Культура наизнанку, или "Одесские рассказы" И.Бабеля

«Одесские рассказы» не случайно появились в печати одновременно с «Конармией». Как заметил Н.Л.Лейдерман: «Это два крыла одного художественного здания, объединенные... общей тревогой и болью - за судьбу отдельного человека и за судьбы целых народов, живущих в мире, где попираются вечные духовные ценности» [Лейдерман 2005: 89]. Но для нас важным оказывается и тот факт, что в том и в другом цикле речь идет о крушении традиционной еврейской культуры. Но если в «Конармии» разрушение идет извне, то в «Одесских рассказах» изнутри. Саморазрушение культуры ашкенази, спровоцированное политикой Империи, «чертой оседлости» стало той ниточкой, на которую «нанизываются» рассказы, образуя цикл.

Второе связующее звено цикла - Одесса. Город особой культуры, приморский город, извечно притягивавший маргиналов разных мастей, центр Гаскалы и, одновременно, традиционного иудаизма, родной город Бабеля. Большинство жителей Одессы - евреи, забитый лишенного собственного дома народ, издавна притесняемые властью. Самые кровавые погромы - в Одессе и ее пригородах, но и самые кровавые и удалые разбои - тоже в Одессе. Причем Бабель сознательно разделил: погромы - в «Конармии», разбои - в «Одесских рассказах». Поэтому на первый план в «Одесских рассказах» выходит не образ забитого, униженного сына колена Израилева, а образ еврея-крепыша, «налетчика и короля налетчиков», поправшего все мыслимые писаные и неписаные законы и своей культуры, и своего сообщества.

Бабель старательно строит топос Молдаванки - особого мира со своим менталитетом, своей системой ценностей и предубеждений. Хранитель истории и традиций Молдаванки Арье-Лейб - «гордый старик, живущий при покойниках». Он - синагогальный служка, который всегда считался у евреев некоей смесью юродства и мудрости. Арье-Лейб, с одной стороны, мудрец, философ, знающий как минимум Ка-диш, с другой стороны, он - изгой, наблюдающий чужую жизнь через призму законов кладбища. Более того, именно от Арье-Лейба автор узнает о том, кто первым нарек Беню королем. Здесь чувствуется явная отсылка к Ветхому Завету и, одновременно, пародия на него.

Шепелявый Мойсейка, короновавший Беню Крика (кстати, это не фамилия, а кличка, произошедшая вследствие оглушения слова «криг» - война, и очень точно характеризовавшая папашу Бени Менделя, «слывшего между биндюжников грубияном» [Бабель 1990: 124]) и забиравший лучшие места на кладбище - это пророк Моисей, только наоборот. Моисей, как известно, отличался косноязычием («Я тяжело говорю и косноязычен» [Исход: 4, 10]) и имел право короновать царей и назначать раввинов, следовательно, давать им «лучшие места» на этом свете, а бабелевский Мойсейка - «на том свете». В этом смысле, Арье-Лейб - сподвижник пророка-наоборот, летописец будней и праздников бандитского мира, выполняющий роль библейского скази-теля-наоборот. Поэтому речь его наполнена библейской напыщенностью и размеренностью, в его рассказ вплетаются едва ли не дословные цитаты из Библии и Агады, типа: «глупая старость жалка не менее, чем трусливая юность», «подкладка тяжелого кошелька сшита из слез», «свинья со свиньей не встречается, а человек с человеком встречается» и пр.

Образы бандитов, казалось бы, уподобляются образам библейских пророков и царей по их монументальности, красочности и значимости для мира Молдаванки: «Аристократы Молдаванки, они были затянуты в малиновые жилеты, их плечи охватывали рыжие пиджаки, а на мясистых ногах лопалась кожа цвета небесной лазури» («Король») [Бабель 1990: 123], «четыре человека подвели под гроб свои стальные плечи, с горящими глазами и выпяченной грудью зашагали вместе с членами общества приказчиков-евреев» («Как это...») [Бабель 1990: 135], «они ехали в лаковых экипажах, разодетые, как птицы колибри, в цветных пиджаках. Глаза их были выпучены, одна нога отставлена к подножке, и в стальной протянутой руке они держали букеты, завороченные в папиросную бумагу» («Отец») [Бабель 1990: 135] и пр. Однако, несмотря на некую монументальность, все персонажи Бабеля носят явно карикатурный, карнавальный характер, они чересчур яркие и чересчур экспансивные. Как летописец Молдаванки Мойсейка - «перевернутый» пророк, так и бандиты Молдаванки своеобразная пародия на библейские прототипы, отличавшиеся сдержанностью и величием.

Псевдо пророк, псевдо мудрец, псевдо герои - вот материал «Одесских рассказов», вот веселый плач по попранным ценностям многовековой культуры. Под стать им оказываются и псевдо великие дела, творимые Беней и его подручными в рамках псевдо карнавала. (Вряд ли можно согласиться с мнением, например И. Смирнова [Смирнов 1994: 203] или В.Вешнева [Вешнев 1924: 275], утверждавших, что Бабель поэтизирует бандитизм и насилие. Писатель ужасается делами своего героя, но сам мир, в котором существует Беня и его «коллеги», вывернут наизнанку, исковеркан. Поэтому и впечатление о «подвигах» Бени явно окрашено сатирическими тонами)

В каждом из рассказов цикла ощущение свободы, раскованности, праздника, на первый взгляд, доминирует: свадьба Бени, свадьба его сестры, торжественный выезд налетчиков в публичный дом, «сватовство» Каплуна к Баське, «обмывание» удачной сделки Любкой Казак и т.д. Бандиты раскрашены, как попугаи, в их руках «дружелюбные браунинги» и стреляют они в воздух, потому что «если не стрелять в воздух, то можно убить человека».

Однако не трудно заметить, что возвышение Крика строилось на чужих жизнях, на пренебрежении всеми законами, в том числе и своеобразным кодексом чести налетчиков. Первый «подвиг» Бени (поджог полицейского участка) доказал, что он - король. Отношение к официальной власти в Одессе всегда было негативным, поэтому поджог участка воспринимается всеми не как преступление, а как противостояние власти официальной, притесняющих евреев, власти неофициальной, символизирующей непокорность тех же самых евреев. В итоге король выступил против царя и победил.

Второй «подвиг» уже не может восприниматься так однозначно положительно. Со всех сторон налет на Тартаковского этически небезупречен. Беня сознательно нарушил неписанный кодекс бандитской Молдаванки, запрещающий грабить ограбленного, что и выделило Крика из гангстерской массы. Третий поступок Бени вообще трудно назвать «подвигом»: он женится на Баське из-за приданого и покровительства ее отца. Договор совершен у стен кладбища, в сакральном месте, правда, кладбище было русским. И эти «подвиги наизнанку» благословил Моисей-наизнанку.

Страшно то, что Беня нарушает Законы Талиона последовательно и сознательно. «Почитай отца твоего и матерь твою, как повелел тебе Господь» [Втор.: 5; 16], а Беня и Левка изуродовали собственного отца; «не убивай» [Втор.: 5; 17], но убит Мугинштейн, а потом и его убийца Савка Буцис; «не прелюбодействуй» [Втор.: 5; 18], однако Беня не чурается публичных женщин; «не кради» [Втор.: 5; 19]; «не желай... всего, что есть у ближнего твоего» [Втор.: 5; 21] - эти законы Беня вообще игнорирует.

Наверное, можно сказать, что отступничество одного человека от Закона, это еще не гибель Закона, лежащего в основе культуры еврея, но Бабель не случайно заканчивает цикл рассказом «Любка Казак». Нет в еврейской морали ничего страшнее, чем мать, бросившая свое дитя. Любка думает о сыне «как о прошлогоднем снеге». И старый еврей Цудечкис становится своеобразной заменой матери для маленького Давида. Интересно, что фамилия Любки Шнейвейс («Белоснежка») заменена на кличку - Казак. Нахрапом Любка берет все преграды в борьбе за контрабанду, даже материнство она променяла на деньги, отсюда и прозвище.

И, тем не менее, тема материнства и деторождения пронизывает рассказы Бабеля. Но сакральный смысл, заложенный в эти акты, теряет у Бабеля свою значимость, превращаясь в пародию. Во всех новеллах цикла образуются своеобразные пары. В «Короле» Двойра Крик, огромная и некрасивая и «щуплый мальчик»-муж. В «Как это делось в Одессе» тетя Песя и Тартаковский. В «Отце» Баська, «женщина исполинского роста», и Соломончик Каплун. В «Любке Казаке» огромная Любка и маленький Цудечкис. Только во второй новелле пары поменяны: Тартаковский - огромный, «ростом он был выше самого высокого городового в Одессе, а весу имел больше, чем самая толстая еврейка», а тетя Песя - маленькая сморщенная старушка. Эти пары составлены не случайно.

В еврействе одна из главных ценностей - мужское семя [Гачев 1998: 235]. Женщина не дает этому семени пропасть, поэтому в еврейской культуре характерно преклонение перед женщиной, отведение ей главной роли в процессе деторождения и выращивания ребенка. Поэтому многие женщины у Бабеля изображаются как самки, огромные, чересчур животные, например: «с одного бока тети Песи находились куриные торговки со Старого базара, а с другого бока находились почетные молочницы с Бугаевки, завороченные в оранжевые шали. Они топали ногами, как жандармы на параде в табельный день. От их широких бедер шел запах моря и молока» («Как это...») [Бабель 1990: 134-135], «беременные женщины сидели с ней рядом; груды холста ползли по ее раскоряченным могущественным коленям; беременные бабы наливались всякой всячиной, как коровье вымя наливается на пастбище розовым молоком весны...» («Отец») [Бабель 1990: 139] и пр.

Женщина в еврейской традиции - сосуд для мужского семени, земля. Но как только женщина оказывается неспособной к зачатию новой жизни, она теряет свои необъятные размеры. Так у Бабеля описана тетя Песя, хоронящая сына, и «восьмидесятилетняя Рейзл, традиционная, как свиток Торы, маленькая и горбатая» («Король») [Бабель 1990: 120].

Но, увы, огромная Двойра не способна к деторождению из-за базедовой болезни, и ее всего лишь сексуальной игрушкой становится муж («Одна только Двойра не собиралась спать. Обеими руками она подталкивала оробевшего мужа к дверям их брачной комнаты и смотрела на него плотоядно, как кошка, которая держит мышь во рту...» («Король») [Бабель 1990: 126]). Баська Грач не может иметь детей от Соломона Каплуна, потому что «грандиозная дама» мадам Каплун «не хочет» ее отца, Крик же свое семя расходует на проституток (причем русских). У Любки пропало молоко, ибо «дело» для нее оказалось важнее ребенка. Финалом рассказа «Отец» служит жуткая сцена, опошляющая сам акт совокупления и любви: «Парни тащили тогда девушек за ограды, и поцелуи раздавались на могильных плитах» («Ко- роль») [Бабель 1990: 146]. Самое святое и священное для еврейства попрано, разбито, опошлено.

Но, наверное, действительным финалом темы, которую поднимает в «Одесских рассказах» Бабель, стала новелла «Конец богадельни», которая формально в цикл не входит, но тесно к нему примыкает (она появилась в журнале «30 дней», 1932, № 1 с подзаголовком «Из одесских рассказов»). Именно в богадельне ютились юродивые и мудрецы, философы и поэты. Но еврейский мир истлел, саморазрушился, поэтому так легко удается Советской власти смести его. Расстрелян Фроим Грач, «истинный глава сорока тысяч одесских воров» [Бабель 1990: 258], печален конец у Бени Крика и всех, кто вместе с ним попирал законы рода, а финал всему - «невыразимо печальная дорога», которая вела в Одессе «от города к кладбищу» [Бабель 1990, 200]. Это плата за гибель и забвение Закона, за «культуру наоборот».