере данных направлений мы видим, что, несмотря на восприятие среды как онтологической угрозы безопасности, стратегическая культура РК умело маневрирует на международном поле в чужих условиях. Изначальная установка бытие-в-промежутке, призванная обеспечить онтологическую безопасность государства, где Корее было отказано в субъектности, а ее границы постоянно нарушались, в настоящее время трансформируется в политику баланса и формирование новых союзов. Возвращаясь к основному постулату теории конструктивизма （понимание анархии международной системы как конструкта, образующегося в результате деятельности государств, то есть интерпретация международной системы зависит от самого восприятия государства）, мы можем сказать, что изначальная установка политических сил Кореи на небезопасность и враждебность среды постепенно трансформируется в идею о том, что, возможно, политическая среда остается небезопасным местом, но и даже в ней есть возможность для маневров и создания как новых союзов, так и новых возможностей.