Красный террор в период ликвидации Ижевско-Воткинского восстания (август – ноябрь 1918 года)

Red Terror during the Liquidation of the Izhevsk-Votkinsk Uprising (August – November 1918)

Ижевско-Воткинское восстание – крупнейшее вооружённое выступлениерабочихпротивбольшевиковв Прикамье.При подавлении его 2-я Красная армия В. И. Шорина и созданные ею репрессивные органы проводили полноценный системный красный террор – причём в Ижевске и Воткинске он имел свои собственные локальные черты. Советские историки либо замалчивали этот аспект, либо списывали репрессии на «революционную необходимость». В постсоветское время появились работы, опирающиеся на архивы и позволяющие взглянуть на события без идеологических шор1. Особого внимания заслуживают труды краеведа А. В. Коробейникова, который ввёл в научный оборот подлинные протоколы ЧК и оперативные сводки2. Однако до сих пор никто комплексно не проследил, как именно менялись репрессивные практики – от боевых поражений к массовым расправам. А значит, назрела необходимость по-новому, чётко и внятно связать военный разгром восставших с последующей волной красного террора и понять его роль в настоящей «советизации» региона.

Поэтому научная новизна данного исследования заключается в том, что впервые на основе анализа архивных документов прослеживается эволюция репрессивных практик от фронтового насилия к бюрократизированной системе внесудебной юстиции. В отличие от предшествующих работ, фокусировавшихся на военной истории восстания, данное исследование анализирует институционализацию террора через создание Чрезвычайной следственной комиссии при штабе 2-й армии (15 сентября 1918 г.)

и местных ЧК. Цель работы – анализ эволюции и механизмов реализации красного террора в ходе подавления восстания через выявление форм внесудебного насилия на фронтовой стадии; анализ институционализации террора через ЧК и военно-революционный трибунал; определение масштабов и социальной направленности репрессий. Для этого использованы проблемно-хронологический и сравнительно-исторический методы. Источниковая база включает в основном документы 2-й армии, протоколы ЧК при штабе 2-й армии и местных ЧК в Ижевске и Воткинске, мемуары участников, местную печать и историографию по теме.

На первом этапе подавления восстания (август – начало сентября 1918 г.) красные части терпели поражение за поражением. Повстанцы, захватившие Ижевск и Воткинск, нанесли ряд чувствительных ударов, отбросив советские отряды от Воткинска и создав угрозу Сарапулу и даже Казани3. В этих условиях централизованная карательная политика была невозможна: командование не имело реального контроля над действиями разрозненных формирований. Репрессивные практики носили импровизированный, спонтанный характер и определялись на местах командирами отдельных отрядов, нередко озлобленными партизанской тактикой повстанцев и потерями. Именно к этому периоду относятся многочисленные, хотя и отрывочные, свидетельства о внесудебных расстрелах пленных и заподозренных в сочувствии восставшим.

О регулярных расстрелах пленных упоминал ижевский большевик И. С. Бойцов, воевавший в составе Новгородского отряда: «Раненых мы опрашивали, если он был рабочий, то мы его брали в плен, если не рабочий, то тут же пристреливали из винтовок или наганов». Повстанцы использовали эти расстрелы для запугивания своих солдат, уверяя, что красные убивают всех пленных. Лишь в конце октября командование запретило такую практику, после чего со стороны противника массами стали являться перебежчики4. Упоминания об этом встречаются и в документах. 9 октября донесение батальона Савинцева сообщало: «Белые в панике бегут точка во время занятия Муки Каксей нами взят в плен командующий фронтом белых Медведев который после допроса был расстрелян точка... а при наступлении нами берется одиночные пленные, разбегающиеся в разные стороны которые после опроса также расстреливаются». 15 октября: «Массу берем в плен. После опроса расстреливаем». 21 октября отряд занял Старые и Новые Зятцы, доносили, что арестованы трое правых эсеров, расстреляно двое агитаторов5. К сожалению, источников слишком мало, чтобы выписать определенную картину на этот счет. В документах попадаются лишь очень эпизодичные и скупые упоминания об этом. Так, 5 сентября в штарм уточнялось, что отрядом Горелова в Кильмезе было расстреляно 5 человек, в Водзимонье 15 «военных саботажни-ков»6. Красноармеец С. В. Коркин упоминал, что будто бы в Водзи-монье был расстрелян по суду только один офицер, а остальные 15 якобы отпущены7.

Аналогично вели себя военные части и в других регионах. Красноармеец Л. В. Брытков упоминал: «мы со своей стороны ответили террором... своей партизанщиной мы небольшими отрядами делал набеги на деревни, которые были заняты белыми». Боец дивизии В. М. Азина А. Калабухов вспоминал, как под д. Соломинка местным населением были выданы шпионы повстанцев, которые были тут же расстреляны. То же самое было сделано и с захваченной засадой8. 11 ноября приказ по особым отрядам 3-й армии в Осе предписывал: «Контрреволюционные деревни стереть с лица земли. Преступников против Советской власти расстреливать. …Дезертиров и неисполняющих пр[и]казания своих Командиров и Комиссаров, кроме явно преступных против Советской власти, – расстреливать»9. Разведчик 2-го мусульманского полка упоминал, что после допроса были расстреляны по приказу командира два захваченных в разведке пленных10. Видимо, эпизодически применялись и другие методы террора импровизированного характера. Тот же Бойцов вспоминал, как ездил с военным комиссаром д. Зура на арест кулака-шпиона. Попытка окончилась неудачей, и тогда вместо него арестовали его жену и троих детей. Так как шпион не явился, пришлось их отпустить11.

Судя по всему, на первых порах обозленные партизанской войной и регулярными нападениями красные не делали разницы между мобилизованными и добровольцами, расценивая их всех как «бандитов». Так, политком 25-го кавалерийского полка сообщал в штарм о взятии д. Большие Учи, что отношение населения волости опасно: «Все мужчины вышеозначенных деревень вооружены от мала до велика так что пришлось к ним принимать репрессивные меры потери противника велики достигают свыше трехсот человек наши малозначительны около 10 человек». Сам Азин в другом донесении уточняет: «Все вооружены были в силу чего беспощадно с ними расправились рубили как капусту и сжигали»⁹. После столь жестоких мер повстанцы разбежались. Потребовалось время, чтобы часть их вернулась и сложила оружие. Азин сообщил из Юдинской: «Доношу что население сдало 284 винтовки в районе б. уча с. Волкова березек выдано зачинщиком организаторов перелом замечается большой»12. Судя по сводкам, лишь в октябре 1918 г. в связи с постепенным развалом повстанцев и ростом перебежчиков накал ожесточенности уменьшился, и расстрелы пошли на спад. Определенную лепту внесла и работа политических органов. Однако и они были настроены к «бандам» крайне непримиримо.

Кроме расстрелов пленных, репрессивная практика включала и сожжения деревень. Эта крайняя мера применялась как для наказания, так и для устрашения. Так, после 8 октября 1918 г. Азин сообщал, что им была направлена делегация в с. Ершовка напротив Сарапула с ультиматумом вывести повстанцев; после того как посланные не вернулись, последовал приказ: «Я свое обещание привел в исполнение – деревня вся горит». 10 октября Азин упоминал о сожжении д. Миндерва в районе Пурги, видимо, в ходе боев. Угрозы сожжения использовались и как средство давления на местное население: командир латышской роты в районе ст. Бугрыш и д. Бураново докладывал, что «крестьянам приказал таковых задерживать под угрозой сожжения деревни». Здесь тоже было следование указаниям Азина – в разговоре от 7 октября он распорядился перебросить роту в район, где «беленькие хотят побаловаться», добавив: «Там придется сжечь две три деревни. Чтобы им понять»13. Эти меры создавали обстановку террора, призванную сломить сопротивление населения.

Данные тенденции были характерны именно для региона, где шли ожесточенные боевые действия. В других районах Вятской губернии положение было намного мягче: местные ЧК занимались поддержанием порядка выборочными арестами и расстрелами обвиняемых в контрреволюции, превентивными обысками и разоружениями в «кулацких» волостях. Так, 5 сентября в Орлове провели обыски среди подозреваемых в контрреволюции и саботаже, вскоре по постановлению ЧК расстреляли 7 человек14. 7 сентября из Яранска сообщали о расстреле ЧК «за контрреволюцию» троих человек15. 7 октября из Слободского сообщали, что настроение масс к советской власти безразличное, но излишки хлеба отдаются беспрекословно, а фуражный кризис благодаря подвозу из деревень миновал. По распоряжению ЧК расстрелян местный кулак Собакин. В Ярославской волости шли обыски и аресты кулаков-спекулянтов. 6 октября из Уржума сообщали, что ЧК арестовала трех сочувствующих белым: один был взят за антисоветскую агитацию, 2 за распространение ложных слухов. Вскоре в волости был отправлен отряд для сбора оружия и наложения наказаний за саботаж приказов. 9 октября ЧК арестовала еще троих и задержала пятерых до выяснения личности16. 28 сентября в РВС-2 пришла телеграмма военкома Мамадыша, что население «после белых с восторгом встретили власть совета», отдельные личности, поддерживающие белых, выявляются ЧК17. Подобного рода сводок сохранилось много. Судя по ним, наиболее острым было положение в сентябре 1918 г. под Малмыжем, который был под угрозой захвата. 7 сентября оттуда сообщали, что город уже более двух недель на осадном положении. Но выступлений не было, за исключением попытки восстания в Лужимской волости, где после ареста виновников, в том числе священника, оно было прервано. Позднее было выступление в Афанасьевской волости, из-за чего 12 сентября по постановлению ЧК расстреляно 10 человек18.

Разрастание восстания на эти регионы было предупреждено не только репрессиями, но и активной организаторской работой политотдела армии, агитаторов и местных органов власти, опиравшихся на комитеты бедноты. В Котельническом уезде к сентябрю почти в каждой деревне был организован Союз крестьянской бедноты, в каждой волости имелись ЧК и нередко партячейки; возможность выступлений, по словам сводки, «ввиду организованности на местах почти исключена». Аналогичное положение было в Советском уезде (д. Кукарка). В Уржумском уезде после подавления Степановского восстания бежавшие повстанцы методично вылавливались местными властями. Местные уездные съезды в целом состояли из большевиков. В Яранском уезде восстание после подавления Уржума тоже быстро распалось, а после взятия Ветлуги опасность вторжения белых окончательно отпала19. Сведения показывают, что к октябрю 1918 г. обстановка в Вятской губернии стала гораздо увереннее и массовых репрессий уже не требовалось.

Но в основном репрессивная политика осенью 1918 г. стала концентрироваться в руках ЧК 2-й армии. Новый Реввоенсовет армии прибыл в Вятские Поляны, где взялся за строительство армии и наведение порядка. Сам район не внушал доверия, так как в нем проживало зажиточное население, которое отметилось саботажем и враждебностью к армии. Приказом РВС от 7 сентября город объявлялся на военном положении. Начальником гарнизона стал Г. М. Зусманович20. Позднее он, как глава продовольственных частей, снова осуществлял в волости продразверстку. Так, 2 октября РВС приказал исполкому Вятских Полян собрать запас продовольствия по селениям волости, предупредив, что за неподчинение на местные органы падет ответственность «по законам военного времени»21. Впрочем, наряд не был выполнен, и 20 октября РВС пришлось повторять те же требования и угрозы22. 15 сентября по инициативе РВС была создана Чрезвычайная Следственная Комиссия. Доклад за 15 сентября – 17 ноября 1918 г. подробно описывает ее работу.

Основной задачей ЧК провозглашалось «создать мощный и эластичный аппарат, который смог бы бдительно охранять тыл и стоять на страже революции». ЧК включала реорганизованные отделы контрразведки (Гурьев) и военно-политической разведки (Н. Захаров), а также вновь созданный следственный отдел (А. Столяров), составившие коллегию; секретарем стал М. Пыхтин. К функциям ЧК относились обеспечение безопасности тыла, чистка армейских учреждений от «подозрительных элементов», противодействие контрреволюционной агитации (главным образом кулачества Вятских Полян) и нейтрализация шпионажа. Для этого был создан Экспедиционно-карательный отдел, направлявший в ненадежные районы отряды для разоружения и пресечения агитации. Отдельно шла борьба с самогоноварением как тяжким экономическим преступлением. ЧК собрала «контрибуций» на сумму около 400 000 руб., ценности на 1,2 млн руб. отправлены в центр или сданы в банк. Позднее сформировали Карательно-экспедиционный отряд – главную силовую опору. Комиссия взаимодействовала с политотделом штаба армии и местными комбедами, «от которых ежедневно поступала масса заявлений с просьбами выслать отряд для расправы со своими однодеревенцами-кулаками». Эта деятельность быстро привела к укреплению власти.

С продвижением линии фронта перед Комиссией встала задача создания местных ЧК на освобожденных территориях. Для этого целый ряд работников был делегирован в Чистополь, Мамадыш, Малмыж, Елабугу, Набережные Челны, Мензелинск, Сарапул, а позднее Ижевск и Воткинск. Для организации и первоначального руководства откомандировывались сотрудники, присланные из центра. Так, вскоре после создания ЧК довела до сведения РВС, что из нее выделена комиссия для борьбы с контрреволюционными выступлениями в Елабужском и Мензелинском уездах с базой в Набережных Челнах. В нее вошли уполномоченный Иван Стародубцев, секретарь Александр Филин, следователи Николай Зотов и Ларион Морозов, машинист Петр Молчанов, заведующий конфискованным имуществом Семен Никитин и начальник отряда в 30 штыков Павел Большаков23.

Чекисты столкнулись с большим дефицитом сил, особенно после удаления из аппарата левых эсеров. После занятия 5 октября Сарапула было решено ликвидировать местную ЧК как отдел общеармейской, влив ее сотрудников в свой состав. В Сарапуле были получены инструкции из Казани, на основании которых аппарат перестроили по штатам из центра: отдел военной разведки передали штабу 2-й армии, контрразведку реорганизовали в секретный отдел, карательно-экспедиционный– в оперативный,общий и следственный отделы расширили, вновь организовали иногородний отдел. Председателем ЧК стал А. Столяров. Однако всерьез перестройкой занялись уже после взятия Ижевска и Воткинска: мешали переезды штаба, отсутствие связи с центром и утвержденных инструкций, нехватка людей. После ликвидации восстания стали создаваться не только уездные, но и волостные ЧК.

В отчете приведен краткий перечень расстрелянных с 15 сентября по 17 ноября – 38 человек. Среди них: управляющий Сюгинским заводом Н. А. Блинов (агитировал рабочих в пользу восстания, выдал списки советских служащих), земский гласный и бывший член Государственного совета полковник А. П. Сырнев (пострадал за «явную принадлежность к контрреволюционерам»), а также 25 чел. караула повстанцев, захваченного на барже под Сарапулом, где они охраняли арестованных и отличились массовыми убийствами, – караул расстреляли в полном составе24. Скорее всего, были и позднее расстрелы, по каким-то причинам не вошедшие в отчет. В протоколах Сарапульского Совета упоминается заявление председателя ЧК Линдемана, что в городе арестовано 50 чел., из них предполагается около 10 расстрелять25.

Если деятельность ЧК была направлена на репрессии против населения и повстанцев, то для репрессий внутри армии с целью поддержания порядка и наказания военнослужащих был сформирован военно-революционный трибунал. Его РВС учредил 14 сентября по нормам Наркомата по военным делам. В приказе РВС объявил: «…Революционно-полевой трибунал будет беспощаден по отношению ко всем, без различия товарищам, своими действиями ослабляющим и дезорганизующим красную армию, независимо от их прошлых боевых или партийных заслуг»26.

В помощь трибуналу была сформирована военно-следственная комиссия. Возглавлял ее первоначально Я. Фишбейн, но 14 сентября он был переведен в политотдел армии27. Вскоре после создания ЧК главой ревтрибунала вместо Гусева был назначен тот же А. Столяров. 23 сентября был объявлен штат ревтрибунала и военно-следственной комиссии. Председателем комиссии был назначен Соколов, командиром ее роты – тов. Супольников28. Судя по всему, военно-следственная комиссия одновременно носила название судебно-юридического отдела штаба армии29. На заседании 1 октября 1918 г. штат трибунала был утвержден окончательно: секретарь, делопроизводитель, регистраторша, переписчица, машинистка, 3 следователя и 2 вестовых30. В задачи ревтрибунала ставилось укрепление дисциплины в рядах 2-й армии, повышение ее уровня, борьба с нарушением порядка, субординации и уголовными преступлениями. Так, 1 октября на совещании РВС было заслушано дело о грабежах трех красноармейцев Вятского Железного полка в д. Куршино. По приговору ревтрибунала они все были расстреляны с опубликованием решения в газете. Приказ подписали Шорин, Гусев, Соколов31.

Кроме трибунала политотделом армии стали создаваться товарищеские суды в полках. Так, газета «Борьба» сообщала, что в 3-м сводном полку для борьбы с пьянством коммунистами создана следственная комиссия из трех человек во главе с тов. Гуськовым32.

Недисциплинированность и уголовные поползновения в рядах армии, состоявшей из недавних партизанских отрядов, были распространены достаточно широко. Особенно не повезло Мамадышу: в конце сентября исполком сообщил в РВС о «полном разграблении населения города и массы крестьян» занявшим город кавалерийским полком. Начальник гарнизона Ф. А. Сулима-Грандовский добавил, что полк «учинил пьяный погром в городе население парализовано боится выйти на улицу награблено и увезено полком до 100 подвод народного имущества»33. Полк вывели из города, и порядок некоторое время обеспечивали 50 человек 1-го революционного полка. Такие случаи были и в других местах. Так, 3 октября в штаб сообщили, что ночью был арестован комендант Малмыжа Симонин за пьянство, угрозы оружием и «требования кокоток». Вместе с ним были арестованы уездный военком Рукавишников и командир Вятского коммунистического отряда Васильев. Исполком, представители военкома и политотдела штаба армии постановили Васильева за пьянство отправить в распоряжение губвоенкома. Симонина и Рукавишникова предполагалось отправить в распоряжение ревтрибунала штарма. Однако отряд интернационалистов освободил Симонина и взял его с собой, а за Рукавишникова вступился батальон 24-го Уральского полка, который требовал его освобождения. Лишь после строгой телеграммы РВС красноармейцы подчинились, и оба они остались под арестом34.

В связи с этими случаями 4 октября РВС издал приказ №71, в котором отметил: «Замечено, что некоторые части войск 2-й армии после занятия с боя городов, предаются беспощадному грабежу, пьянству и насилиям, наводя своим поведением террор на население. Такие позорные деяния не могут быть терпимыми, они подрывают авторитет Советской власти, марают честь и звание красноармейца, возбуждают против себя население». РВС пригрозил ревтрибуналом, а мародеров пообещал расстреливать на месте. Войска приказывалось из городов выводить в близлежащие деревни35. Конечно, данные меры не могли полностью прекратить такое поведение военных частей, но способствовали его сокращению.

Особую страницу наведения порядка в армии составил разгром 6 ноября 1918 г. 2-го мусульманского полка 4-й Петроградской дивизии. Состояние полка накануне боя было критическим. За два дня до отправки на фронт он получил пополнение в 1600 человек «из казанских мешочников», торговцев-татар, «живущих спекуляцией и привыкших смотреть на красную армию, как на врага»; часть из них, по утверждению следствия, «были в рядах белых во время нахождения в их руках Казани». Из 3008 чел. на отправку явилось 2170. Полк был плохо снабжен: имелось лишь 1484 разнородных винтовок, штыков «на 10%», с ружьями Гра и Винчестер никто не умел обращаться, а из 29 пулеметов часть была неисправна36. Предвестником катастрофы стали волнения еще в Казани, где при посадке в эшелоны произошла попытка бунта, подавленная броневиками. Настроения были пораженческими, новобранцы открыто говорили: «идем на убой, где перебили уже не один полк», «воюем со своими» и т.д. Даже для простых маршей приходилось заниматься бесконечными уговорами, а в разведку посылались плохо говорящие по-русски турки37.

Боевые действия вечером 6 ноября начались с атаки на деревни Старые Кены и Каменный. Авангард в составе 3-го батальона с пулеметами и взводом артиллерии при атаке Каменного спасовал перед огнем противника. Появление на фланге 5–6 кавалеристов, бросивших бомбы, вызвало панику; новобранцы бросились в тыл38. По словам командира полка В. А. Крупенникова, «все это произошло в 15–20 минут, бежали бегом и многие без оружия и патронных сумок». Командир 3-го батальона расстрелял двух паникеров, командир 9-й роты при попытке удержать людей был оглушен ударом лопаты. Артиллеристы, неудачно поставленные за боевыми порядками, были увлечены толпой и успели лишь снять с орудий замки и панорамы. К исходу дня от полка осталось не более 300 человек, а утром 7 ноября при обстреле и они сбежали39. Попытки поднять людей в контратаку провалились, хотя комиссар 3-го батальона пристрелил нескольких бегущих из цепи и одного уличенного в самостреле40. Всего зафиксировано 150 самострелов, а также случаи стрельбы по коман-дованию41. Полк потерял всю артиллерию, 90% винтовок, 21 пулемет и полностью разграбил обоз; его остатки были отправлены в тыл.

За это он был подвергнут суровому наказанию. По воспоминаниям бойца Низама Рахматуллина: «По прибытии в Сарапуль из разбежавшихся 2-го мусульманского полка были задержаны 75 человек, которые были доставлены в штаб т. Азина. Этим 75 человекам был сделан полевой суд, который приговорил их к расстрелу. Когда вывезли этих изменников расстреливать, в этот момент из штаба 2-й армии приехал ординарец с пакетом. В пакете был приказ инспектора армии т. Гимбицкого отменить расстрел по случаю Октябрьского торжества. Приказ начальника 2-й армии был выполнен, но по настоянию т. Азина изменщиков велел выстроиться и из 10 человек 1-го расстреливал»42.

Впрочем, воспоминания часто бывают ненадежны. В документах рисуется немного иная картина. 7 ноября 1918 года ревтрибунал приговорил к расстрелу 22 нижних чина полка. Причем в приложении сказано, что кандидаты на расстрел «выбраны [через] одного тридцатого». В тот же день, ссылаясь на годовщину революции, трибунал сам постановил ходатайствовать «о смягчении участи приговоренных». Однако обвинитель Новиков занял жесткую позицию, требуя судить всех как изменников. В своем заявлении он указывал: «я предусматриваю виновными всех... они… подорвали операцию Смоленскому полку... а посему я прошу судить без всякого снисхождения вынести приговор изменникам революции»43. Военный Совет 4-й дивизии потребовал от РВС-2 «выслать командный состав, а красноармейцев-татар оставить во 2-ой армии и послать, после применения суровых репрессий, отдельным отрядом в бой, имея в тылу их верный отряд с пулеметом»44. Однако тот поступил проще – распоряжением от 23 ноября полк был расформирован. Часть его вернули в Казань, остальные были распределены по полкам армии. Командный состав и материальная часть возвращались Военсовету 4-й дивизии45. Сколько было расстреляно и расстреляно ли вообще – из документов неясно. Попутно опровергнем одно заблуждение – вопреки часто приводимой в литературе информации, 2-й полк возглавлял не будущий участник Великой Отечественной войны и коллаборационист Иван Павлович Крупенников, а его однофамилец Василий Алексеевич Крупенников.

После взятия 7-8 ноября Ижевска и 12-14 ноября Воткинска развернулась новая волна террора – на сей раз против захваченных повстанцев. В этих городах были сформированы свои комиссии, считавшиеся отделениями ЧК при штабе 2-й армии. Власть перешла созданному по приказу РВС-2 Революционному гражданскому совету во главе с работником политотдела армии Д. Зориным. Им и политотделом были образованы совнархоз, комиссия по учету имущества бежавшей буржуазии, городские отделы и милиция, которая боролась с мародерством и грабежами в гарнизоне. 21 ноября начальник милиции Иосиф Большаков сообщил в Ревграждсовет, что красноармейцы самовольно отнимают у жителей вещи и даже скот. 27 ноября он опубликовал приказ, требующий прекратить грабежи, а расхищенное вернуть в Комиссию по учету имущества; уличенные передавались в ЧК46. Строгие методы действовали: в протоколах ЧК за ноябрь–декабрь отмечено немного военных нарушителей, большинство передано в ревтрибунал. Наказывались даже первые лица гарнизона. 21 ноября Захаров сообщил, что ЧК задержала за пьянство комендантов Ижевска Молчанова и Кузнецова. В январе 1919 г. под суд ревтрибунала попал и начальник гарнизона Северихин за частную вечеринку с несколькими рюмками спирта. Борьба с пьянством и самогоноварением велась и в окрестностях: 11 декабря Зорин направил в ЧК письмо о том, что в с. Мостовин-ском под Сарапулом военком Нетребин и делопроизводитель Сухих принуждают местных к варке кумышки, а спустя три дня обратился с этим напрямую к Азину47.

Но конечно, главная деятельность ЧК была посвящена наказанию участников восстания и других виновных лиц вплоть до смертной казни. Протоколы заседаний за ноябрь–декабрь 1918 г. показывают, что комиссия работала в формате почти ежедневных заседаний с предельно упрощенной процедурой: заслушивание дела (часто по группе лиц) и немедленное коллегиальное постановление. В ее состав входили председатель Н. Захаров, члены К. Домбровский, Н. Гуськов (следственный отдел), И. Посягин-Надинский (секретный отдел) и секретарь В. Лубнин. Всего за 9 ноября – 30 декабря 1918 г. ЧК рассмотрела дела 874 человек. К расстрелу были приговорены 228 человек (26%), отпущено 610 (70%), из них 134 дезертира из повстанческой армии и 86 отпущены единовременно 18 декабря ввиду «незначительности» обвинений. Еще 27 человек приговорены к иным наказаниям или переданы в другие органы (коммунистов часто отдавали в «партийный суд»), 20 дел отправлены на доследование.

Основной задачей было уничтожение активных участников восстания. Большой разницы между рядовым участием и конкретными актами насилия не делалось – «агитация против Советской власти» или служба солдатом у повстанцев наказывалась расстрелом так же, как убийства коммунистов, выдача их белым и шпионаж. Так, была расстреляна группа духовенства (священники В. Поспелов, А. Скарданицкий, М. Кибардин и дьякон М. Пикулев) и несколько агитаторов Прикомуча. К высшей мере приговаривались и отдельные красноармейцы за уголовные преступления – мародерство и дезорганизацию в армии.

Работа Комиссии отличалась скоростью и суровостью: практически все приговоры приводили в исполнение немедленно. В то же время более половины прошедших через ЧК были освобождены, что указывает на наличие формальной проверки. В протоколах встречаются формулировки об освобождении «ввиду отсутствия вины», «ввиду недоказанности вины», «ввиду отсутствия веских улик». Отмечены случаи, когда служившие у повстанцев старались облегчить участь арестованных коммунистов, за что ЧК освобождала их без дальнейшего разбирательства. Милиционер Д. П. Вилков рассказывал в ЧК Захарову о своих усилиях по освобождению товарищей из-под ареста; тот поверил и отпустил его за документами. Спешность рассмотрения объяснялась огромным количеством арестованных: Вилков упоминал, что в первые дни после прихода красных в Совете содержалось около 500 человек48. 12 ноября арестованные Ижевска передали в ЧК декларацию о лояльности советской власти, подписанную 294 человеками; практически ни одно из этих имен в протоколах не упоминается – вероятно, они были отпущены.

К сожалению, о работе Ижевской ЧК в последующие месяцы информации меньше, хотя она должна была быть напряженной: в городе оставалось много сочувствующих повстанцам. При обысках регулярно находили оружие. Произошло несколько крупных пожаров с подозрением на поджог: 27 ноября сгорел сарай с сеном, конюшни и склад на фабрике Петрова, ззатем был пожар, а 5 января 1919 г. загорелась вагоностроительная мастерская. ЧК пришлось усиливать патрули49. РВС потребовал от членов Ревграждсовета под личной ответственностью принять меры к прекращению пожаров.

Впрочем, 25 декабря глава Ижевского Совета Шапошников сообщил, что пожары вызваны, скорее всего, неосторожностью, и отметил, что вскоре будет сформирован народный суд, что разгрузит работу Ревсовета и ЧК50.

За этот период в следственном производстве было рассмотрено 346 из 356 дел. Общее число арестованных составило 538 человек: освобождено 408 (75,8%), расстреляно 108 (20,1%), под стражей оставалось 22 человека. Отчет «по уезду» добавляет еще 50 арестованных, из которых расстреляно 16. Оперативный отдел провел 58 обысков и 92 ареста, взыскал контрибуций на 443 232 рубля. Секретный отдел занимался политическим сыском: составлял списки эсеров и меньшевиков, установил слежку, пытался создать «подпольную организацию». Штат Воткинской ЧК насчитывал 53 человека во главе с председателем В. Линдеманом. Было выдано 4710 пропусков на выезд и 290 на ночное хождение, велся учет бежавших с белыми (357 человек), «перебежчиков из-за Камы» (27), баржевиков (357) и возвращающихся из плена (73). Деятельность ЧК получила полное одобрение: партийный комитет 10 января 1919 г. выразил благодарность за «очищение от врагов Советской власти» и признал работу «совершенно правильной и справедливой»51. В дальнейшем было еще несколько расстрелов – так, 1 февраля казнили 13 участников заговора бывших повстанцев и им сочувствующих. Документы ЧК достались в апреле 1919 г. колчаковцам. Как показывает рапорт начальника Воткинской милиции в МВД, к февралю ЧК было расстреляно 126 человек. Разбирательство шло аналогично Ижевску52.

Конечно, число репрессированных за участие в восстании не ограничивается этим. Кроме легальных расстрелов чекистами, были случаи самосуда. Бывший священник П. Н. Луппов вспоминал, что в Воткинске красноармейцы самовольно убили податного инспектора Н. И. Шкляева, священника Н. А. Чернышева и нескольких крестьян53. Азинец А. Калабухов упоминал о расстреле скрывавшегося офицера, который «получил приговор командования и кару революции». Другой ветеран тоже вспоминал: «Было много нами расстреляно белых офицеров оставшихся в Ижевском и шпионажа, который мог впоследствии вредить нашим военным частям»54. Но число подобных жертв, разумеется, определить уже невозможно. Можно только предполагать, что с нормализацией положения в городах такие случаи прекратились.

К концу 1918 г. размах репрессий пошел на спад. Помимо истощения контингента (большинство сочувствующих сбежали), определенную роль сыграла политика советской власти: 4 декабря Ревграждсовет объявил амнистию служащим, не принимавшим активного участия в восстании, с предложением вернуться к 20 декабря. В конце декабря Ижевская ЧК подверглась реорганизации: по предписанию Центральной фронтовой ЧК штаты сокращались, вооруженный карательный отряд уменьшался до 50 человек, арестные помещения сокращались до одного55. Тем не менее, вплоть до прихода колчаковцев сохранялись военный режим, власть ревкома, строгая цензура и эпизодичные репрессии (например, аресты среди эсеров-максималистов). Выборы в Ижевский Совет в декабре 1918 г., давшие почти половину мест эсерам-максималистам, были объявлены недействительными, что заставило партийные власти усилить работу по распространению своего влияния на заводе.

Проведенный анализ позволяет заключить, что красный террор в период ликвидации Ижевско-Воткинского восстания представлял собой не хаотическое насилие, а развивавшийся процесс, ставший частью стратегии военно-политического подавления. На фронтовой стадии преобладали внесудебные расстрелы пленных – тактика устрашения на уровне среднего командования. По мере стабилизации положения репрессии централизовались: Чрезвычайная следственная комиссия при штабе 2-й армии и местные ЧК в Ижевске и Воткинске стали главными органами внесудебной расправы, нацеленными на уничтожение активных участников восстания и оппозиционеров. Военно-революционный трибунал армии осуществлял дисциплинарные репрессии внутри войск. Статистика протоколов ЧК (расстрельные приговоры составляли значительную, но не подавляющую часть дел) свидетельствует о сочетании массового террора с элементами селективности. Динамика репрессий демонстрирует переход от фронтового насилия к бюрократизированной внесудебной юстиции. Террор стал инструментом не только военной победы, но и радикального политического переустройства региона.

Конечно, в рамках одной статьи невозможно охватить все многообразие репрессивных практик. Многие документы (о деятельности волостных ЧК и карательных экспедиций) до сих пор не введены в оборот. Автор надеется, что публикация послужит стимулом для новых архивных изысканий.